Апрель\19\22 ВТ

      Вторник. Шесть вечера. Ад.       Гул голосов сливается в одну вязкую, давящую массу. Звон вилок о тарелки бьёт по вискам короткими, рваными импульсами. Воздух в зале тяжёлый, пропитанный запахом жжёного сахара, копчёных рёбер и дешёвого парфюма. «Вторник ребрышек». Очередной триумф гениального маркетинга Хлои. Ещё одна акция, чтобы выжать из этого места всё до последней капли. И из нас тоже.       Я протискиваюсь между столами, сжимая в руках поднос, который кажется неподъёмным. Пальцы немеют.       — Девушка, а где наш соус?       — Ещё одну порцию острых, и пиво!       — Мы ждем уже двадцать минут!       Я киваю, улыбаюсь — или мне кажется, что я улыбаюсь. На самом деле лицо ощущается как застывшая гипсовая маска. В глазах жжёт, словно туда насыпали песка.       Сон? Что это такое? Прошлой ночью я не сомкнула глаз ни на минуту.       Отец.       После моего дня рождения он выглядел почти здоровым. Смеялся, даже пытался шутить. Он так уверенно отмахнулся от предложения Стива поехать в больницу на обследование, что мы почти поверили. Почти расслабились. А ночью началось. Снова этот хрип, от которого леденеет кровь. Снова высокая температура, его горячая, сухая кожа под моими пальцами и этот ужас в глазах, когда ему не хватало воздуха. Каждый его вдох — это борьба, которую я проживала вместе с ним, сидя на полу у его кровати до самого рассвета.       А теперь я здесь. И я должна предлагать людям дополнительные порции картофеля фри.       — Ария! Живее! — голос Хлои разрезает шум, как скальпель.       Она стоит у барной стойки, безупречная, с идеальной укладкой, и методично поправляет стопку салфеток. Рядом с ней ошивается Джеймс — новый официант, очередная шестёрка Хлои, её личная преданная подстилка. Он смотрит на меня с легким превосходством, хотя сам едва справляется с тремя столами. Мэгги мечется у раздачи, Айзек что-то кричит поварам, а я… я просто пытаюсь не упасть.       — Ария, стол номер четыре. Почему там до сих пор не убрано? — Хлоя оказывается рядом мгновенно. Её голос тихий, ядовитый. — И посмотри на свой фартук. Ты выглядишь так, будто спала в канаве. Это портит имидж заведения.       Я замираю на секунду, глядя на пятно от соуса на ткани. Внутри что-то опасно дрожит. Хочется крикнуть ей в лицо, что мой отец чуть не задохнулся сегодня в четыре утра. Что мне плевать на имидж заведения, когда у меня перед глазами всё плывет от усталости. Но я молчу. Сглатываю сухой ком в горле. Силы нужны для того, чтобы донести поднос, а не для споров.       — Я сейчас всё уберу, Хлоя, — мой голос звучит чуждо и хрипло.       — Постарайся. И не делай такое лицо, ты пугаешь гостей. Джеймс, покажи ей, как нужно встречать людей.       Джеймс расплывается в дежурной улыбке и направляется к дверям. Я смотрю ему в спину, чувствуя, как мир вокруг начинает пульсировать в ритме моего бешеного сердца. Рёбра. Соус. Пиво. Хрип отца. Улыбка Хлои. Всё это закручивается в один бешеный, удушливый вихрь.       Я подхожу к четвертому столу. Огрызки костей, липкие пятна, скомканные салфетки. Нужно просто убрать. Просто дожить до конца смены. Вдох — и выдох. Если, конечно, получится вздохнуть в этом хаосе.       Движения отточены до пугающего автоматизма. Рука сгребает липкие салфетки, пальцы перехватывают пустые стаканы — по три, а то и шесть в руку, зажимая их между фалангами так, чтобы не звякнули. Тряпка проходит по столешнице одним широким жестом. Чисто. Пусто. Следующий.       Я перемещаюсь к шестому столику. Ноги словно налиты свинцом, но я не иду — я дрейфую сквозь гул голосов.       — Добрый вечер, вы готовы сделать заказ? — голос звучит ровно, механически, как запись на автоответчике.       За столом четверо. Они изучают меню так, будто это самое главное решение в их жизни.       — А эти рёбрышки… они свиные или говяжьи? — медленно тянет женщина.       — Свиные, маринованные в соусе барбекю.       — А соус очень острый? У меня чувствительный желудок.        — Средней остроты, но мы можем подать его отдельно, — я чеканю слова, в то время как внутри меня всё вибрирует от нервного тика.       — А акция? Если мы возьмём две порции, третья правда в подарок? Или это только на определённый вид? — вступает её спутник.       Я терпеливо разъясняю. Снова. И снова. Записываю в блокнот: две порции «Такис», одна «Мичиган», соус в сторону, колу без льда, пиво комнатной температуры. Каждая секунда их раздумий ощущается как час. В висках начинает стучать: быстрее, быстрее, быстрее.       — Спасибо, заказ принят.       Разворот. Кухня. Там жарко, пахнет гарью и потом.       — Шесть-четыре, две «Такис», одна «Мичиган», соус отдельно! — выкрикиваю я, перекрывая шкварчание масла. Листочек с треском летит на магнитную доску.       Выхожу в коридорчик, ведущий в зал, и замираю на секунду. Панорама хаоса: Хлоя, прищурившись, что-то вкрадчиво и зло выговаривает Мэгги; та втягивает голову в плечи. Даг на баре напоминает многорукое божество, утопающее в шейкерах и грязных бокалах. Новенький Джеймс с улыбкой открывает дверь очередной порции голодных людей. Айзек мечется между людьми.       Взгляд падает на мой фартук. Огромное, уродливое пятно от соуса прямо посередине. Грязь. Везде грязь. Внутри, снаружи, дома, здесь.       Я резко сдёргиваю завязки. Ткань летит в сторону. Разворачиваюсь и почти бегом скрываюсь в подсобке.       В комнате для персонала пахнет старой мебелью и чьими-то духами. Рву дверцу шкафчика на себя. Вот он — запасной. Белоснежный. Чистый, накрахмаленный, тошнотворный. Я ненавижу его. Этот белый цвет напоминает мне о школе, о тех временах, когда нужно было притворяться «нормальной», правильной девочкой в отутюженной форме, пока внутри всё гнило.       Мне нужен воздух. Мне нужен рывок. Мне нужно что-то, что остановит этот бесконечный гул в голове.       Дрожащими пальцами я лезу в глубину рюкзака. Металлическая коробка из-под конфет холодит ладонь. Я смотрю на потёртую крышку и невольно усмехаюсь. Дежавю. Школьные туалеты, перемены, вечный страх и этот жестяной стук. Тогда я прятала в ней своё спасение. Кажется, ничего не изменилось. Мир совершил оборот и вернул меня в ту же точку. Я кручу коробку в руках. Тридцать секунд тишины. Тридцать секунд выбора. Хлоп. Дверца шкафчика закрывается. Ключ поворачивается в замке с сухим щелчком.       Я иду в туалет. Закрываю кабинку.       Здесь, за тонкой перегородкой, мир меняется. Снаружи — лязг посуды, крики Хлои и запах жареного мяса. Внутри — искусственная, вакуумная тишина. Я слышу только своё неровное дыхание.       Короткий звук. Вдох. Резкий, обжигающий.       Секунда. Две. Три.       И вот оно. Давление в груди ослабевает. Усталость не исчезает, нет, она просто перестаёт иметь значение. Цвета становятся ярче, звуки за дверью — чётче, но теперь они не пугают. Они кажутся элементами игры, в которой я — главный герой с бесконечным запасом жизней. Ложное, хрупкое чувство контроля затапливает вены. Теперь я могу летать. Теперь я справлюсь с любым «Вторником рёбрышек».       Я поправляю ненавистный белый фартук, глядя в зеркало на свои расширенные зрачки. Привычки не умирают. Они просто ждут подходящего момента, чтобы снова затянуть петлю. Выхожу в зал. Полетели.       Выхожу из туалета, и мир вокруг кажется не просто чётким — он кажется осязаемым, почти сносным. Я иду по коридору, чувствуя, как внутри расправляет плечи «суперсила», этот липкий, фальшивый восторг. Белый фартук кажется не школьной формой, а доспехом.       Но едва я переступаю порог зала, как сталкиваюсь с Мэгги. Она как раз несет два подноса и, увидев меня, резко тормозит. Боже, ну зачем именно сейчас? Я стараюсь удержать лицо, зафиксировать эту приклеенную улыбку, но внутри всё дрожит.       — Ари? — Мэгги останавливается, внимательно глядя мне прямо в глаза.       Её взгляд — не просто вопрос. Она видит всё. Мои зрачки, расширенные настолько, что радужки почти не видно, неестественную прямоту спины, этот лихорадочный блеск. Она знает меня лучше всех, и прямо сейчас в её глазах, смешанных с шумом ресторана, я читаю всё: жалость, которая ранит больнее ножа, и животный страх. Она знает, что я вернулась к тому, что когда-то едва не уничтожило меня.       — Всё в порядке, — бросаю я односложно, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Просто переоделась.       — Ты… — она делает шаг ближе, голос Мэгги падает до шепота, в котором столько боли, что мне хочется закрыть уши.       Рядом, гремя бокалами, возникает Даг. Он бросает короткий взгляд на нас, на мой слишком белый фартук, на побелевшее лицо Мэгги, и в его глазах мелькает понимание — секундное, но оглушительное. «Прозрачный секрет». Мы все здесь всё знаем.       — Ария, не говори, что ты… — начинает Мэгги, и в её голосе звучит мольба.       — Хватит трепаться! — ядовитый, как кислота, голос Хлои выстреливает из-за стойки. Она уже здесь, она всегда здесь. — Мы здесь работаем, а не устраиваем сеансы психотерапии. Мэгги, стол номер девять ждет пиво. Ария, если ты закончила любоваться собой в зеркале — бери заказы на веранде. Живо!       Эта мымра проходит мимо, задевая меня плечом, и её взгляд — холодный, оценивающий — проходит по мне, как рентген. Она ничего не знает наверняка, но она чует запах крови.       — Да, Хло. Конечно, — бросаю я, и мой голос звучит неестественно бодро, почти звенит.       Я разворачиваюсь, чувствуя, как внутри меня продолжает пульсировать тот самый, искусственный ритм. Мэгги растворяется в толпе, я — в другом направлении. Белый фартук сияет, пока я лечу между столами, принимая заказы, смеясь над плоскими шутками гостей и выполняя всё с механической точностью робота. Я «в порядке». Я работаю. Я существую. А то, что происходит внутри — это уже не мои проблемы. По крайней мере, пока действует эта доза.       Часы потекли иначе — они перестали быть вязкими и превратились в серию вспышек. Сложные, привередливые гости вдруг стали казаться какими-то картонными фигурками, чьи жалобы отскакивали от меня, не оставляя и царапины. Гора грязной посуды больше не давила на плечи, а ноги… я их просто перестала чувствовать. Это было блаженство. Онемение, которое дарило свободу. Я летала между залом и подсобкой, словно у меня за спиной выросли невидимые крылья.       За эти шесть часов я уходила в туалет ещё дважды. Каждый раз — одна и та же жестяная коробка, одна и та же спасительная тишина, один и тот же рывок в нереальность.       — Почему я не делала этого раньше? — шептала я своему отражению в тусклом зеркале, не узнавая расширенных, почти черных зрачков.       Это было так просто. Так легко. Весь этот хаос, все эти крики, тяжесть недосыпа и страх за отца — всё это казалось детскими играми. Я была неуязвима. Я была королевой этого гребаного вечера.       Но реальность начала трещать по швам.       В самый разгар запары, когда зал гудел, как растревоженный улей, я совершила ошибку. Глупую, нелепую ошибку: я отдала заказ седьмого столика — дорогущие стейки — за столик номер двенадцать, где ждали обычные бургеры. Моё восприятие плыло: люди казались мне какими-то смазанными пятнами, звуки голосов наслаивались друг на друга, превращаясь в белый шум.       — Ария! — голос Хлои прозвучал как выстрел.       Она стояла у раздачи, указывая на перепутанные тарелки. Вокруг затихли повара, Даг перестал протирать стаканы. Эта пустышка подошла ближе, её лицо исказила гримаса брезгливого торжества.       — Ты совсем спятила? Ты хоть соображаешь, что делаешь? — она ткнула пальцем в моё плечо, — Ты сегодня просто бесполезная, Ария. Ты не официантка, ты — ходячая катастрофа. У тебя что, мозги окончательно сварились от собственной никчемности?       Раньше я бы промолчала. Опустила бы глаза в пол, сглотнула обиду и пошла бы исправлять, трясясь от страха. Но не сейчас. Сейчас внутри меня разливалась невидимая ярость, смешанная с искусственным всемогуществом. Я чувствовала, как кровь стучит в висках, но это было приятно.       — Знаешь, что, Хлои? — я рассмеялась. Звук получился резким, сухим, почти не моим.       В зале стало подозрительно тихо. Мэгги замерла с подносом в руках, глядя на нас с ужасом.       — У тебя пластинка заела, — я шагнула к ней, нарушая все границы, которые только можно было нарушить. — Твои «гениальные» акции, твои «гениальные» крики… ты сама хоть понимаешь, какую чушь несешь? Ты здесь никто, просто злая баба, которая самоутверждается за счет тех, кто пашет за копейки. Иди потрахайся может хоть добрее станешь или такую гадюку никто и ебать не хочет?       Лицо Хлои пошло пятнами. Она была в шоке — никто и никогда не говорил с ней так.       — Ты… ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделала? — прошипела она, наклонившись к моему лицу. — Ты! Я вычту из твоей зарплаты стоимость всех этих порций, я оштрафую тебя так, что ты до конца года будешь работать бесплатно!       Я смотрела на неё — на её идеальную укладку, на её дорогую блузку, на её перекошенное от ярости лицо — и чувствовала только бесконечное, холодное безразличие.       К черту.       В голове промелькнула мысль об отце, о пустом холодильнике, но она тут же растворилась, как сахар в воде. Мне было плевать. Плевать на штраф, на увольнение, на репутацию.       — Да хоть уволь меня, — я пожала плечами, и эта легкость была почти пьянящей. — Мне плевать на твои деньги. Мне плевать на это место. И знаешь, что самое смешное? Я даже не расстроюсь.       Хлоя дернулась, будто я ударила её по лицу. Её глаза сузились до узких щелок, а губы превратились в тонкую линию.       — Ещё одна ошибка, Лэвис, — прошипела она, опасно подавшись вперед. — И я это сделаю. А сейчас, будь добра, иди закрывай счета.       Я одарила её улыбкой. Кажется, самой искренней и безмятежной улыбкой за весь этот бесконечный день. Развернулась и, не оглядываясь, зашагала в зал. Проходя мимо барной стойки, я поймала на себе взгляд Мэгги — в нём читалось глубокое, почти испуганное недоумение, — и короткий, полный злорадного удовлетворения кивок Дага. Он видел, как я поставила её на место, и, кажется, это было ровно то, чего всем нам не хватало.       Последний час пролетел как в тумане. Хлоя, не выдержав собственного бессилия перед моим внезапным равнодушием, демонстративно собралась и ушла домой. Я провожала её взглядом, надеясь, что где-то по дороге она рыдает, захлебываясь осознанием собственной ничтожности. Повара, проклиная всё на свете, заблокировали кухню. Айзек, буркнув что-то невнятное, сбежал первым. В заведении остались только мы: я, Мэгги, Даг и этот новенький, Джеймс.       Мы принялись за уборку. Это был почти медитативный процесс. Парни таскали тяжелую мебель с веранды внутрь, гремя стульями о пол, а мы с Мэгги с остервенением вытирали липкие столы и закрывали кассу.       — Ари, ты… ты правда в порядке? — тихо спросила Мэгги, когда мы остались одни у терминала.       Я кивнула, глядя на цифры на экране.       — Отец, Мэгги. Опять приступ. Высокая температура, еле дышал. Я не спала всю ночь, — я сказала чистую правду. Это был идеальный щит, который сработал безотказно. Мэгги вздохнула, её плечи опустились, а в глазах вместо подозрения появилась привычная мягкая жалость. Аргумент про отца был неоспорим — никто не стал бы винить меня за то, что я «не в себе» после такой ночи.       Она начала рассказывать о своём, заполняя тишину пустеющего зала. Лукас у бабушки, заберет она его только завтра. Это дало ей возможность выдохнуть. Она щебетала о чем-то своем, а я лишь кивала, впитывая её слова как фон.       — Знаешь, я всё ещё не сказала ему, — она помедлила, протирая край кассы. — Про сына. Боюсь, понимаешь? Но так хочется, чтобы всё сложилось… серьезно.       Она рассказывала о свиданиях, о том, как он пишет по ночам, как дарит подарки, как внимателен к каждой мелочи. Её лицо светилось надеждой, и я искренне за неё радовалась. Где-то внутри, в глубине моей искусственной «суперсилы», промелькнула мысль, что стоило бы посоветовать ей быть честной, если она хочет настоящего будущего, но я промолчала. Не хотелось рушить её иллюзию, портить этот хрупкий настрой. У неё был её мужчина, а у меня — жестяная коробка в рюкзаке и абсолютное, ледяное спокойствие, которое я ценила гораздо больше любых советов.       Джеймс ушел минут десять назад, и в таверне наконец-то воцарилась та самая звенящая тишина, которую я так ждала. Мы с Дагом сидим у барной стойки — он методично протирает стаканы, превращая их в блестящие цилиндры, а я просто наблюдаю за его движениями, чувствуя, как действие моей «химии» понемногу идет на спад, оставляя после себя приятную, притупленную легкость.       Мэгги возвращается из подсобки, уже переодетая, «при параде» — в легком платье, с уложенными волосами и какой-то особенной искрой в глазах, которую не скроет никакой макияж. В руках она держит увесистый пакет.       — Ари, можно тебя попросить? — она подходит к нам, чуть наклонившись к стойке.       — Конечно, Мэгс, для тебя всё что угодно, — я улыбаюсь ей, чувствуя прилив странной теплоты.       Она протягивает мне пакет.       — Можешь забрать к себе мою сменку? Я заберу в следующую смену, а то тащить это сейчас совсем не хочется.       — Да я могу и постирать, если хочешь, — легко предлагаю я, подхватывая пакет.       — Ох! — она прижимает руки к груди и вздыхает. — О таком мне даже просить было стыдно, но ты… ты такая добрая.       — Да ладно тебе, — я тихонько хихикаю, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует остаточное спокойствие. — Ты мне не чужая.       — Спасибо тебе огромное, правда.       — Не за что. Так ты куда собралась-то в таком виде?       Мэгги на секунду замирает, будто забыла, как дышать, а Даг, не отрываясь от своего стакана, влезает в наш разговор:       — Конечно, куда же ещё! Любовь творит чудеса, Ари.       — Да ну тебя! — она смущенно усмехается, а на её щеках проступает едва заметный румянец.       — Но он прав, — поддакиваю я, чувствуя, как эта маленькая сцена греет мне душу. — Так что?       — Он позвал меня на свидание! — она наконец выдаёт свою мысль, широко улыбаясь, и эта улыбка была такой искренней, что мне стало даже завидно, но по-доброму, без капли яда.       — Супер! — я поддерживаю её, отпивая остатки остывшего чая. — Я правда за тебя рада, Мэгги.       — Спасибо! Мы поедем… даже не знаю куда. Сказал, что это секрет, — она прикусывает губу, выглядя как девчонка-подросток.       — Ну тогда мы ждем подробных сплетен в четверг! — хохочет Даг, отставляя начищенный бокал в сторону.       — Обязательно! — обещает она.       Мэгги бросает быстрый взгляд на экран телефона, и её выражение лица меняется на слегка встревоженное.       — Ой, мне уже пора бежать. Закроете тут сами?       Даг смеётся, картинно разведя руками:       — Конечно, кто же ещё?       — А ты ещё спрашиваешь, — добавляю я, подмигивая ей.       Она ещё раз улыбается нам — ярко, открыто, — и, поправив сумочку, почти вылетает из заведения. Дверь закрывается, отрезая нас от ночного города, и в баре становится ещё тише.       — Ты ещё долго намывать будешь? — я облокотилась на барную стойку, наблюдая за тем, как Даг в десятый раз протирает один и тот же бокал. — Я домой хочу, сил нет.       — Ещё пару минут, и всё, — он даже не посмотрел на меня, сосредоточенно полируя стекло.       — Ладно, — протянула я. — Тогда я за вещами и вернусь.       Он кивнул, а я, не дожидаясь ответа, направилась в сторону подсобки. Внутри было тихо и пыльно. Я с облегчением содрала с себя этот белый, ненавистный фартук, который за сегодня стал символом всего, что я презираю. Рабочая рубашка сменилась мягким худи, строгие брюки — привычными джинсами. Кеды вместо неудобных лодочек— и я уже чувствую себя хоть немного человеком.       Запихнула рабочую форму в рюкзак, проверила, надежно ли закрыта дверь, и, чувствуя, как накопленное напряжение начинает давить на виски, быстро сделала то, что уже стало моим единственным способом выжить в этой смене. Последний рывок. Теперь всё будет проще. Путь до дома не покажется бесконечным, я просто «пролечу» его.       Расчесала волосы, накинула рюкзак на плечи и вышла обратно к Дагу.       — Ну что?       — Да всё, всё, я уже закончил. Можем идти, — он бросил тряпку на стойку и потянулся за курткой.       Мы вышли на улицу. Даг запер дверь, потом рольставни, и ночной воздух с привкусом сырости ударил в лицо, отрезвляя, но не до конца. Он вытащил баночку энергетика и, не глядя, кинул её мне.       — Лови, боец.       — Ого! — я ловко поймала банку, удивившись неожиданной заботе. — Это за что?       — За просто так, — он хмыкнул, доставая сигареты. — Покурим?       — Ага, я всё равно не тороплюсь.       — Ну и чудно, — он кивнул в сторону угла здания. — На лавку?       — Давай.       Мы обошли таверну и плюхнулись на нашу излюбленную скамейку, спрятанную в густой тени. Это было наше место — единственное пространство в радиусе километра, где я могла перестать быть официанткой Арией и стать просто собой, кем бы эта «я» ни была сегодня. Я с наслаждением выдохнула, чувствуя, как мышцы, сжатые в узел весь день, медленно отпускают. Щелчок зажигалки — и вот уже густой сизый дым смешивается с ночной прохладой.       Даг молчал, и это было то самое «наше» молчание. Нам не нужно было заполнять пустоту болтовней, чтобы чувствовать себя комфортно. За месяцы работы в этом аду он стал для меня чем-то большим, чем просто коллега с бара. Он был как старый, потертый кожаный диван: предсказуемый, надежный, знающий мои изъяны. Мы не виделись вне этих стен, наши жизни не пересекались за пределами таверны, но все эти бесконечные перекуры на задворках, сплетни о гостях и тихие признания о личном сблизили нас не меньше, чем годы дружбы. Даг занял в моей жизни ту же нишу, что и Мэгги, только если она была моим отражением, то Даг — моим громоотводом.       Он затянулся, открыл банку Ред Булла и повернул голову. Его взгляд задержался на моем лице чуть дольше обычного — внимательный, тяжелый, какой-то «бывалый». Он видел меня насквозь, как будто читал открытую книгу, исписанную странными, ломаными знаками, которые только он и мог расшифровать.       — Что-то не так? — спросила я, стараясь сохранить голос ровным, хотя внутри меня всё еще приятно гудело от очередной дозы.       — Пытаюсь понять.       — Что именно?       — Когда ты стала такой.       Я на секунду замерла, глядя прямо в его глаза. Дым от сигареты завис между нами, как стена, за которой я чувствовала себя в безопасности.       — Такой — это какой? — я улыбнулась уголками губ, чувствуя, как реальность слегка плывет, становясь мягкой и податливой.       — Другой, — закончил он, выпустив струю дыма.       — Возможно, я всегда такой была, — я пожала плечами. Мне было лень защищаться или лгать. Рядом с ним это казалось ненужной тратой энергии.       — Какой — «такой»?       — Да я и сама уже не знаю, Даг, какая я на самом деле.       — Ну, я-то тебя всякой видел, — хмыкнул он, стряхивая пепел. — Видел, как ты еле ноги волочишь от усталости, раздавленная сменой. Видел, как ты закипаешь от злости на клиентов. Помнишь, как в прошлую субботу те придурки из шестого столика выносили тебе мозг? Ты проходила мимо бара, посмотрела на меня и сделала вот так…       Даг свободной рукой изобразил, как накидывает на шею невидимую петлю и резко дергает её вверх, комично высунув язык и закатив глаза. Я невольно рассмеялась.       — Обязательно с высунутым языком! — подхватила я. — Потому что так умирают по-настоящему. Язык не высунул — значит, не умер, значит, халтуришь.       — Вот-вот, — он улыбнулся, и эта короткая вспышка нашего общего, понятного только нам двоим юмора на мгновение сделала ночь теплее. — Но сегодня… сегодня ты была другой. Слишком много искр, Ари.       Даг замолчал, внимательно изучая мой профиль. Я чувствую, как действие порошка понемногу трансформируется из резкого драйва в уютное онемение.       — Давно ты… снова в этом? — спрашивает он негромко. — Я помню, ты заходила на смену другой. Мешки под глазами были, а этого бешеного блеска — нет.       Я вздыхаю, рассматривая тлеющий пепел. С ним не хочется юлить.       — Давольно давно всё началось, еще в школе, — я делаю паузу, подбирая слова. — Потом я бросила. Честно, я думала, что всё, завязала. Ну, ты знаешь, как это бывает… А потом я встретила одного ублюдка. И рядом с ним мне не оставалось ничего другого, как снова упасть в яму. Всё начало рушиться. Проблемы дома, этот вечный хаос, отец… Ком за комом, Даг. Потом снова бросила. Рядом со Стивом, ничего не нужно было, я была в порядке.       — Тот парень с компанией? — уточняет он.       — Ага — киваю я— А потом… потом что-то пошло не так. Одно навалилось на другое, и я просто не вывезла. Опять оказалась в этой петле. Сама не заметила, как надела её обратно.       — Болото, — коротко бросает он. — Стоит один раз наступить, и оно уже не отпустит, пока не выпьет досуха.       — Зато этот злосчастный день пролетел быстро, — я пытаюсь вернуть беседе легкость. — Шесть часов — и я даже не заметила. Рёбрышки, соусы, заказы… всё пронеслось мимо.       — И Хлоя, — Даг усмехается, и в его голосе звучит искреннее восхищение. — Слушай, то, как ты её сегодня осадила… Это было чертовски круто. Я сам на баре стоял, зубы сцепил, думал: «Если она еще раз на кого-то гавкнет, я этот шейкер ей в лоб запущу». Ты её на место поставила так красиво, что я аж дышать начал. Мы все там уже из последних сил держались.       — Видел бы ты её лицо, — я улыбаюсь, вспоминая её ошарашенный взгляд. — Кажется, она впервые в жизни поняла, что её яд на меня больше не действует.       Даг кивает, а потом снова переводит взгляд на мой рюкзак.       — Поделишься? — спрашивает он тихо, почти буднично.       Я вижу в его глазах не просто любопытство, а то самое печальное понимание человека, который знает цену каждому вдоху в этом мире. И это понимание окутывает меня сейчас теплее, чем худи. Я молча тянусь к рюкзаку и достаю жестяную коробочку.       Даг открывает её, заглядывает внутрь и просвистывает.        — Ничего себе. Не знал, что ты дилер, — усмехается он.       — А я и не дилер.       — Тогда откуда такой выбор?       — У каждого свои скелеты в шкафу, ведь так?       — Тоже верно.       — Бери что хочешь, — я киваю на коробку. — Считай, это оплата за все те разы, когда ты подкидывал мне банки, чтобы я не свалилась с ног.       — Боюсь, я еще должен останусь, — он аккуратно выбирает маленький зип-пакет.       — Остальное — подарок на день рождения, — я улыбаюсь, и на этот раз улыбка выходит почти настоящей.       — Что ж, спасибо.       Он убирает пакет, а я закрываю коробочку и прячу её обратно. Наступает пауза, в которой слышится только дыхание ночного города. Мне было комфортно. Я знаю: если я сломаюсь, он не станет читать проповеди, а просто подставит плечо, как делал это уже не раз.       — Так ты в норме? — Даг кидает на меня серьёзный взгляд, без тени шутки.       — В полном, — уверенно отвечаю я, глядя ему прямо в глаза. Я не лгу — сейчас, в этом странном пузыре тишины, я действительно чувствую себя способной выдержать что угодно.       — Если что… — начинает он, но я перебиваю:       — Ага. Я знаю, Даг.       Он поднимается со скамьи, разминая затекшую спину, и осматривает на пустую темную улицу.       — Ты как добираться-то будешь? Ночь на дворе.       — Такси вызову, — я выуживаю телефон. Экран больно режет по глазам яркостью. — Пара минут — и я дома.       — Окей. Постою с тобой, пока не приедет, — он прислоняется к стене здания, скрестив руки на груди. — Мало ли каких придурков сейчас носит.       Я не стала спорить. В этот момент я поняла, что в этом гнилом, хаотичном мире, где Хлоя орет из-за бургеров, а отец задыхается по ночам, этот изношенный, повидавший жизнь бармен стал для меня настоящим другом. Пускай кривым, пускай ненадежным с виду, но моим. Желтые огни такси показались из-за поворота.       — Ну, до четверга, Ари? — Даг махнул рукой.       — До четверга, — отозвалась я, садясь в машину.       Дверь закрылась, отсекая ночной холод. Глядя в окно на удаляющийся силуэт Дага, я прижала к себе рюкзак с вещами Мэгги и своей железной коробкой. Это было хоть что-то. Это было всё.       Машина плавно тронулась с места. Как только огни таверны остались позади, я первым же делом нацепила наушники. Музыка хлынула в уши, вытесняя остатки гула голосов, звона тарелок и ядовитого тона Хлои. Мир за стеклом тут же превратился в немое кино.       Поездка заняла около пятнадцати минут, но для меня время окончательно потеряло свою плотность. Я облакотилась на подголовник, слегка повернув голову набок, наблюдая, как ночной город расплывается в неоновые полосы. Пустые перекрестки, редкие прохожие, яркие вывески закрытых магазинов — всё это проносилось мимо, не задевая меня. Под действием дозы и усталости реальность казалась текучей и мягкой, словно я плыла сквозь аквариум.       Я не думала о завтрашнем дне, не думала о штрафах или увольнении. Сейчас существовал только этот ритм в ушах, мягкое сиденье такси и временное, искусственное спокойствие, которое позволяло мне просто дышать.       Когда машина затормозила у моего дома, я на мгновение замерла, не желая покидать этот защитный кокон. Я расплатилась, закинула рюкзак на плечо и вышла в липкую ночную тишину. Пятнадцать минут тишины закончились. Пора было возвращаться в настоящую жизнь.              Поднимаюсь на свой этаж, стараясь шагать как можно тише, но ключи в руке предательски звенят. Дверь открывается еще до того, как я успеваю вставить ключ в замок. На пороге — отец.              Он выглядит бледным, осунувшимся, в старой рубашке, наброшенной поверх майки. Его взгляд — тяжелый, затуманенный беспокойством — моментально пригвождает меня к месту.       — Пап? Ты почему не спишь? — мой голос звучит слишком громко, слишком бодро для часа ночи. Я прохожу мимо него в прихожую, скидывая рюкзак с плеча так резко, что он с грохотом падает на пол. — Как ты себя чувствуешь? Температура спала? Ты пил таблетки, которые я оставила на тумбочке? Тебе не трудно дышать?       Я засыпаю его вопросами, как из пулемета, слова налетают друг на друга. Я суечусь: начинаю поправлять коврик у двери, потом резко бросаюсь к нему, пытаясь прислонить ладонь к его лбу. Руки слегка подрагивают, и я тут же прячу их в карманы худи.       — Ария, успокойся. Я в порядке, — тихо говорит он, перехватывая моё запястье.       Его пальцы холодные, но хватка уверенная. Я замираю, глядя на пуговицу на его рубашке, боясь поднять глаза. Мне кажется, если я сейчас посмотрю на него, он увидит всё: и туалетную кабинку в баре, и расширенные зрачки, и ту фальшивую энергию, которая всё еще гонит кровь по венам.       — Точно в порядке? Давай я чай заварю? Или, может, принести еще одно одеяло? Ты выглядишь бледным, давай я всё-таки вызову врача на утро, Стив же предлагал… — я продолжаю тараторить, создавая вокруг себя шумовую завесу. Это мой щит. Если я буду говорить без умолку, он не успеет вставить ни слова о том, как странно я выгляжу.       Отец молчит. Эта пауза длится целую вечность. Он просто смотрит на меня — долго, пронзительно, с какой-то невыносимой грустью в складках у губ. В этом молчании гораздо больше веса, чем в любых расспросах.       — Иди спать, Ари, — наконец произносит он, отпуская мою руку. — Уже поздно. Ты вымоталась на этой работе. Иди.       — Да, работа… — я судорожно киваю, подхватывая рюкзак. — Смена была просто ужасная, Хлоя опять со своими акциями, все кричали, я просто… я просто очень устала, пап. С ног валюсь.       — Я вижу, — коротко отвечает он.       Я быстро целую его в щеку — она пахнет лекарствами и старым домом — и почти бегом бросаюсь к лестнице. Мне кажется, я отлично справилась. Я заговорила его, отвела подозрения, списала всё на адский вторник и недосып. Я уверена, что он поверил в мою легенду об усталости.       Я не оборачиваюсь, поэтому не вижу, как он продолжает стоять в темном коридоре, глядя мне вслед. Он не задает вопросов не потому, что поверил. А потому, что прямо сейчас у него нет сил смотреть на то, как его дочь медленно затягивает на своей шее ту же петлю, из которой он так надеялся её вытащить.       — Спокойной ночи, пап! — кричу я уже сверху.       Он ничего не отвечает. Слышу только тихий, тяжелый вздох и шаркающие шаги в сторону его комнаты. Я вхожу к себе, закрываю дверь и наконец-то прислоняюсь к ней спиной, сползая на пол. В голове всё еще звенит музыка из наушников.       Кажется, пронесло.