Апрель\15\22 ПТ

      Пять утра. Комната отца тонет в густой, почти осязаемой темноте. Здесь всегда царил стерильный минимализм: никаких лишних вещей, только функциональность и холодная эстетика.       Сейчас эта пустота кажется зловещей.       Я сижу на краю его огромной кровати, подтянув колени к подбородку. В ушах — наушники, в которых на минимальной громкости играет что-то меланхоличное, едва заглушающее тяжелое, прерывистое дыхание отца. Экран телефона слепит глаза, но я продолжаю механически листать ленту новостей.       Чикаго за окном замер в ожидании рассвета, скованный промозглым апрельским ветром. В мире всё по-прежнему неспокойно: заголовки кричат о затянувшемся кризисе, новых штаммах вируса, которые всё ещё терзают систему здравоохранения, и бесконечных политических распрях. Но для меня весь мир сейчас сжался до размеров этой тёмной спальни.       Ночь была адом. В три часа у него подскочила температура до тридцати девяти. Он метался в бреду, кожа горела, а каждый вдох давался ему с таким трудом, что у меня внутри всё сжималось от ужаса. Я металась между ванной и кроватью, меняла влажные повязки на лоб, пыталась влить в него хотя бы глоток воды. Его плечо, кое-как восстановившееся после операции, отзывалось на каждое движение тупой, изматывающей болью. Каждая мышца ныла, но сон… сон казался чем-то невозможным. Страх — лучший стимулятор. Я не могла позволить себе закрыть глаза, боясь, что пропущу момент, когда его дыхание станет ещё тише.       Сейчас он наконец закрыл глаза тяжёлым сном, а я сижу, чувствуя себя выжатой до капли. Моё состояние — это пограничная зона между бодрствованием и обмороком.       В 5:10 тишину квартиры разрезает резкий звонок в дверь. Я вздрагиваю так сильно, что телефон чуть не вылетает из рук. Сердце пускается в неистовый галоп, отдаваясь пульсацией в висках. Кто это может быть в такой час? Полиция? Скорая, которую я не вызывала?       Я бросаюсь в прихожую, едва не споткнувшись о край ковра. Пальцы дрожат, когда я поворачиваю замок.              На пороге стоит Стив.       Он выглядит так, будто сошёл с обложки журнала, который решили снимать после бурной вечеринки. Белая свободная рубашка расстегнута на пару пуговиц, классические брюки, а волосы, обычно безупречные, сейчас спутаны ветром. Он кажется странно живым на фоне моей серой реальности. Я же стою перед ним в том, в чём провожу свои пустые дни дома — в серой майке и мешковатых штанах с Hello Kitty.              Стив медленно скользит взглядом по мне, от макушки до босых ног. На его губах появляется слабая, почти нежная усмешка.       — Милые штанишки, — произносит он, и в его голосе слышится узнавание. Он помнит. Эту пижаму он подарил мне три года назад.       — Что-то случилось? — выдыхаю я, игнорируя колкость. Мой голос звучит хрипло, чуждо для меня самой. В голове крутится только одна мысль: откуда он здесь в пять утра, когда я едва держусь на ногах?       — Я пытался дозвониться Ричарду, но он не отвечал, — говорит Стив, внимательно изучая моё лицо. Его взгляд становится серьёзнее, он явно замечает мои покрасневшие глаза и бледность.       — Да, прости, эм… — я отступаю в сторону, пропуская его внутрь. Сэмми тут же вылетает из глубины коридора, радостно виляя хвостом и тыкаясь носом в ноги гостя. — Ему нехорошо… было не до телефона.       Я чувствую себя ужасно неловко. В квартире пахнет лекарствами и моим страхом.       — Насколько всё плохо? — спрашивает Стив, проходя в холл.       — Не знаю… — честно отвечаю я, прислоняясь к стене, потому что ноги начинают подкашиваться. — Температура была высокой, он задыхался. Сейчас вроде спит.       Стив на мгновение задумывается, бросая взгляд в сторону спальни отца.       — Значит, у тебя есть полчаса, чтобы собраться. Ты едешь со мной.       Я моргаю, пытаясь осознать сказанное.       — Встреча? Так рано?       — Я сам не ожидал, — он поправляет манжет рубашки. — И, знаешь, как-то строил другие планы на это утро, но обстоятельства изменились.       Я тяжело вздыхаю. Спорить нет сил, да и присутствие Стива почему-то притупляет острое чувство одиночества, в котором я варилась всю ночь.       — Ладно… Будешь кофе?       — Было бы славно, — он улыбается и начинает разуваться.       Мы проходим на кухню. Стив подхватывает Сэмми на руки, умело почёсывая его за ушком, отчего пёс довольно жмурится. Я же, собрав последние крохи воли, медленно достаю бокалы и включаю кофе машину. Руки не слушаются, звук работающего аппарата кажется оглушительным в утренней тишине.       — Хочешь, иди собирайся, я сам всё сделаю, — тихо предлагает он, наблюдая за моими заторможенными движениями.       — Ты справишься? — ляпаю я, даже не подумав, как это звучит.       Стив негромко усмехается, и в его глазах вспыхивает привычный огонек.       — Я уже взрослый мальчик, Ари. Как-нибудь разберусь.       — Спасибо, — я коротко киваю и, едва переставляя ноги, плетусь в свою комнату. У меня есть тридцать минут, чтобы превратиться из призрака в этих нелепых штанах в человека, способного выйти в мир.       Я захожу в свою комнату и плотно прикрываю дверь, словно пытаясь отсечь весь тот липкий ужас прошедшей ночи. Первым делом — переодеться. Нам предстоит встреча, а значит, я не могу позволить себе выглядеть разбитой девчонкой в пижаме с мультяшным принтом.       Из шкафа я выуживаю, пожалуй, единственную вещь, которая здесь уместна и осталась чистой — черное платье. Не знаю, зачем я вообще засунула его в сумку, когда переезжала к отцу, но интуиция, видимо, не подвела. Следом находятся черные капроновые колготки. Натянуть их — целое испытание. Пальцы не слушаются, в висках стреляет при каждом резком движении, а сил нет даже на то, чтобы просто стоять ровно.       Сажусь за стол и достаю косметичку. Каждое движение кажется каторгой. Глядя в зеркало, я вижу незнакомку с серым лицом и залегшими тенями под глазами. Глаза то и дело закрываются, мозг умоляет о подушке, но я заставляю себя бодрствовать. Тон, консилер, немного туши — я буквально «леплю» из себя человека, подходящего для деловой среды. Через двадцать минут я готова. Оставляя в спальне полнейший беспорядок — брошенную пижаму и разбросанную косметику — я хватаю телефон и выхожу, закрывая дверь в свой личный мрак.       Я замираю на пороге, чувствуя, как этот короткий момент тишины на кухне, пронизанный запахом свежесваренного кофе, немного возвращает меня к жизни. Стив сидит за столом, а на его коленях, свернувшись калачиком, безмятежно спит Сэмми. Одной рукой Стив лениво поглаживает пса по макушке, а другой листает что-то в телефоне. Сэмми всегда обожал Стива, и это доверие животного сейчас кажется мне самым честным подтверждением того, что я не одна. Уголки губ невольно ползут вверх, и этот мимолетный проблеск тепла дает мне новый прилив сил. Я медленно подхожу к столу, чувствуя, как платье немного стесняет движения, напоминая о том, что сегодняшний день требует от меня совсем другой игры.       — Отлично выглядишь, — Стив отрывается от телефона и переводит взгляд на меня. В его глазах читается одобрение, смешанное с вниманием, от которого не спрятаться. — Есть еще немного времени, присядь.       — Спасибо, — снова благодарю я, опускаясь на стул рядом с ним.       Я обхватываю горячую кружку обеими руками, надеясь, что их тепло утихомирит мелкую дрожь в пальцах.       — Как ты? — спрашивает он, не сводя с меня глаз.       — Мм? — я поднимаю на него взгляд, делая первый осторожный глоток. Кофе крепкий, почти горький, именно то, что нужно, чтобы окончательно открыть глаза.       — Как ты себя чувствуешь? — повторяет он настойчивее.       — Нормально, — бросаю я, пытаясь выстроить стену, за которой можно спрятать свою изможденность.       — Ария… — его голос звучит вкрадчиво, почти предупреждающе. — Не пытайся скрывать от меня правду. У тебя же на лице всё написано.       Я не выдерживаю и тихо фыркаю, опуская глаза в кружку.       — Раз написано, ты сам понимаешь, как я.       — Я хочу услышать это от тебя.       Я делаю глубокий вдох, стараясь не расплескать содержимое кружки. Я сдуваюсь. Сопротивляться его прямолинейности сейчас выше моих возможностей. — Тяжело… — признаюсь я, глядя в темную глубину кофе.       — Ночью отцу резко стало плохо, он позвал меня… а дальше всё было как в тумане. Я так устала, Стив.       Он аккуратно спускает сонную собаку на пол и подходит ко мне. Его рука ложится на моё плечо — уверенно, тепло, заземляюще. Я не отстраняюсь, наоборот, невольно подаюсь навстречу этому теплу.       — Ты сильная, Ари, — шепчет он, и в его голосе нет обычной иронии. — Всё будет хорошо.       — Надеюсь. Правда… Я так испугалась за него, — голос предательски дрожит.       — Ты молодец, что помогаешь ему, — Стив слегка сжимает мое плечо.       Я поворачиваюсь к нему, вглядываясь в его лицо, пытаясь понять, что именно заставляет его быть здесь в такую рань.       — Ты правда так думаешь?       — Конечно. Ты всегда старалась для него.       Я чувствую, как подкатывает ком к горлу и утыкаюсь лбом ему в живот, просто чтобы не видеть этот мир, который требует от меня быть стойкой. Он начинает поглаживать меня по волосам. Так нежно, так… по-старому. Это движение выбивает почву из-под ног, в горле встает ком, и мне до боли хочется расплакаться прямо здесь, в его белую рубашку.       — Стив… — шепчу я, не зная, что именно хочу сказать.       — И как давно он так себя чувствует? — спрашивает он, возвращая нас в реальность.       — Пару дней назад ему было плохо. Температура была, но не такая высокая, и он не выглядел таким измученным, — я прикрываю глаза, вспоминая последние дни.       — Вы не обращались к врачу?       — Нет… Папа не хотел беспокоиться, сказал, что просто простудился.       — Возможно, — Стив делает паузу. — Но если температура так выросла… Думаю, стоит провериться.       — Да, возможно… Просто он не жаловался до этого… — я чувствую себя виноватой, словно я что-то упустила.       — Съездим на следующей неделе, я помогу, — обещает он.       — Не нужно, я справлюсь, — машинально отмахиваюсь я.       — У меня есть машина, да и думаю, Ричард послушает мой совет.       Я поднимаю на него взгляд, всё ещё прижимаясь к его рубашке.       — Почему ты помогаешь?       Стив делает шаг назад и, бережно обхватив ладонями моё лицо, поправляет выбившуюся прядь волос. Его пальцы на секунду задерживаются на моей щеке.       — Несмотря на наши отношения, вы не чужие мне люди. Да и Рич — лучший друг моего отца, я обязан помогать.       — Но…       — Без «но», Ари, — он слабо улыбается, и в этой улыбке больше честности, чем во всех его словах. — Ты давно не спала, да?       — Угу, — только и могу выдавить я.       — Вытерпишь пару часов?       — Конечно, — отвечаю я, уже не сомневаясь. Теперь, когда он здесь, всё кажется чуть более выполнимым.       — Тогда пойдем, пора ехать.       Дорога до офиса заняла не больше десяти минут. В салоне его машины пахло кожей и дорогим парфюмом, а за окном проносился просыпающийся Чикаго. Стив не тратил время на пустые разговоры. Пока он вел машину, он четко и по делу вводил меня в курс дела.       Виновниками этого раннего визита оказались клиенты из Невады — владельцы крупной сети малых предприятий, которые прилетели в город ради сотрудничества с финансово-аналитической компанией моего отца и отца Стивена. Он чеканил слова: что именно они хотят, какие расценки мы предлагаем, в чём заключаются риски и каковы условия долгосрочного контракта. Информация влетала в мою голову тяжелыми свинцовыми пулями. Я пыталась запомнить всё, цепляясь за каждое слово, понимая, что в этой игре мне нельзя быть просто балластом.       Без десяти шесть мы уже поднимались в лифте к конференц-залу. В зеркальной поверхности кабины я увидела свое отражение: бледная, с лихорадочным блеском в глазах, но в этом черном платье я выглядела достаточно строго, чтобы сойти за часть его команды.       В шесть ровно двери распахнулись, и вошли они. Три бородатых мужика из Невады, от которых за версту веяло самоуверенностью и запахом крепкого табака.       Переговоры превратились в изматывающий марафон. Клиенты оказались настоящей занозой в заднице. Они переспрашивали по пять раз одно и то же, придирались к каждой запятой и, казалось, специально затягивали процесс.       Стивен преобразился в ту же секунду, как сел в кресло во главе стола. Это был не тот Стив, который полчаса назад гладил Сэмми и поил меня кофе. Сейчас передо мной была акула бизнеса. Холодный, расчетливый, с безупречной дикцией и стальным взглядом. Он разжевывал им пункты договора, как маленьким детям, но делал это с таким достоинством и авторитетом, что возражать ему было физически сложно. Его профессионализм поражал: он помнил каждую цифру, каждый подпункт за прошлый квартал.       Я чувствовала, как внутри меня нарастает гул от недосыпа, голова начинала кружиться, но я давила это состояние железным усилием воли. Когда один из «невадцев» попытался продавить нас по расценкам за аналитику рисков, я почувствовала, что пришло моё время.       — Господа, — мой голос прозвучал неожиданно твёрдо, хотя в ушах всё ещё стоял шум. — Если вы обратите внимание на четвертый пункт приложения, то увидите, что компания берёт на себя не только сбор данных, но и полное сопровождение в налоговых спорах. Это не те условия, которые можно обсуждать в сторону уменьшения.       Я включилась в процесс на полную мощность. Воспоминания о бесконечных объяснениях отца и наставлениях Стива всплывали в мозгу нужными фрагментами. Иногда мне приходилось звучать более дипломатично, а иногда — почти повышать голос, чтобы перебить их нудное ворчание. Я отстаивала права компании так, будто от этого зависела моя жизнь.       В какой-то момент один из клиентов посмотрел на меня с явным скепсисом, пытаясь сбить с толку сложным вопросом о маржинальности малых бизнесов в их секторе. У меня на мгновение потемнело в глазах от усталости, но я вцепилась пальцами в край стола под скатертью так сильно, что ногти впились в ладони. Боль отрезвила. Я выдала ответ, основываясь на том, что Стив рассказывал в машине, и добавила каплю того, что слышала от отца за ужинами.       Я видела, как Стив на мгновение скосил на меня взгляд. В его глазах не было удивления — только едва заметное одобрение. Это придало мне сил.       Целый час мы обсасывали каждый подпункт. Я чувствовала себя канатоходцем над пропастью: одно неверное слово, один пробел в знаниях — и я бы сорвалась, показав свою некомпетентность. Но я держалась. Я использовала весь свой профессиональный арсенал, всю ту выдержку, которой научилась за годы. Мои знания в этой специфической финансовой сфере были поверхностными, но я компенсировала это напором и логикой.       К семи часам утра, когда договор был наконец подписан, я ощутила, что по спине струится холодный пот. Эмоции выгорели, осталась только звенящая пустота. Я смотрела на Стива — он всё ещё выглядел безупречно, хотя я знала, что он тоже не спал нормально. Его способность сохранять это «акулье» спокойствие в любой ситуации вызывала у меня смесь восхищения и зависти.       Когда клиенты наконец покинули зал, я просто откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Перед веками всё еще плавали цифры и бородатые лица из Невады. Я выложилась на все сто, и, кажется, впервые за долгое время по-настоящему соответствовала тому уровню, которого от меня требовала эта фамилия и этот город.       — Жива? — Стив небрежно опирается бедром о край стола, скрещивая руки на груди. Его голос вырывает меня из вязкого оцепенения.       — Ага, — усмехаюсь я, чувствуя, как лицо стянуло от засохшей косметики и усталости. — Вроде бы.       — Ты умница, — он улыбается, и в этой улыбке нет ни грамма того холодного «акулы-бизнесмена», что сидел здесь минуту назад.       Я медленно окидываю его взглядом снизу вверх, задерживаясь на расслабленной позе.       — Как необычно слышать от тебя похвалу так часто за один день.       — За последние почти два часа, — поправляет он с той самой саркастичной ноткой, которую я знаю слишком хорошо.       — Тем более, — фыркаю я, с трудом разворачиваясь на офисном стуле к панорамным окнам.       Семь утра. Чикаго окончательно проснулся и выплеснул на улицы миллионы людей. Мичиган-авеню внизу бурлит, превратившись в оживленный муравейник.       — И куда они все идут… — цокаю я языком. Мысли путаются, превращаясь в неразборчивый гул.       — Туда, откуда мы уходим, — отвечает Стив прямо над моим ухом. Я даже не заметила, что произнесла вопрос вслух. — Пошли.       — Куда? — я вновь разворачиваюсь к нему, вцепившись в подлокотники, чтобы просто удержать равновесие.       — Увидишь, — ухмыляется он, подхватывая мою сумку.       Я собираю остатки сил в кулак и заставляю себя встать. Колени подрагивают, но я иду за ним, стараясь не отставать. Как только мы выходим из кондиционированной прохлады офиса на улицу, Чикаго встречает нас резким, колючим апрельским ветром. Я невольно ёжусь, обхватывая себя руками, но в следующую секунду на мои плечи ложится тяжелое, тёплое пальто, пахнущее Стивом.       Я замираю на месте, глядя на него во все глаза. Растерянность накрывает с головой.       — Что ты делаешь?       — А ты хочешь замерзнуть? — он усмехается, поправляя воротник пальто на мне. — Пошли.       — Стив… я думала… — начинаю я, пытаясь выстроить в голове хоть какую-то логическую цепочку. Но мозг отказывается работать. Внутри меня — абсолютный хаос.       — Прекрати думать, — он перебивает меня и вдруг берет за руку. Так уверенно, так по-свойски, будто не было этих двух лет тишины, боли и взаимных упреков.       — Далеко нам? — это единственное, на что меня хватает.       — Минут пять, может, чуточку больше.       Мы идем по восточной 43-й. Его пальцы крепко сжимают мою ладонь, и я иду за ним, как на буксире. Я не понимаю, что происходит. Весь этот день и эта бесконечная ночь слились в один сюрреалистичный кадр. Мы расстались два года назад. А при каждой встрече лишь натягивали канат, соревнуясь, кто больнее ударит, кто сильнее заденет старые мозоли. Каждое случайное столкновение было пропитано напряжением и невысказанными обидами. А теперь… теперь я просто позволяю ему вести себя через город. Почему я не вырываю руку? Почему я так безоговорочно следую за ним, когда должна была поймать такси и умчаться обратно к отцу?       — Стив! — я резко отдергиваю руку, словно только сейчас очнулась и осознала, где нахожусь, и кто рядом со мной. Реальность бьёт наотмашь.       — М? — он останавливается возле какого-то небольшого заведения с винтажной вывеской и ухмыляется, глядя на мою реакцию.       — Что ты творишь? — мой голос звучит слишком грубо, почти надломлено. Я пытаюсь вернуть себе контроль над ситуацией.       — Беру всё в свои руки, — просто отвечает он, не отводя взгляда.       — Я не понимаю… — я теряюсь, отступая на шаг. Пальто сползает с плеча, и я нервно его поправляю. — Стивен… Мы уже сошлись на том, что нам не быть друзьями. Помнишь? Мы всё это обсудили.       — Но мы стали коллегами, — он делает шаг навстречу, сокращая дистанцию, — и я просто зову тебя на завтрак.       — Что? — я смотрю на него в полном недоумении. — Коллеги? Да, возможно, но это временно. Только из-за уважения к моему отцу и компании. Не больше.       — Считай, что так, — он не спорит.       Стив открывает дверь заведения, колокольчик над входом весело звенит, пропуская внутрь запах свежей выпечки и жареного бекона. Он делает приглашающий жест, пропуская меня вперед.       Я шумно вздыхаю, понимая, что в моем нынешнем состоянии — когда мир качается перед глазами от недосыпа — спорить с его непробиваемым спокойствием просто бесполезно. Я захожу внутрь, чувствуя, как его присутствие за спиной снова лишает меня всякой брони.       Я сажусь за свободный столик в самом углу кофейни Sip & Savor. Стив оставляет меня, направляясь к кассе. Я провожаю его взглядом, и в груди становится тесно. Смотрю на его спину, на черные волосы, прикрывающие шею, на то, как он непринужденно переговаривается с девушкой-бариста, мягко улыбаясь ей.       В глубине души я понимаю — я проиграла эту битву с самой собой. Как бы сильно я ни убеждала себя всё это время в обратном, как бы ни пыталась вытравить его из памяти, стереть нас, я скучала. Дико, до боли в ребрах. И именно сейчас мне горько находиться здесь. Сидеть и дожидаться его — это медленная пытка.       Я никогда не смогу быть его другом. Никогда не смогу смотреть на него как на простого знакомого или коллегу. Каждое его движение, каждый жест буквально рвёт моё сердце на куски, а он… он словно не замечает этой бойни внутри меня. Я искренне не понимаю, о чём он думает. Как он может так спокойно смотреть мне в глаза? Как может так легко болтать о какой-то фигне, когда между нами целое кладбище невысказанных слов? Видимо, он действительно больше ничего не чувствует. Время — жестокая штука, люди забывают свою любовь, перешагивают через неё и идут дальше. А я застряла.       Стив возвращается, держа две большие кружки какао с горой маршмеллоу. Он ставит одну прямо передо мной и садится напротив.       — Ария? — его голос вытесняет меня из собственного ада.       Я вздрагиваю и перевожу взгляд на кружку. Маленькие белые зефирки, наваленные кучкой на взбитые сливки… Этот вид мгновенно уносит меня назад, в нашу поездку. Мы были счастливы. Мы выбирались за город, заходили в крошечные забегаловки и пили такое же какао, смеясь и строя планы.       А потом картинка меняется. Я вспоминаю, как мы начали отдаляться. Как прогулки вдвоём стали редкостью. Как он возвращался с работы и тут же зарывался в ноутбук, погружаясь в другие дела. Я сидела на диване, смотрела на его профиль и чувствовала такое оглушительное одиночество, что оно душило. Помню, как специально уходила гулять с Сэмом до его прихода, чтобы не мозолить ему глаза. Как возвращалась с тусовок далеко за полночь, когда Стив уже спал, лишь бы не сталкиваться с этой холодной тишиной между нами.       — Ария, — вновь зовет он, всматриваясь в моё лицо. — Ты чего?       Я поднимаю на него глаза и чувствую, что их дико печёт. Слезы скопились у самых ресниц, готовые вырваться наружу.       — Ничего, — я быстро вытираю глаза тыльной стороной ладони и отворачиваюсь к окну, кусая губы.       Я делаю глубокий вдох, глядя, как Стив совершенно спокойно закидывает в рот одну зефирку. Эта его легкость сводит меня с ума.       Внутри меня всё кричит. Я не понимаю, что он делает. Зачем этот какао? Зачем эти обрывки воспоминаний, которые он воскрешает так небрежно, будто перелистывает старую газету? Он ведёт себя так, словно между нами не было той кровавой бойни, которую мы называли расставанием. Словно не было тех месяцев, когда я медленно умирала от тишины.       В какой-то момент я поймала себя на жуткой мысли: а не схожу ли я с ума? Может, это я всё преувеличиваю? Может, это только я храню в себе этот яд, а для него это была просто… глава? Неужели можно вот так просто вычеркнуть человека, с которым делил завтраки, планы и сны, и через два года сидеть напротив, обсуждая рабочие контракты?       Я смотрю на свои дрожащие руки и чувствую укол жгучего сомнения в самой себе. Может, я действительно слишком «сложная», как он когда-то намекал? Слишком эмоциональная, слишком зацикленная?       Перед глазами вдруг всплыпает лицо Харли. Вспоминаются наши безумные ночи, пропитанные алкоголем и адреналином. С Харли всё просто — это затяжной прыжок с обрыва. Я убеждаю себя, что мне тоже можно. Можно не чувствовать. Можно заменять привязанность кайфом, а любовь — временным помешательством. Я отчаянно пытаюсь стать такой же, как Стив — функциональной, холодной, способной оставить прошлое в прошлом. С Харли я играю в эту «новую Арию», которая смеется в лицо опасности и не помнит, что было вчера.       Но сейчас, сидя здесь, я понимаю, какой это самообман. Я прыгаю с этого обрыва, надеясь разбиться и ничего не чувствовать, но вместо этого каждый раз приземляюсь обратно в ту же точку. Я не стала как Стив. Я не научилась забывать.       — Ты слишком глубоко ушла в себя, Ари, — Стив легонько стучит пальцем по столу, возвращая меня в реальность. — О чём ты думаешь?       Я смотрю на него, и на мгновение мне хочется сорваться. Спросить: «Как ты это делаешь? Как ты можешь сидеть здесь и улыбаться мне, зная, что ты со мной сделал?» Но я лишь плотнее закутываюсь в его пальто, которое всё еще хранит его тепло, и это предательское ощущение уюта бесит меня больше всего на свете.       — Думаю о том, что люди — странные существа, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Одни умеют сжигать мосты и даже не оборачиваться на пепел, а другие… другие просто стоят на берегу и ждут, когда ветер стихнет.       Стив на мгновение замирает, его взгляд становится слишком понимающим. На секунду мне кажется, что я попала в цель, что под этой маской «взрослого мальчика» что-то дрогнуло.       — Пепел пачкает руки, Ария, — негромко произносит он, и в его голосе сквозит странная жесткость. — Проще сразу пойти в душ и всё смыть.       Я горько усмехаюсь. Вот он — его метод. Смыть, забыть, заменить. А я всё еще сижу здесь, в его пальто, пахнущая его парфюмом, и ненавижу себя за то, что этот запах до сих пор кажется мне единственным безопасным местом в этом огромном, холодном Чикаго.       — Ричард бы тобой гордился сегодня, — повторяет он, словно закрывая тему моих самокопаний.       — Ты так считаешь? — удивляюсь я.       — Определенно. А как ты прикрикнула на этого Брэда… Держалась просто профессионально.       — Ой, да прекрати, — я натянуто улыбаюсь, чувствуя, как внутри всё переворачивается.       Удивительно, как мастерски он умеет возвращать меня на поверхность, когда я начинаю тонуть в своих противоречиях. Он просто не даёт мне в них захлебнуться — не потому, что спасает, а потому, что ему, кажется, было неудобно смотреть на мой шторм. Или я снова ошибаюсь? В этом и есть моя главная проблема: рядом со Стивом я перестаю доверять даже собственным чувствам.       Я наконец-то отпиваю свое какао. Горячая жидкость обжигает язык, а сладость маршмеллоу на мгновение заземляет, заставляя все лишние мысли отступить в небытие. Мне просто хочется побыть здесь и сейчас, без этой разъедающей грусти и фантомных болей.       — Какие планы на день? — спрашивает Стив, вертя в пальцах ложечку.       — Не знаю, — усмехаюсь я, глядя на то, как пар поднимается над кружкой. — Честно, я не хочу ничего… Просто вернуться домой и побыть в тишине.       — Тишина давит, Ари, — роняет он, внимательно наблюдая за моей реакцией.       — И это говоришь мне ты? — я искренне удивляюсь, вскидывая брови. Человек-контроль, человек-работа вдруг рассуждает о давлении тишины.       — Конечно. Ведь я всегда дарю тебе свои мудрые мысли, — в его голосе снова этот знакомый самодовольный тон, но сейчас он не бесит.       — Ага, — киваю я, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке. — Даже если они не нужны, они всплывают в самый неподходящий момент. Как спам в почте.       — Значит, я делаю это не зря, — он улыбается, и в уголках его глаз собираются мелкие лучики.       В следующую минуту движение у барной стойки отвлекает меня. Группа официантов собирается вместе, о чем-то перешептываясь, что приковывает не только мой взгляд, но и внимание других посетителей. Они разворачиваются и начинают идти в нашу сторону. Тот, что в центре, держит в руках небольшой чизкейк с одинокой, ярко горящей свечой.       По мере приближения они начинают петь «С днем рождения, Ария». Весь зал оборачивается, кто-то начинает хлопать в такт. Официанты останавливаются у нашего столика, допевая финальные аккорды, и к ним внезапно присоединяется Стивен. Его голос звучит низко и уверенно.       — С днем рождения, солнышко, — произносит он, когда песня стихает.       — Спасибо, — бормочу я, чувствуя, как щеки заливает густой румянец. Я киваю официантам, они говорят мне какие-то теплые слова, желают удачного дня и разбегаются по своим делам, оставляя нас в коконе из запаха карамели и воска.       — Загадывай желание, — наставляет Стивен, пододвигая тарелку ближе ко мне.       Я смотрю на пляшущий огонек свечи и замираю. Желание? В голове абсолютный вакуум. Я ведь и правда… я совсем забыла. Из-за этой страшной ночи, из-за лихорадки отца, из-за цифр в контрактах Невады всё смешалось. У меня было стойкое ощущение, что 15 апреля ещё не наступило, что мы всё еще где-то в бесконечном «вчера».       На самом деле, я никогда не любила этот праздник. В нём всегда было слишком много ожиданий, которые редко оправдывались. А в этом году, хоть мне и исполняется двадцать один — возраст, который все считают чертовым порогом взрослости — я совсем не жаждала, и не хотела ничего отмечать. Я просто забила на это. Слишком много событий, слишком много всего, слишком много боли.       Я закрываю глаза. Единственное, что приходит в голову — чтобы всё наконец наладилось. Чтобы отец поправился, чтобы его плечо перестало ныть, чтобы внутри стало хоть капельку спокойнее.       Я задуваю свечку. Тонкая струйка дыма поднимается к потолку.       — Ты же не думала, что я забыл? — спрашивает Стив, внимательно изучая мое лицо.       — Честно? Я и сама забыла, — я улыбаюсь, и эта улыбка выходит на удивление искренней.       — Это в твоем стиле, — усмехается он.       — Неправда, — цокаю я, пытаясь сохранить серьезное лицо, хотя внутри всё предательски тает.       — Ох, простите, миледи, что задел ваши чувства, — он шутливо склоняет голову, и в этом жесте столько старого, знакомого Стива, что я на мгновение забываю, как дышать.       Не знаю, сколько времени мы провели здесь, за этим маленьким столиком. Мы ели мой чизкейк — один на двоих, как когда-то, — и просто болтали. Ни о чем масштабном. Мы не вскрывали старые раны, не обсуждали наши чувства и не кидали друг в друга колкости, от которых потом чешется сердце. Мы просто обсуждали книги, как делали это ещё в школьные времена, споря о финалах и персонажах. Обсуждали погоду: то, как Чикаго наконец-то расцвел после затяжной зимы, и то, каким невыносимо жарким обещает быть это лето.       В эти минуты мы не строили планы и не касались работы. Мы не были бывшими, не были друзьями и даже не были коллегами. Мы были просто двумя людьми, застрявшими в утреннем безвременье между бессонной ночью и неизбежным днем. Это было похоже на перемирие, временную зону безопасности, где никто никому ничего не должен.       Покончив с этим сахарным завтраком, мы дошли обратно до офиса, сели в его машину, и Стив довез меня до самого дома.       Когда машина остановилась у моего подъезда, в салоне на мгновение повисла тишина — уже не давящая, а какая-то задумчивая.       — Передавай Ричарду от меня пожелания скорейшей поправки, — напоследок сказал Стив, глядя на меня.       — Хорошо, — улыбаясь, ответила я. Я сняла с плеч его пальто, которое за это время стало казаться моей собственной кожей, и, коротко попрощавшись, побежала домой.       Отец всё еще спал, когда я вошла в квартиру. Тихий храп из его комнаты стал для меня лучшим подарком на день рождения — значит, кризис миновал, и ему стало легче. Я на цыпочках прошла в ванную, смыла макияж, глядя на свое бледное лицо, и с облегчением сбросила это официальное черное платье.       Запершись в своей комнате, я наконец-то позволила себе рухнуть на кровать. Сэмми тут же запрыгнул следом, устраиваясь под боком. Я уютно устроилась в обнимку с псом и телефоном, чувствуя, как усталость огромной мягкой волной накрывает меня с головой. 21 год. Не так я представляла себе этот день, но, закрывая глаза, я поймала себя на мысли, что этот странный завтрак был лучшим, что могло со мной случиться в это утро 15 апреля.       Я открываю глаза от резкого, оглушительного металлического грохота. Звук рикошетит от стен, вырывая меня из глубокого сна так бесцеремонно, что сердце начинает колотиться где-то в горле. Первым делом я нашариваю рукой пустоту на одеяле — Сэмми нет в комнате.       — Ну конечно, — выдавливаю я недовольно. Этот проказник наверняка задел что-то на кухне.       Я вскакиваю с кровати, едва не запутавшись в одеяле, и лечу на источник шума, готовая ругаться на пса. Но в дверях кухни замираю: вместо Сэмми меня встречает отец. Он копошится в верхних шкафах, гремя посудой.       — Пап? — выдыхаю я, прислонившись к косяку. Голос спросонья звучит хрипло.       — Дочка, ты уже проснулась? — он оборачивается ко мне, прижимая к себе глубокую миску.       — Да, я… — я перевожу взгляд на светящиеся цифры на духовке. 17:52. — Обалдеть. Я проспала почти девять часов!       — Это из-за меня, — вдруг произносит он, и его голос звучит так жалобно, что у меня колет в груди.       — Что? Нет, конечно! — я мгновенно оказываюсь рядом. — Пап, ты что такое говоришь? Ты был болен, я просто присматривала за тобой.       Я подхожу вплотную и прикладываю ладонь к его лбу. Кожа прохладная и сухая. Я внимательно вглядываюсь в его лицо: лихорадочный блеск исчез, дыхание ровное.       — Кстати, как ты себя чувствуешь? Тебе лучше?       — Да, — он мягко убирает мою руку и улыбается. — Я в полном порядке.       — Странно, — я искренне хмурюсь. Ещё утром он казался призраком самого себя, его колотило от жара, а сейчас он выглядит, пожалуй, здоровее и бодрее, чем я после девятичасового анабиоза.       — Твоя забота помогла, — усмехается он, продолжая возиться с миской.       — Пап, ну так не бывает. Ты точно в порядке? Не скрываешь?       — Да-да, говорю же. Всё хорошо, Ари.       Я шумно выдыхаю, чувствуя, как колоссальный груз ответственности за его жизнь наконец сползает с моих плеч, и опускаюсь на высокий барный стул. Тело всё еще ватное, в голове легкий туман.       — Милая, — отец отставляет посуду и серьезно смотрит на меня. — Как прошла встреча?       — Ты уже знаешь? — я удивленно вскидываю брови.       — Да, увидел пропущенные от Стивена, перезвонил ему. Он всё рассказал.       — Тогда ты знаешь, что всё прошло отлично. Хотя это было жутко нудно. Эти парни из Невады — те еще зануды.       — Вы отличная команда! — восклицает он, и в его глазах вспыхивает профессиональная гордость. — Это были одни из важнейших клиентов в этом квартале, и я безумно рад, что вы справились.       — Да что я-то… — я фыркаю, вертя в руках пустой стакан, стоящий на стойке. — Стив сделал большую часть работы. Он там был как акула.       — Он очень хвалил твои навыки, — папа лукаво прищуривается. — Ох! Чуть не забыл, подожди минутку.       Он оставляет меня одну и уходит вглубь квартиры. Я провожаю его взглядом. Он всё ещё передвигается медленно, осторожно. Хромота почти ушла, но я вижу по напряженным плечам, как ему неприятно наступать на полную стопу. Мой герой, всё пытается казаться сильнее, чем есть.       Я сижу в тишине, и мой взгляд лениво скользит по кухне, пока не замирает на обеденном столе. Там, в хрустальной вазе, стоит огромный, ослепительно белый букет лилий. Я инстинктивно встаю и подхожу к ним. Аромат — густой, сладкий, дурманящий — окутывает меня с ног до головы. Рядом лежит небольшая белая карточка. Я беру её дрожащими пальцами.

«Для той, что заслуживает звёзды и Луну, но у меня только этот букет…»

      Я перечитываю строчку трижды, чувствуя, как в горле встает ком. Переворачиваю картонку. На обороте — знакомый до боли почерк. Лаконичный, аккуратный, идеальный.

«С днём рождения. С.»

      Я не замечаю, как мои губы расплываются в дурацкой, беспомощной улыбке. Сжимаю открытку в руках, прижимая её к груди. Стив. Он выбрал лилии. Мои любимые. Я невольно начинаю считать кусты, касаясь их пальцами. Пятнадцать. Пятнадцать штук. В моей голове всплывает старый факт из какой-то статьи о языке цветов: символ привязанности и серьезных планов. Сердце пропускает удар.       — Уже заметила, дочка? — раздается голос отца. Я вздрагиваю и мгновенно прячу открытку за спину, как пойманный на месте преступления подросток.       — Такие красивые… — это всё, что я могу выдавить, пребывая в полном шоке.       — Ну, тогда моя очередь, — папа подходит ближе, и я вижу, что он прятал за спиной еще один букет. Яркие, сочные фиолетовые тюльпаны. — С днём рождения, милая!       Я принимаю цветы, и их весенний, свежий запах смешивается с тяжелым ароматом лилий.       — Вау! Пап! Спасибо! — я искренне восторгаюсь, утыкаясь носом в лепестки. — Где ты взял такие? Они просто невероятные.       — Это ещё не всё, — он улыбается, и в этой улыбке столько нежности, что мне хочется расплакаться. Он достает из кармана маленькую белую коробочку с узнаваемым логотипом: Vivienne Westwood.       — Пап… — шепчу я, не веря своим глазам. — Как ты узнал?       — Я же люблю тебя, дочка, — он протягивает мне подарок, забирая тюльпаны, чтобы освободить мои руки. — Кто ищет, тот всегда найдет.       Я открываю крышку. Внутри, на бархатной подложке, сияет кольцо из коллекции Warwick. Серебро, небесно-голубые камни, фирменная держава… То самое, которое месяцами пылилось в моей корзине в онлайн-магазине. Я мечтала о нем, но цена всегда казалась мне неоправданно высокой для простой прихоти.       — Пап, оно же… оно же безумно дорогое! — мой голос срывается.       — Для тебя, милая, мне не жалко никаких денег. Ты заслуживаешь лучшего.       Я крепко обнимаю его, игнорируя слабую боль в оперированном плече, утыкаюсь лицом в его домашнюю футболку.       — Спасибо… спасибо-спасибо-спасибо!       — С твоим днём, милая. Ты — моя главная гордость.       Я отстраняюсь и дрожащими руками достаю кольцо. Надеваю его на левую руку, на средний палец. Оно садится идеально, холодя кожу. Я смотрю на свою кисть: серебряное кольцо теперь соседствует с браслетом той же марки — подарком Мэтта на моё шестнадцатилетие. Эти вещи словно связывают моё прошлое и настоящее в одну тонкую, драгоценную нить.       — Пап… — я снова перевожу взгляд на лилии, и моя улыбка становится мягче.       — Да?       — А можно узнать… откуда здесь этот букет? — я киваю на вазу, стараясь, чтобы голос звучал буднично.       — Курьер прислал около часа назад. Ты спала так крепко, что я не решился тебя будить.       — А тебе не сказали, кто отправитель? — интересуюсь я, хотя открытка в моей руке за спиной дает исчерпывающий ответ.       — Нет, да я и не спрашивал. А что, есть идеи? — он смотрит на меня внимательно, и я вижу, что он заметил мою реакцию. Мою глупую, девическую улыбку, которую я так старательно пытаюсь скрыть.       — Да нет, — я мотаю скоро головой, чувствуя, как горят уши. — Ничего. Наверное, кто-то из знакомых.       После этого момента, пропитанного странным теплом и запахом лилий, мы с отцом решили устроить настоящий вечер лени. Заказали пиццу, и, пока курьер пробирался сквозь чикагские пробки, я быстро вывела Сэмми на улицу. Холодный вечерний воздух немного отрезвил меня, но как только я вернулась в квартиру, уют снова окутал меня с ног до головы. На улице окончательно стемнело, город зажегся миллионами огней, но мне впервые за долгое время не хотелось растворяться в этой суете. Я почти бегом вернулась обратно, в тепло нашей квартиры.       Мы устроились в гостиной. Папа выключил основной свет, оставив только мягкое сияние торшера, и достал тот самый огромный белый плед — мягкий, как облако. Включили его любимый мультфильм «Дорога на Эльдорадо». Пока мы ждали основную еду, папа успел наколдовать миску попкорна с карамелью. Сладкий, тягучий аромат заполнил всё пространство, вытесняя запах лекарств, который преследовал меня всю ночь.       Я залезла на диван, поджав под себя ноги, и прильнула к его здоровому плечу совсем, как в детстве. Моя голова идеально легла в знакомую ложбинку, и я почувствовала, как папа накрыл мои плечи краем пледа, другой рукой лениво поглаживая Сэмми. Мы смотрели на экран как завороженные, давали едкие комментарии героям и в шутку спорили, кто из них — Тулио или Мигель — больше влипнет в неприятности в следующей сцене.       В этот момент реальность вокруг меня начала плавиться. Прошлое бесцеремонно и нежно ворвалось в настоящее. Я вдруг отчетливо вспомнила те времена, когда Анжи — моя биологическая мать — с радостью «сбагривала» меня к отцу на каникулы. Тогда этот диван казался мне целым островом безопасности.       Мне показалось, что я совершила прыжок во времени. Мы устраивали бесконечные марафоны мультиков, ели всякую гадость и хохотали до икоты, сидя вот так же, в обнимку на этом диване.       Тогда всё было прозрачно. Моей самой большой проблемой было нежелание ложиться спать вовремя.       Я смотрела на яркие кадры на экране, а внутри меня всё сжималось от невыносимой, острой тоски. Сейчас между нами не было тайн — по крайней мере, так казалось со стороны, и на мгновение мне показалось, что последних лет просто не существовало. Как будто не существовало того тяжелого груза, что давит мне на плечи последние месяцы. Как будто не было той Арии, которая ночами пропадает в сомнительных компаниях, которая задыхается от собственных неразборчивых чувств и совершает один глупый поступок за другим, пытаясь заполнить внутреннюю пустоту. Не существовало моих страшных тайн, которые я прячу глубоко внутри. Не было моих срывов, не было Харли и того разрушительного образа жизни, в который я медленно соскальзывала. Не было той тяжелой боли в оперированном плече и давящего чувства вины за то, что я постоянно лгу единственному человеку, который любит меня безусловно.       В этом полумраке гостиной мой папочка выглядел совершенно здоровым и, что самое главное, по-настоящему счастливым. А я… я изо всех сил старалась соответствовать этой картинке. Я была его «маленькой любимой дочуркой», прилежной и заботливой.       Как же сильно я изменилась.       Та девочка из прошлого никогда бы не смогла так искусно лгать, глядя в самые родные глаза. Она не знала бы, что такое — чувствовать себя сломанной игрушкой, которую пытаются склеить красивыми подарками и дорогими кольцами. Я ощущала холод серебра на пальце и тяжесть открытки Стивена, которую успела спрятать в кармане куртки, и эти вещи казались мне уликами моей вины.       Я прижалась к отцу ещё крепче, вдыхая запах попкорна и его одеколона. Мне было безумно ценно это мгновение, эта иллюзия того, что у нас всё по-прежнему хорошо. Я любила его так сильно, что эта любовь причиняла боль. Именно поэтому я молчала. Именно поэтому я скрывала от него, как сильно моя жизнь катится под откос, как часто мне хочется просто исчезнуть. Я не могла позволить этой тьме коснуться его.       — Смотри, Ари, сейчас будет тот самый момент с броском! — папа тихо рассмеялся, и его грудная клетка мерно завибрировала под моей щекой.       — Да, пап, помню… — прошептала я, сглатывая ком в горле.       Я улыбнулась ему в ответ, чувствуя себя величайшей актрисой в мире. В этом маленьком Эльдорадо нашего дивана мы были в безопасности. И пока не раздался звонок курьера, я позволяла себе верить в то, что я всё еще та самая девочка, для которой весь мир — это просто дорога к приключениям, а не минное поле из ошибок и сожалений. Нас отвлекает резкий звонок в дверь.       — Ну, наконец-то! — возглашает отец, оживляясь и откладывая пустую миску из-под попкорна.       — Я открою, пап, сиди, — я подскакиваю с дивана, на ходу натягиваю домашние тапочки и бегу в прихожую.       Курьер протягивает две горячие, пахнущие базиликом и тестом коробки. Я быстро расплачиваюсь наличными, накидываю щедрые чаевые — сегодня у меня слишком хорошее настроение, чтобы жадничать, — и, заперев дверь, тащу добычу в гостиную. Оставив пиццу отцу, я спешу на кухню за ледяной пепси, стаканами и льдом.       — Холодная пепси — то, что нужно! — кричу я, балансируя с этим набором в руках.       — Ура! — ликует отец. Он уже разложил наш ужин на кофейном столике: одну гавайскую с ананасами для меня и огромную, сочащуюся соусом, с четырьмя видами мяса — для него.       — Боже, какая я голодная, — признаюсь я, с размаху плюхаясь на диван рядом с ним.       — Согласен! — поддакивает он, уже вытягивая первый кусок.       Мы снова включаем мультфильм, и комната наполняется звуками приключений Тулио и Мигеля вперемешку с нашим довольным жеванием.       — Приятного аппетита, милая, — желает он, хитро поглядывая на мой кусок.       — И тебе, папуль, — я притягиваю пиццу к себе и щедро кусаю.       Следующие пятнадцать минут мы сидим, громко жуя и радуясь, как маленькие дети, которым разрешили ужинать перед телевизором. Это та самая простота, которой мне не хватает в моей «другой» жизни — без пафоса, без надрыва, просто мы и вредная еда.       — Уф-ф, — вздыхаю я через какое-то время, окончательно разваливаясь на диване и поджимая ноги. Я лениво поглаживаю живот. — Бедный мой животик, — шутливо скулю я.       — Да ты съела всего три кусочка! — возражает отец, потянувшись за добавкой.       — Я сейчас лопну! — смеюсь я, глядя на его энтузиазм. — Мне до твоих аппетитов ещё далеко!       — Ха! Я рекордсмен по поеданию пиццы, — гордо заявляет он, и мы оба заливаемся смехом.       Но когда мультфильм заканчивается и на экране начинают ползти титры, атмосфера в комнате неуловимо меняется. Свет торшера кажется более тусклым, а тени в углах — длиннее.       — Ты с друзьями собираешься сегодня? — спрашивает отец, не глядя на меня, а продолжая медленно поглаживать Сэмми.       — Да, вроде планировала, — киваю я, всё ещё полулежа рядом.       — Чем будете заниматься? — его голос звучит обыденно, но я чувствую, как он подбирает слова.       — Не знаю, пап. В какое-то заведение сходим, посидим там… может, покатаемся по городу, — отвечаю я уверенно, глядя в потолок.       Ложь слетает с губ привычно, как заученный текст. Я ведь прекрасно знаю, чем всё обернется. Знаю, в какое «заведение» мы пойдем, какой там будет полумрак и какая музыка будет долбить по вискам. Он не любит слушать о том, как я пью алкоголь, и уж тем более он никогда не должен узнать о чем-то похуже. О том, что иногда я возвращаюсь домой, не чувствуя собственного тела.       — А Мэгги будет? — спрашивает отец, переводя взгляд с экрана на меня.       — Конечно, — киваю я, продолжая лениво рассматривать узоры на потолке. — Она как раз отвезла Лукаса к бабушке, так что у неё свободный вечер.       — Понятненько… — удовлетворенно тянет он, но я чувствую, что это лишь разогрев перед главным вопросом. — Ты же завтра на работу?       — Да, смена с утра.       — И во сколько домой вернёшься? — тут же уточняет он, и в его голосе проскальзывает та самая нотка контроля, которую он так старается замаскировать под обычное любопытство.       — Пап… — я на мгновение замираю, подбирая слова. Внутри всё сжимается. Я знаю, что не вернусь сюда ночью. Я знаю, что окажусь в месте, которое он ненавидит, с людьми, которых он боится. — На самом деле, я думала сегодня переночевать у себя, на Делавэр-плейс.       Отец замирает, его рука на загривке Сэмми перестает двигаться. Он медленно поворачивает голову ко мне, и я кожей чувствую его тяжелый, сканирующий взгляд.       — На Делавэр? — переспрашивает он. — Зачем? Тебе здесь разве плохо?       — Нет, конечно, дело не в этом, — я принимаю сидячее положение, стараясь выглядеть максимально логичной и рассудительной. Сейчас начнется мой сольный выход. — Просто оттуда до работы рукой подать. Мне не придется тратить сорок минут на дорогу в утренний час пик. К тому же, я планировала заскочить домой, разобрать кое-какие вещи и подготовить форму. Здесь я только тебя будить буду своими сборами в шесть утра.       — Ты уверена, что дело только в логистике? — он щурится, пытаясь разглядеть в моих глазах тень сомнения. — Обычно тебя не пугала дорога.       — Пап, я просто хочу выспаться лишний час, — я мягко улыбаюсь, касаясь его руки. — После такой ночи, как сегодня, мне нужно восстановить силы. У себя я просто рухну в кровать сразу после заведения и всё.       — И в какое же заведение вы идете? — не отступает он. — Где-нибудь неподалеку от твоего дома?       — Да, Мэгги нашла какой-то новый итальянский ресторанчик в паре кварталов, — вру я, не моргнув и глазом. Итальянский ресторанчик. Как мило. Как безопасно. — Мы просто посидим, съедим по пасте и разойдемся по домам. Ничего грандиозного.       Отец еще несколько секунд молчит, взвешивая мои слова на весах своей интуиции. Я вижу, как он борется с желанием оставить меня здесь, под своим присмотром, и пониманием того, что я уже взрослая женщина со своей квартирой и своей жизнью.       — Хорошо, — наконец выдыхает он, и напряжение в воздухе немного рассеивается. — Допустим. Но обещай мне, что напишешь, как будешь дома.       — Папуль, — я качаю головой, поднимаясь с дивана, чтобы чмокнуть его в щеку. — Ложись спать спокойно и не жди моих сообщений. Ты же знаешь, мы можем заболтаться, а тебе нужен отдых. Всё будет в порядке, честно. Я просто поужинаю и пойду спать.       — Ладно, ладно… — он слабо улыбается, хотя тень беспокойства так и не покидает его лицо. —Деловая женщина… Только будь осторожна.       — Всегда, — бросаю я.       Наступает пауза. Отец тяжело вздыхает. В его глазах — смесь безграничной любви и глубокой, затаенной тревоги. Он понимает, что не знает и двадцати процентов моей настоящей жизни. Видит, как я меняюсь, как иногда у меня пустеет взгляд или начинают дрожать руки после того, как я возвращаюсь от своей банды.       — Ария… — он произносит моё имя тихо, почти осторожно, будто боится спугнуть это хрупкое перемирие. — Ты ведь знаешь, что я всегда на твоей стороне? Что бы ни случилось.       Я замираю.       — Конечно, пап. К чему это?       — Просто… — он заминается, рассматривая свои ладони. — Ари, — начинает он, и я кожей чувствую, как он подбирает слова, боясь разрушить это хрупкое перемирие. — Ты ведь знаешь, что я горжусь тобой? Не только за сегодня. Вообще. Тем, как ты справляешься, как работаешь…       Я замираю, чувствуя, как в груди начинает разрастаться холодное предчувствие.       — Конечно, пап. Я тоже тобой горжусь, — я стараюсь, чтобы голос звучал мягко, но внутри уже выстраиваю глухую оборону.       — Просто… — он делает паузу, рассматривая свои руки. — В последнее время, когда ты возвращаешься от ребят… в тебе что-то меняется. Ты кажешься какой-то выключенной. Как будто тебя здесь нет, только оболочка. И я невольно вспоминаю тот год, когда всё было совсем плохо.       Он наконец поднимает на меня взгляд. В его глазах — не упрек, а та самая тихая, изматывающая боль, которую я ненавижу в себе вызывать.       — Ты ведь не начала снова, дочка? — его голос едва слышен. — Я замечаю, как у тебя иногда дрожат пальцы, как ты прячешь глаза за волосами. Я просто… я не переживу, если ты снова окажешься в той яме. Скажи мне правду. Ты чиста?       Я чувствую, как сердце делает тяжелый, болезненный кувырок, но лицо остается абсолютно спокойным. Я не отвожу взгляда, я смотрю ему прямо в зрачки, вкладывая в свой вид всю доступную мне искренность.       — Пап, — я слегка качаю головой, в моем голосе звучит лёгкое, едва заметное недоумение, смешанное с обидой. — Ты серьезно? После всего, через что мы прошли?       Я накрываю его руку своей, и, черт возьми, мои пальцы сейчас не дрожат — адреналин сработал как фиксатор. Я смотрю ему в глаза, и мне становится тошно от того, насколько профессионально я научилась имитировать искренность. Внутри меня всё кричит о том, как мне плохо, как я запуталась и как сильно мне хочется во всём признаться. Но я лишь крепче сжимаю его ладонь, гася в себе этот порыв. Я не могу разрушить его Эльдорадо. Не сегодня. Не в свой день рождения.              — Я просто очень устаю. Ты же видишь, какой у меня график, сколько навалилось из-за его болезни. А ребята… это просто мой способ выплеснуть адреналин, покататься, забыться на пару часов. Там нет того, о чем ты думаешь. Я переросла это, клянусь тебе. Неужели ты думаешь, что я бы так рисковала нашей семьей и твоим спокойствием сейчас, когда ты только идешь на поправку?       Я произношу это так уверенно, что на секунду сама начинаю верить в свою святость. Это профессиональная деформация — врать так, чтобы правда казалась ложью.       — Твои глаза… — он всё еще сомневается, вглядываясь в меня.       — Мои глаза просто хотят спать, папуль, — я мягко улыбаюсь, той самой улыбкой «маленькой Ари», которая всегда была его слабостью. — У меня был сумасшедший день рождения, бессонная ночь с тобой и тяжелые переговоры со Стивом. Любой бы выглядел «выключенным» после такого марафона. Посмотри на меня — я здесь, я с тобой, я абсолютно в норме.       Папа всматривается в моё лицо еще несколько секунд, и я вижу, как напряжение в его плечах постепенно спадает. Он хочет мне верить. Он отчаянно цепляется за мою ложь, потому что правда разрушит его мир так же быстро, как пуля разрушает стекло.       — Ладно, — он наконец выдыхает, и на его губах появляется слабая, виноватая улыбка. — Прости старика за паранойю. Я просто слишком сильно тебя люблю.       — Всё хорошо, — я прижимаюсь лбом к его плечу, пряча лицо, чтобы он не увидел, как в моих глазах на мгновение вспыхивает настоящий ужас от того, насколько легко мне далась эта ложь. — Я люблю тебя, пап.       — Я знаю. И я тебя тоже.       После этого тяжелого разговора я постаралась максимально быстро переключиться на быт. Убрала остатки ужина, помыла стаканы, в очередной раз сходила с Сэмом на улицу. К десяти вечера я ещё раз заглянула к отцу — он уже дремал, выглядя спокойным и почти здоровым. Оставив его одного, я наконец позволила себе выдохнуть.       В половину одиннадцатого мы с ребятами договорились встретиться в «Red Bottle Bar». Возле бара меня уже дожидалась Мэгги. Мы вдвоем заняли большой столик в глубине зала, заказали коктейли и пару закусок, дожидаясь остальных.       — С днем рождения! — Мэгги широко улыбнулась и протянула мне подарок — сертификат в «Сефору».       — Спасибо, подружка! — я искренне поблагодарила её, чувствуя, как внутри становится чуть светлее. Мэггс всегда знала, как поднять мне настроение.       — Как ты? Как отец?       — Да всё нормально, ему уже лучше. Вроде кризис миновал.       — Ну хорошо, это радует.       — И не говори, Мэггс.       — За близких всегда переживаешь куда больше, чем за саму себя.       Мы чокнулись бокалами. Мэгги выглядела немного уставшей, но её глаза светились привычным теплом. Мы начали болтать о житейском.       — Ты как сама, милая? Как Лукас?       — Всё отлично, он так радовался, что поедет к бабушке, они давненько не виделись. А так всё по-прежнему.       Мэгги вдруг замолчала, помешивая коктейль трубочкой, а потом негромко добавила:       — Недавно его отец объявился.       Я чуть не поперхнулась напитком.       — Да ты что? И чего хотел спустя столько лет?       — Ты не поверишь, Ари. Требовал восстановить его отцовство.       — С чего бы это он вдруг вспомнил? — я нахмурилась. — Пять лет ни слуху ни духу.       — Не знаю, но я уверена, что это его новая баба подтолкнула. Хочет выглядеть порядочным семьянином, — огорченно произнесла она.       Я слушала её, чувствуя, как во мне закипает праведный гнев за подругу. Мэгги пять лет тащила всё на себе, пока этот подонок наслаждался свободой, а теперь он решил «восстановить права». Это было так несправедливо и так в духе мужчин, которые привыкли брать только то, что им удобно.       — Пиздец, — вырвалось у меня.       — Да, полный! — поддержала она, но тут же встряхнула головой, отгоняя грустные мысли. — Ну ладно, что это мы в твой праздник о плохом. Лучше расскажи, как у тебя вообще? Ты сама не своя в последнее время. Что-то происходит?       Мэгги посмотрела на меня тем самым взглядом, от которого невозможно ничего скрыть. Она чувствовала мой надлом, чувствовала, что я балансирую на грани, но я не могла рассказать ей всё. Не могла рассказать о банде, о Харлее, о том, во что превращаются мои ночи, и о том, как опасно дрожат мои руки по утрам. Эти тайны были слишком грязными для нашей дружбы.       — Да не знаю, Мэгс, всё нормально, — я выдавила улыбку.       — Но? — она прищурилась.       — Не знаю… — я отпила большой глоток коктейля, чувствуя, как алкоголь обжигает горло. — Дело в Стиве.       Мэгги замерла с бокалом в руке. Её глаза округлились.       — Что? Стивен? Тот самый, о ком нельзя говорить?       — Да, — я нервно усмехнулась. — Из-за состояния отца я вынуждена помогать в фирме, а Стив… ну, он же сын Тома, он работает там, и…       — И-и-и? — протянула она, явно ожидая подробностей.       — И в последнее время мы слишком часто пересекаемся. Буквально каждый день.       — И что? — уточнила Мэгги, подавшись вперед.       — Не знаю! Сложно это всё.       — Подруга… — она похлопала меня по плечу, и в этом жесте было столько сочувствия, что мне захотелось взвыть. — Я не понимаю вас, честное слово. Столько лет прошло, а вы как два магнита с одинаковыми полюсами — и тянет, и отталкивает до искр.       — Всё сложно, — выдала я, чувствуя, как признание облегчает душу. — Да и без Стива было непросто, но с ним… ух! Ещё сложнее. Он ведет себя как подросток иногда! То холодный, как лед, то заботливый, то язвит так, что хочется его придушить.       — А ты? — рассмеялась она.       — А я просто не хочу его видеть, не хочу слышать его. Пытаюсь закрыться, а он лезет под кожу.       — Ты слишком загоняешься, Ари. Это просто работа. — она внимательно посмотрела на меня, пытаясь уловить малейшее колебание. — Или не просто?       — Да, работа… — я отвела взгляд, вспоминая утренний какао и лилии, стоящие сейчас в моей вазе. — Но я совсем не понимаю его. Как он может вести себя так, будто ничего не было? Будто мы не ломали друг другу жизни?       — Да, милая, ты слишком зациклилась на нём. Посмотри вокруг, ты молодая, красивая, у тебя сегодня праздник! — Мэгги легонько встряхнула меня за плечо. — Тебе нужно расслабиться и перестать думать о мистере «Идеальном Профессионале».       — Наверное, я просто сошла с ума, вот и всё, — согласилась я, чувствуя, как внутри нарастает привычное желание сбежать от этих мыслей в туман погуще. — Мне нужно что-то покрепче этого коктейля.       Мэгги кивнула, но в её глазах всё равно осталось беспокойство. Она знала меня слишком хорошо, чтобы поверить, что дело только в Стиве. Она видела, что я скрываю что-то ещё — что-то более темное и опасное, чем просто неостывшие чувства к бывшему. Но, как настоящая подруга, она не стала давить, позволяя мне оставить моих демонов при себе. Пока что.       Наконец-то приехали ребята. Они залетели в «Red Bottle» шумной, довольной толпой, мгновенно заполнив пространство своей бешеной энергией. Зик увидел нас первым; его лицо расплылось в широкой ухмылке, и он заорал на весь бар, перекрывая музыку:       — С днем рождения, мелкая!       Я не удержалась от смеха. Весь мой напускной холод и меланхолия последних часов рассыпались в прах. Я вскочила со стула и бросилась им навстречу. Зик, не раздумывая, сгреб меня в охапку, приподнял над полом и по-медвежьи закружил в воздухе. В его объятиях я всегда чувствовала себя защищенной от всего мира, будто он — живой щит.             Следом был Чарли. Он, как всегда, действовал мягче: скромно приобнял меня, и я почувствовала тепло его дыхания, когда он прошептал поздравление прямо мне на ушко. А потом… потом был Харлей. Мой сумасшедший Харлей. Он перехватил меня у парней, крутанул вокруг себя и с триумфальным видом вручил огромный букет.       — Это от нас всех! — провозгласил он, и в его глазах плясали те самые чертята, которые когда-то заставили меня пойти за ним вслед.       — Спасибо, ребят, — я улыбалась так широко, что начали болеть мышцы лица.       Рядом с ними я мгновенно становилась другой. Исчезала «профессиональная» Ария, способная вести переговоры с акулами бизнеса, исчезала «заботливая дочь», взвешивающая каждое слово перед отцом. Здесь, в этом полумраке, среди запаха виски и сигаретного дыма, я была частью единого целого. Мы были стаей. Рядом с ними мне не нужно было фильтровать свои мысли или бояться, что меня осудят за очередную глупость.       Мы вернулись за стол. Мэгги, несмотря на свою обычную рассудительность, вписалась в компанию идеально. Уже через десять минут они наперебой рассказывали какие-то нелепые истории из прошлого.       Мы сидели, тесно прижавшись друг к другу, заказывали коктейль за коктейлем и смеялись так громко, что на нас оборачивались люди за соседними столиками. Но нам было плевать. Это был мой вечер. Мы шутили над Чарли, который пытался серьезно рассуждать о политике, подкалывали Харлея за его новую куртку, а потом, когда алкоголь начал приятно туманить мозг, разговоры стали глубже.       Мы вдруг заговорили о том, как страшно взрослеть, о том, что Чикаго — это город, который либо сожрет тебя, либо сделает богом. Харлей философствовал о свободе, а я слушала его и чувствовала невероятное, почти физическое облегчение. Весь груз последних дней — болезнь отца, Стив с его проницательным взглядом, ложь на завтрак и ужин — всё это отошло на задний план.       Здесь я была живой.       Я смотрела на своих друзей и понимала: это единственные люди, которые видели меня настоящую — со всеми моими шрамами, срывами и страхами. И в этот момент я была по-настоящему счастлива. Это было то самое «жизненное» веселье, когда за смехом скрывается понимание того, что завтра всё может рухнуть, но пока играет музыка и в стакане есть лед — мы бессмертны.       В половину двенадцатого мы шумной гурьбой вваливаемся в машину Чарли. Запах дешевого одеколона, смех и остатки алкогольного куража заполняют тесный салон. Довозим Мэгги до дома, и я выхожу проводить её до самого подъезда.       — Спасибо, что была сегодня со мной, — искренне благодарю я, обнимая подругу.       — Подружка, куда же я денусь! — улыбается она. — Тебе спасибо, что позвала.       — Я была рада.       — И я. Ещё раз с днём рождения, Ри-Ри!       — Спасибо! — я расплываюсь в пьяной, счастливой улыбке.       — Береги себя и будь осторожна с этими сумасшедшими, — она кивает в сторону машины, где уже вовсю гогочут парни.       — Я такая же, — смеюсь я.       И это чистая правда. В этот момент я чувствую себя абсолютно свободной — такой же дурной, рисковой и не думающей о последствиях, как и они. Мэгги лишь ухмыляется, чмокает меня в щеку, и мы прощаемся.       Когда я возвращаюсь к машине, Зик уже занимает моё место впереди.       — Кто успел, тот и сел! — дразнится он.       — Ладно-ладно, — смеюсь я и заваливаюсь назад, к Харлею.       Мы несёмся по ночному Чикаго. Огни города превращаются в размытые неоновые полосы, музыка в салоне гремит так, что вибрируют стекла. Я прильнула к окну, чувствуя, как ветер, врывающийся через щель, холодит лицо. Перед тем как мы сворачиваем в сторону Фуллер-парка, я спохватываюсь: отец. Достаю телефон и, стараясь, чтобы пальцы не дрожали, набираю короткое: «Я дома, всё хорошо. Спокойной ночи, папуль». Совесть на секунду колет, но я тут же гоню её прочь.       Чарли паркуется у своего старого дома. Пока он возится с ключами от двери, Зик выскакивает из машины и лезет в багажник. Через секунду он уже тащит увесистый ящик пива.       — Ого! — удивляюсь я, наблюдая за картиной.       — Это ещё не всё, — подмигивает он и тащит ящик к дому.       Харлей не спешит заходить следом. Он мягко, но настойчиво тянет меня за руку чуть в сторону, в тень от кузова.       — Ари, — тихо говорит он.       — Тут не место для этих игр, Харлей, — возражаю я, чувствуя, как сердце бьется чаще.       — Знаю, но потом я могу забыться, — он хитро улыбается, кивая в сторону открытого багажника.       — Что-то серьезное? — я начинаю слегка переживать.       — Нет, но… — он вытаскивает сжатую руку из кармана и протягивает её мне.       — Что это? — удивляюсь я.       — Протяни ладошку, — усмехается он.       Я послушно подставляю ладонь под его кулак. Он раскрывает пальцы, и на мою кожу падает легкий металлический предмет с брелоком-ремувкой. Я замираю: в моей ладони лежит ключ.       — Харлей…? — тихо произношу я.       — Я долго думал, что же мне тебе подарить, и ничего не придумал лучше.        Я разжимаю ладонь, и ключ от байка блестит в свете ночного фонаря.       — Этот конь нашел своего хозяина в тебе ещё в самом начале, — улыбается он.       — Прости, но… — я смущаюсь, находясь в полнейшем замешательстве.       — Никаких «но», я принял правильное решение.       — Это же слишком дорого, Харлей.       — А когда деньги были для меня проблемой, сумасшедшая девочка? — смеется он.       — Эй! — окликает нас Зик, приближаясь. — Вы чего тут застряли?       Я мгновенно сую ключ в карман пальто.       — Уже идем! — оборачиваюсь я к нему.       — Харлей, помоги лучше пакеты взять, — усмехается Зик, двигаясь в сторону багажника.       — Конечно, — соглашается тот. — С днём рождения, Ария, — улыбается Харлей мне, направляясь к Зику. Я опомнившись, кидаю ему тихое «спасибо» и направляюсь к дому, сжимая в кармане холодный металл ключа. Сегодняшняя ночь только начинается.