Апрель\24\22 ВС

      Я ушла из дома ещё в два часа дня, бросив отцу дежурное «я на пары». Ложь проскальзывает сквозь зубы так легко, что мне становится почти не по себе. Экзамены давно позади, университетские коридоры пусты, и всё, что сейчас должно меня волновать — это бесконечные страницы диплома. Но дома стены давят. Вопросы отца о будущем ощущаются как петля, которая затягивается чуть туже с каждым днем, и я буквально чувствую, как нить его доверия ко мне натягивается, готовая лопнуть в любой момент.       Я люблю его. Искренне хочу для него лучшего, но я тоже человек. Я чертовски устала от этой вечной ответственности, от бесконечных нервотрепок и липкого страха за него. Его состояние слишком шаткое: вроде бы здоров, но эти внезапные приступы лихорадки выбивают почву из-под ног. Врач по телефону спокойно твердит, что «так бывает, это нормально», но спокойствия это не прибавляет. Особенно сейчас, когда отец начал смотреть на меня иначе — подозрительно, тяжело. Его вопросы всё чаще звучат как завуалированные обвинения; он словно пытается разглядеть в моих зрачках или дрожи рук подтверждение того, что я снова сорвалась и что-то употребляю. А я… я просто пытаюсь это скрыть. Пытаюсь сохранить остатки его веры в меня, даже если для этого приходится лгать в лицо.       Поэтому я здесь. В месте, которое стало моим персональным убежищем и единственным способом нажать на «паузу» в этой изматывающей реальности.       В доме сегодня непривычно тихо, банда не в сборе. Чарли укатил в другой город по каким-то своим делам — он из тех, кто ставит перед фактом, не вдаваясь в подробности. Зик тоже исчез на «работу», о которой предпочитает помалкивать. Иногда мне кажется, что у каждого здесь есть свой теневой мир, в который вход остальным заказан. Но сейчас меня это даже устраивает.       Семь вечера. Время тягучее, как расплавленный сыр на той пицце, что мы доели пару часов назад за просмотром какого-то проходного фильма. Сейчас мы в комнате Харлея. Это место — идеальный хаос. Стены заклеены постерами, которые, кажется, держатся на честном слове и слоях пыли. Рабочий стол завален таким количеством хлама и «очень нужных» железяк, что самой поверхности под ними не разглядеть. Здесь пахнет старой одеждой, какими-то благовониями и домом. Настоящим, не тем, где нужно держать спину ровно.       Я сижу на кровати, скрестив ноги, и ноутбук приятно греет колени. Белый лист вордовского документа издевательски пуст. Харлей абсолютно невыносим сегодня: то и дело кусает меня, щекочет бока, заставляя дёргаться и сбивать дыхание.       — Харли, ну прекрати, — выдыхаю я, когда чувствую резкий укол зубов в районе ляжки.       Он лежит, развалившись на мятых простынях, и, кажется, поставил себе цель — не дать мне написать ни строчки. Его пальцы ныряют под ребра, щекоча бока, и я невольно дергаюсь, едва не роняя компьютер.       — Тебе вредно столько думать, Ри-Ри, — бормочет он, снова придвигаясь ближе. — Мозг закипит, и кто тогда будет меня кормить пиццей?       — Я пытаюсь спасти свое будущее, если ты не заметил, — я стараюсь звучать строго, но получается слабо.       Он снова кусает меня, на этот раз чуть выше колена, и я вскрикиваю, наконец захлопывая крышку ноутбука. В полумраке комнаты его глаза блестят каким-то лихорадочным, шкодливым огнем.       — К черту диплом, — шепчет он, перехватывая мои ладони. — Диплом не умеет так смеяться, когда его щекочут.       Я смотрю на него и понимаю: я снова сбежала. От ответственности, от отца, от взрослой жизни, которая дышит в затылок.       Ноутбук с глухим стуком закрывается, и Харлей тут же выхватывает его у меня из рук. Он вскакивает с кровати, одним прыжком достигает подоконника и водружает мой «диплом» на стопку старых журналов подальше от меня.       — Эй! — вскрикиваю я, но он уже возвращается.       Харлей не просто садится рядом, он буквально нависает надо мной, блокируя любые пути к отступлению. В его глазах пляшут опасные искорки — те самые, которые всегда предвещают что-то безумное. Его пальцы снова впиваются мне в ребра. Я взвизгиваю, извиваюсь под ним, пытаясь спихнуть его тяжелое тело, но он только хохочет, глядя, как я задыхаюсь от смеха и нехватки кислорода.       — Перестань! Харли, хватит! — выдавливаю я сквозь смех.       — Мне не нравится, когда ты слишком серьезная, Ари, — отзывается он, и его голос становится ниже, вибрирующим. — Твое лицо в такие моменты напоминает мне лекцию по макроэкономике. Скучно.       Он резко меняет тактику. Щекотка прекращается, и на смену ей приходят обжигающие поцелуи. Его губы касаются моей шеи, ключиц, а затем он бесцеремонно задирает мою футболку вверх. Прохладный воздух комнаты касается кожи, но тут же сменяется его горячим дыханием. Харлей осыпает поцелуями мой живот, спускаясь всё ниже к резинке белья.       — Харли, правда, прекрати… нам не стоит, — шепчу я, хотя мои пальцы уже сами собой зарываются в его волосы. — Мне нужно писать диплом.       — Тебе нужно расслабиться, Ри-ри, — мурлычет он мне в кожу, игнорируя протест. — Слишком много напряжения. Давай же, моя сумасшедшая девочка, просто отпусти всё это.       Он поднимается выше, ловя мои губы в жадном, собственническом поцелуе. Его язык настойчиво исследует мой рот, стирая остатки здравого смысла. А затем, резким и дерзким движением, он сдергивает с меня трусики.       — Харли! — я пытаюсь возмутиться, приподнимаясь на локтях, но голос звучит неубедительно даже для меня самой.       — Что? — он ухмыляется, и в этой ухмылке столько наглой уверенности, что у меня перехватывает дыхание. — Не хочешь немного повеселиться? Или ты предпочтешь сбежать обратно к своим правилам и папиным подозрениям?       Он не ждет ответа. Он спускается ниже, разводя мои колени в стороны. Я чувствую его горячее дыхание там, где только что была ткань, и вся моя напускная строгость рассыпается в прах. Харлей знает мои слабые места лучше, чем я сама. Он умеет уломать меня на любое безумство, мастерски манипулируя моими желаниями.       В очередной раз наша дружба с грохотом переходит все границы. Когда он касается меня языком, я откидываю голову на подушку и шумно выдыхаю. Напряжение последних дней, страх за отца, ложь — всё это вымывается волной острого, бесстыдного наслаждения.       Он действует напористо, почти грубо, не давая мне опомниться. Спустя пару минут Харлей рывком стягивает свои шорты. Я слышу шорох разрываемой упаковки защиты — он всегда наглый, но никогда не бывает неосторожным.       Он входит в меня резко, без лишних прелюдий, заставляя меня вскрикнуть от неожиданности. Его движения быстрые, рваные, полные какой-то дикой энергии. Он не церемонится, вжимая мои плечи в матрас и заставляя меня двигаться в его ритме. Это не нежность, это захват территории.       — Ари…чёрт… — рычит он мне в самое ухо, переплетая свои пальцы с моими.       И я сдаюсь. В этой темной, захламленной комнате, под ритмичный скрип кровати, я окончательно проигрываю самой себе, растворяясь в его наглости и этом грубом, спасительном забытьи.       Когда всё закончилось, Харлей тяжело рухнул рядом со мной, всё еще восстанавливая дыхание. Комната, погруженная в сизый полумрак, казалась теперь еще более тесной и оторванной от мира.       — Ну, как ты? — он повернул голову ко мне, вглядываясь в лицо с довольной, почти кошачьей усмешкой. — Полегчало?       Я поправила растрепанные волосы, чувствуя, как по телу разливается тяжелая, вязкая истома. Внутри всё еще дрожало эхо его наглости.       — Возможно, — ответила я с нарочитой ехидцей, едва заметно поведя плечом.       — Эй! — Харлей картинно надулся, приподнимаясь на локте.       — Что? — я не выдержала и рассмеялась, глядя на его притворно оскорбленное лицо.       — Разве это было плохо? — он прищурился, явно напрашиваясь на комплимент.       — Хорошо, — признала я, сдаваясь под его взглядом.       — Умничка, — он коротко хохотнул и легонько щелкнул меня по носу, закрепляя свою маленькую победу. — В душ?       — Надо бы.       Я поднялась с кровати, чувствуя странную пустоту где-то под ребрами. Глядя на Харлея, который уже вскакивал на ноги, я в очередной раз поймала себя на мысли, что творю какую-то несусветную херню. Всё это — секс под видом дружбы, побеги из дома, бесконечная ложь — казалось неправильным, почти разрушительным. Но я не знала, как остановиться, и, честно говоря, не хотела. Я просто плыла по течению, которое он так умело создавал. Харлей был тем, кто позволял мне чувствовать себя иначе. Он не задавал тяжелых вопросов, не смотрел с подозрением, он просто заполнял собой ту зияющую дыру в моем сердце, которая ныла каждый раз, когда я оставалась одна. Он манипулировал мной через смех, через эти свои «забавы», привязывая к себе всё сильнее, а я послушно подставляла шею под этот невидимый поводок.       В душе он снова не оставил меня в покое. Пока я пыталась смыть с себя налет усталости, Харлей то и дело подлезал под струи воды, приставал, обнимал за талию и переводил любую попытку серьезности в шуточную возню. С ним невозможно было оставаться в своих мыслях — он вытягивал меня наружу, заставляя реагировать только на него.       Спустя полчаса мы спустились на кухню. Мокрые волосы тяжелыми прядями лежали на плечах, на мне была его огромная футболка, пахнущая им и стиральным порошком. Харлей первым делом направился к холодильнику.       — Выпьешь? — спросил он, уже звеня стеклом бутылок.       — Нет, — я покачала головой, присаживаясь на край стула. — Мне всё же нужно писать диплом. Совесть грызет сильнее, чем голод.       — Тогда я выпью и буду тебе помогать, — он ловко откупорил бутылку пива, и по кухне поплыл характерный хмельной аромат.       — Знаю я твою помощь, — саркастично отозвалась я, вспоминая его недавние «отвлечения».       — Я серьезно! — он рассмеялся, доставая из холодильника ветчину и сыр. — Из меня выйдет отличный научный руководитель, вот увидишь.       Пока он возился с сэндвичами, гремя ножом по доске, я поднялась в его комнату, забрала с подоконника ноутбук и вернулась вниз. Мы устроились в гостиной. Харлей вальяжно раскинулся на диване, потягивая пиво и методично уничтожая еду, а я открыла файл, решив сделать последнюю на сегодня попытку.       Харлей действительно старался участвовать. Он то и дело тыкал в свой телефон, выискивая какие-то сомнительные статьи по моей теме.       — Слушай, тут пишут, что в третьем параграфе тебе надо сделать упор на динамику показателей, — диктовал он, жуя сэндвич. — Напиши так: «Вследствие неоспоримых факторов…» или как там у вас, заумных, принято?       Я печатала, стирала и снова печатала. Его голос звучал фоном, он искренне пытался помочь, подбирал слова, размахивал руками, доказывая какую-то мысль, но фразы в моей голове всё равно не вязались. Каждое научное определение казалось чужеродным в этой атмосфере пива, мокрых волос и недавнего секса. Слова рассыпались, не желая складываться в стройный текст, пока Харлей продолжал что-то весело вещать, абсолютно уверенный в своей неоценимой помощи.       За ноутбуком мы проводим около полутора часов, то и дело стирая и печатая заново. Пальцы уже машинально вбивают термины, которые кажутся мне абсолютно чужими. Тем не менее, удаётся вымучить три страницы — уже хоть что-то, не считая того, что мой диплом должен состоять минимум из ста страниц чистого текста. Цифра кажется неподъемной, как бетонная плита.       Я с тихим вздохом откладываю ноутбук на столик и просто заваливаюсь на диван, чувствуя, как затекшая спина наконец расслабляется.       — Всё, я устала, — объявляю я, закрывая глаза.       Харлей тут же притягивает меня к себе, заключая в крепкие объятия. От него пахнет пивом и домашним.       — Чего хочешь? — негромко спрашивает он, перебирая мои влажные волосы.       — Ничего, если честно, — отвечаю я, теснее прижимаясь к его теплому мускулистому телу. — Ничего не хочу. И домой не хочу.       — Останься на ночь, — предлагает он, и в его голосе нет нажима, только мягкое приглашение.       — Не могу, Харли. Там отец, он снова будет переживать. Да и парни скоро вернутся.       — Как будто ты раньше у нас не оставалась, — он усмехается, и я чувствую вибрацию его грудной клетки.       — Да, — киваю я. — Действительно.       Раньше всё было проще. Нахлынувшая ностальгия колет где-то под рёбрами. Я помню, как мы зависали здесь всей бандой, как ночи напролет пропадали друг у друга, превращая жизнь в один бесконечный праздник непослушания. Мы пили виски прямо из горла, до хрипоты спорили из-за какой-то ерунды в видеоиграх и порой просто сидели на полу, не замечая, как за окном бледнеет небо.       Я вспоминаю, как часами торчала в комнате-лаборатории Чарли. Я просто сидела на высоком табурете и наблюдала, как он сосредоточенно колдует над «товаром». Иногда я помогала ребятам упаковывать свёртки — это казалось тогда чем-то азартным, общим делом, которое связывало нас крепче любых клятв. Мы с Зиком вечно покатывались со смеху над очередной тупой выходкой Харлея, а с Чарли могли дурачиться до икоты, забывая обо всем на свете. Тогда это не казалось «проблемой» или «грязным делом». Это была наша жизнь, и она бурлила.       — Может, прогуляемся? — вдруг предлагаю я, отстраняясь. — Надоело сидеть взаперти.       — Куда-то конкретно? — уточняет он, лениво потягиваясь.       — Нет, просто хочу на улицу. Там уже весна, тепло.       Весна. Я произношу это слово и вдруг осознаю, что она и вправду наступила. Даже почти закончилась, пролетела мимо меня, пока я пряталась в четырех стенах и собственных страхах. Я и моргнуть не успела, как наступил конец апреля. Казалось, зима будет длиться вечно, но в итоге она просто затянулась у меня внутри, а не снаружи. Моя жизнь застыла в какой-то тягучей стагнации, пока мир за окном менял цвета и запахи.       — Пойдем, — соглашается Харлей, поднимаясь. — Только тебе стоит одеться.       Он кивает на мою «форму» из одной лишь его футболки и смеется.       — Да, это точно, — соглашаюсь я.       Мы поднимаемся в его комнату. На полу живописным слоем валяются наши шмотки. Я выуживаю свои джинсы, натягиваю их, а затем, вместо своей кофты, нагло отбираю зипку Харлея. Она огромная, мягкая, и в ней в разы уютнее.       — Конечно, конечно, забирай, — довольно ворчит он, наблюдая за мной.       Я завязываю волосы в небрежный пучок, натягиваю капюшон, и мы спускаемся вниз. Обуваю кеды, и мы наконец выходим на улицу.       Чикаго встречает нас мягким вечерним воздухом. Сегодня тепло, но не жарко, что не может не радовать. Плюс семнадцать — идеальная погода для того, чтобы просто идти, куда глаза глядят, и хотя бы на полчаса поверить, что весна внутри меня тоже возможна.       Мы просто идем по району, лениво перебрасываясь фразами. Их район встречает нас привычным вечерним гулом: где-то вдалеке слышны сирены, на углу 37-й Западной улицы подростки громко спорят о чем-то своём, а мимо пролетает облезлый рыжий кот, за которым мы провожаем взгляды, гадая, чей он. Весенний воздух здесь перемешан с запахом асфальта и первыми намеками на цветущие деревья, но стоит свернуть вглубь жилых кварталов, как шум города чуть притихает.       Мы проходим мимо лютеранской церкви Святого Андрея. Я резко останавливаюсь перед ней, задрав голову. На фоне темнеющего неба её шпиль и кирпичные стены выглядят монументально и даже как-то чужеродно среди этих обшарпанных улиц.       — Удивительно, что она такая красивая и находится именно тут, — произношу я вслух.       Харлей останавливается рядом и вдруг выдает какой-то исторический факт про постройку, архитектурный стиль и чуть ли не год основания. Я замираю и искренне удивляюсь, глядя на него снизу вверх.       — Откуда ты это знаешь?       — Да как-то узнавал, когда мы только переехали сюда, — пожимает он плечами с самым обыденным видом.       — Пиздец, Харли, — я не выдерживаю и смеюсь. — Это было слишком неожиданно. От тебя я ждал чего угодно, но не лекции по краеведению.       — А ты думала, — он довольно хохочет, толкая меня плечом, и мы продолжаем путь.       — Ты веришь в бога? — вдруг спрашиваю я, сама не зная, почему этот вопрос сорвался с языка. Наверное, виноваты эти шпили и вечерняя тишина.       — Да. А ты?       — Нет, — уверенно отвечаю я, глядя перед собой на дорогу. — Может быть, верила в детстве, я уже и не помню. Даже носила крестик очень долго — отец заставлял. Но мне всегда это было чуждо.       — Почему? — спрашивает он, убирая руки в карманы куртки.       — Знаешь, если бы он действительно существовал, то не давал бы людям страдать.       — Хах? — он издает этот неопределенный звук, приглашая меня развить мысль.       — Ну знаешь… — я задумываюсь, пытаясь облечь свои колючие чувства в слова. — Даже если говорить не обо мне, а просто о людях. Почему одни упиваются в счастье, купаются в деньгах и всё такое, а другие побираются на улице? Или почему происходят теракты? Почему дети болеют? Потому что кто-то верит, а кто-то нет? Глупость же.       — Не знаю, — задумчиво отвечает он, его обычная веселость на миг гаснет.       — Моя бабушка… — мой голос слегка хрипнет, и я прочищаю горло кашлем. — Знаешь, она всегда была очень доброй. Искренне верила, молилась перед едой, ходила каждую неделю на служение — ну, ты понял.       — Ага, — кивает он.       — Но, тем не менее, она умерла от болезни. Она мучалась, Харли. Долго и страшно. Почему? Она ведь верила в бога больше, чем кто-либо другой.       — Ох, Ари… — выдает он, явно не ожидая от меня таких размышлений в обычный вечер. — На это нет ответа.       — Я и не требую от тебя ответа, — отвечаю я с какой-то внезапной злостью, которая направлена вовсе не на него. — Просто мне непонятно. Раз он весь такой крутой бородатый чувак на небе, почему он делает такое дерьмо хорошим людям? Да и вообще, я считаю, что всё это лишь для фанатиков.       — Тогда я, получается, тоже фанатик? — со смешком спрашивает он, пытаясь разрядить обстановку.       — Честно, я даже удивлена, что ты верующий. Никогда бы так не подумала, глядя на твой образ жизни.       — Ну… — протягивает он. — Я не хожу в церковь, не молюсь каждый день перед сном. Я просто никогда не задумывался так глубоко об этом. Моя бабушка водила меня в детстве на службы, у меня просто не было выбора. Но я никогда не сомневался в своей бабуле. Поэтому, наверное, и верю.       — Интересная позиция, — усмехаюсь я.       Мы входим в парк Мак-Кинли. Здесь пахнет сырой землей и хвоей. Я вдруг начинаю смеяться, прокручивая в голове воспоминания о своей матери.       — Меня тоже заставляла мать. Но знаешь… кто-кто, а она была такой «набожной», и это так смешно. Как можно было верить в бога, таскать меня молиться, а потом просто ужираться в хлам и спать с левыми мужиками? Лицемерие высшего уровня.       Харлей молчит, позволяя мне выговориться. Мы углубляемся в парк, где свет фонарей едва пробивается сквозь густые ветки, и эта тема постепенно растворяется в вечерней прохладе Чикаго.       Харлей вдруг резко сокращает дистанцию, притягивая меня за руку к себе, и накрывает мои губы быстрым, собственническим поцелуем.       — Это ещё за что? — удивляюсь я, когда он отстраняется, но всё еще держит меня за талию.       — Просто так, — улыбается он, и в его глазах снова пляшут те самые искорки, которые заставляют моё сердце пропускать удар. — Ты слишком привлекательна, когда так умно говоришь.       — Тц-ц, — шикаю я, пытаясь вернуть лицу строгость, хотя чувствую, как щеки начинают гореть. — Я вообще-то серьезные вещи тебе рассказываю, Харли. Это не лекция для твоего развлечения.       — Да я и не спорю, — он смеется, и этот смех звучит так искренне, что моя злость моментально испаряется. — Продолжай в том же духе, и я заставлю твои губы болеть.       — Да уже не хочу, — усмехаюсь я, отводя взгляд в сторону темных аллей парка. Весь мой философский настрой разбился о его неуемную энергию.       — Разве? — он делает шаг ближе, прижимая меня к своему мускулистому телу так плотно, что я чувствую жар сквозь его зипку. — А мне показалось, тебе есть еще что рассказать.       — Нет, — я отрицательно качаю головой, глядя ему прямо в глаза. — Я уже всё сказала. Больше добавить нечего.       И он вновь целует меня. На этот раз жадно, глубоко, нагло прикусывая нижнюю губу. Это больно и приятно одновременно, и я, сама того не замечая, обмякаю в его руках. Вся моя броня, которую я так тщательно выстраивала весь вечер, осыпается к ногам.       — Харли… — фыркаю я, пытаясь отстраниться, когда кислорода начинает не хватать. — Здесь люди.       — Нет здесь никого, — шепчет он, не выпуская меня из своего капкана.       Я оглядываюсь: парк Мак-Кинли в этот час кажется вымершим, только тусклые фонари и тени деревьев. Харлей смотрит на меня с той самой ухмылкой победителя. Он знает, что делает. Он снова поймал меня на крючок, отвлекал смехом, спорами о боге, а теперь просто забирает всё моё внимание себе.       Я чувствую, как плыву по этому течению, не осознавая, что каждая такая «забава» привязывает меня к нему всё крепче. Он словно зашивает мои раны грубыми стежками, и мне кажется, что становится легче. Я не вижу манипуляции — я вижу только спасение от собственных мыслей, которое он мне так щедро подсовывает под видом поцелуев в пустом весеннем парке.       Мы сворачиваем на одну из более тёмных тропинок парка, где кроны деревьев смыкаются над головой, пряча нас от людей. Кеды глухо шаркают по асфальту. Харлей идёт рядом, засунув руки в карманы и время от времени пиная какой-нибудь камешек. Он выглядит абсолютно расслабленным, довольным этим вечером и тишиной.       А я… я чувствую, как внутри снова начинает зудеть потребность в чём-то большем, чем просто физическое присутствие.       — Знаешь, я на днях закончила «Бесцветного Цукуру Тадзаки» Мураками, — начинаю я, глядя на то, как тени ложатся на траву. — Там есть эта мысль… о том, как группа людей может просто выкинуть тебя из своей жизни без объяснений. Оставить тебя «бесцветным», пустым. Мне кажется, это самый страшный вид одиночества — когда ты не понимаешь, за что тебя стерли. Просто проснулся однажды, а связи оборваны.       Я думаю о Бриттани и Элис. Харлей знает о них лишь поверхностно, как о именах из моего прошлого. Мы когда-то были неразлучны, но время — паршивый ювелир, оно просто разбило нас на куски. Мы стали слишком разными, темы для разговоров исчерпались, а когда Элис переехала, наше общение с ней и вовсе сошло на нет, превратившись в редкие лайки под фото. Мы стерли друг друга, как Цукуру и его друзья.       Харлей на секунду замирает, бросает на меня быстрый взгляд и коротко хохочет, возвращаясь к своему занятию с камешком.       — Ари, детка, ты опять за своё? Книжки, теории… Тебе мало диплома в ноутбуке? Какой еще Цукуру? Японцы вечно всё усложняют. Люди уходят и приходят, дело житейское.       — Я серьезно, Харли. Это не просто «дело житейское». Это дыры, которые ничем не залатаешь. Иногда я так остро чувствую, что мне не с кем поговорить о важном. Не так, как мы сейчас, а… — я запинаюсь.       В голове всплывает Мэтт. Мой Мэтт, который был и его другом, его коллегой. И Вероника. Они были моим цветом, моей опорой. Когда их не стало, мир не просто стал серым, он стал немым. Со Стивом я могла обсуждать эту немоту часами. Мы могли зацепиться за одну метафору Мураками и размотать её до основ мироздания. Стив умел слушать не просто ушами, а всем своим существом, он бы точно понял, о чём я.       Харлей же просто пожимает плечами, даже не замедляя шага.       — Честно? Мне плевать на этого японца, Ари. Какая разница, какого ты там цвета, если тебе сейчас тепло и ты не в тюрьме? Зачем забивать голову этим дерьмом, от которого только портится настроение? Мэтта нет, девчонок твоих нет — смысл мусолить это? Жизнь и так сложная штука, нафига её еще и анализировать?       Его голос звучит легко, почти беззаботно. Для него всё, что нельзя потрогать, выпить или использовать прямо сейчас — лишь белый шум. Глупости. Ненужный мусор.       — Но ведь важно понимать, почему всё так вышло, — тихо говорю я. — Иначе кажется, что ты просто плывешь в пустоте.       Он останавливается, разворачивает меня к себе и слегка встряхивает за плечи, улыбаясь своей наглой, обезоруживающей улыбкой.       — Я знаю, что не в пустоте. Ты со мной. И ты — чертовски сексуальная в моей зипке. Этого достаточно. Хватит копаться в этих «странствиях», Ри-ри. Это делает тебя грустной, а я хочу, чтобы ты смеялась. Нам и так хорошо, разве нет?       Он притягивает меня к себе, обрывая разговор очередным поцелуем, и я снова чувствую эту стену. Харлей не плохой. Он просто — пластырь. Он закрывает обзор, чтобы я не видела свою «бесцветность», но он никогда не вернет мне мои краски. Со Стивом я чувствовала, как мой мозг работает на полную мощность, как мы резонируем в этой тоске. С Харлеем я просто затихаю. Он мастерски обрубает любые попытки глубокого контакта, считая это скучным грузом.       И я послушно замолкаю. Плыву по течению, которое он направляет, глотая свои мысли о Мэтте, о Веронике и о тихом японском романе. Я прячу их поглубже, туда, где уже скопилось слишком много невысказанного. Мы идём дальше, и я ловлю себя на мысли, что мне физически не хватает того интеллектуального голода, который мы утоляли со Стивом. Но здесь, рядом с Харлеем, всё это — лишь «лишние сложности».       Мы дошли до самого берега озера. Вода в парке Мак-Кинли казалась сегодня чёрной, неподвижной. Харлей что-то весело рассказывал, размахивая руками, но я почти не слушала, завороженная этой тишиной.       Внезапный резкий звук заставил меня вздрогнуть. В кармане его огромной зипки бешено затрезвонил мой телефон. Я выудила его и замерла: на экране светилось имя Стива. Сердце тут же пустилось вскачь, болезненно ударяя в ребра. Этот звонок ощущался как ведро ледяной воды, вылитое на голову прямо посреди нашего теплого весеннего вечера.       — Я сейчас, — бросила я Харлею, даже не глядя на него, и быстро отошла в сторону, к густой тени старой ивы.       — Да? — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.       — Где ты? — раздался в трубке низкий, пробирающий до костей голос Стива. Ни «привет», ни предисловий. Только факт.       — Что? В смысле? — я на мгновение опешила от такого напора.       — Ария, я спросил: где ты сейчас находишься? — повторил он, и в его интонации проскользнул холод, от которого мне стало не по себе.       — Ну… я не дома, — пробормотала я, кусая губу.       — Так, отлично, — фыркнул Стив. Его раздражение было почти осязаемым даже через километры сети.       — Что-то стряслось? — осторожно уточнила я, чувствуя, как ладони начинают потеть.       — Нет, — он коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Но мне нужна ты на встрече, поэтому я спрашиваю, где ты.       — А-а-а, — до меня наконец дошел смысл его звонка. Оцепенение начало спадать, сменяясь лихорадочной работой мысли. — Я гуляю.       — Отлично. Я заберу тебя.       — Я в парке… Мак-Кинли, — выдохнула я, понимая, что спорить бесполезно.       — Понял. Буду через двадцать минут.       — Подожди! — спохватилась я, прижимая трубку плотнее к уху. — Мне нужно забрать вещи. Я была… у ребят.       На том конце провода повисла тяжелая пауза.       — Ясно, — коротко отрезал он, и от этого слова повеяло арктическим холодом. — Я подъеду через двадцать минут. Пришли мне точный адрес.       — Хорошо, — успела я сказать, но в трубке уже раздались гудки. Он сбросил звонок, как всегда оставляя за собой последнее слово.       Я постояла несколько секунд, глядя на потемневший экран. Пальцы быстро набрали сообщение с адресом соседней улицы от дома парней — я не хотела, чтобы Стив забирал меня прямо от их крыльца. В голове крутился один-единственный вопрос: что сказать Харлею?       Я вернулась к нему. Он стоял у кромки воды, засунув руки в карманы, и, стоило мне подойти, тут же шагнул навстречу, притягивая меня в свои привычные, собственнические объятия.       — Что-то не так? — его голос звучал мягко, но в глазах уже читалось подозрение.       — Нет, но… — я запнулась, чувствуя, как очередная ложь комом встает в горле. — Папа чувствует себя не очень хорошо. Мне нужно срочно к нему и…       — И-и-и? — протянул он, не выпуская меня. — Ты вечно будешь вот так срываться, Ари? Опять этот режим спасателя?       — Харлей. Это мой отец, — резко ответила я, отстраняясь и глядя ему прямо в глаза. Мой тон стал серьезным, почти ледяным. — Нам нужно вернуться домой. Мне нужно забрать рюкзак. Прямо сейчас.       — Ладно, — выдохнул он, заметно помрачнев. По его лицу было видно, как сильно его бесит то, что наш вечер, который он так старательно выстраивал, разваливается на куски.       Мы быстрым шагом направились к выходу из парка. Харлей молчал, и эта тишина была совсем не похожа на ту, что была десять минут назад. А я шла рядом и думала о Стиве. О том, что это за встреча и почему я так легко, по одному его звонку, бросила всё и готова бежать на другой конец города. Весна внутри меня снова сменилась тревожным, промозглым предчувствием.       Мы дошли до дома минут за пятнадцать. Я влетела внутрь, чувствуя, как внутри всё сжимается от необходимости поторапливаться — время, отсчитанное Стивом, неумолимо таяло. Харлей следовал за мной по пятам, его шаги за спиной казались непривычно тяжелыми.       — Где мой ноутбук? — спросила я, хаотично оглядывая комнату и пытаясь вспомнить, где его бросила.       — В гостиной, на столике, — ответил Харли. Он прислонился к косяку, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдал за моими резкими движениями. — Ари, всё нормально? Ты слишком суетишься.       — Да, да, — я заставила себя глубоко вдохнуть и замедлиться, заталкивая зарядку в рюкзак. — Я просто… правда переживаю за отца. Вдруг что-то серьезное.       — Я понял, — он как-то странно прищурился, и в этом взгляде на секунду промелькнуло понимание, от которого мне стало не по себе. Харлей не был дураком, он чувствовал фальшь кожей, но сейчас решил промолчать. — Ну, надеюсь, всё будет в порядке.       — Да, я тоже, — бросила я, уже направляясь к выходу.       Я даже не стала переодеваться — так и осталась в его огромной зипке. Харлей снова пошел за мной.       — Какие планы на остаток вечера? — спросила я, пытаясь разрядить натянутую обстановку, пока зашнуровывала кеды.       — Да не знаю, — он пожал плечами, привалившись плечом к стене у двери. — Думаю, покурю и буду играть в приставку, дожидаясь хоть кого-то из ребят. Скукотища.       — Хороший план, — я выпрямилась и виновато улыбнулась. — Прости, что так всё резко вышло.       — Всё хорошо, Ри-ри, не волнуйся, — он подошел ближе и на мгновение коснулся моей щеки. — Я не совсем глупый, Ария. Езжай давай.       Он проводил меня до порога. Я соврала, что вызвала такси и подожду его за углом, чтобы он не стоял на холоде. Как только дверь за ним закрылась, я буквально пулей бросилась в сторону соседней улицы.              Машина Стива уже стояла в назначенном месте — чёрная, холодная, идеально чистая. Я подбежала к ней, рванула дверь и быстро села на переднее сиденье, закинув рюкзак назад. Салон встретил меня запахом дорогого парфюма.       — Привет, Ария, — поздоровался Стив. Его тон был настолько ровным и серьезным, что это пугало сильнее любого крика.       — Привет, — тихо ответила я, стараясь выровнять дыхание. — Извини за мой вид, я не думала, что поеду сегодня куда-то еще.       Стив медленно повернул голову и окинул меня коротким, тяжелым взглядом, пока заводил мотор. Как только мы тронулись с места, он заговорил, не отрывая глаз от дороги:       — Ничего. Только сними эту кофту, от неё явно пахнет твоим псом.       — Стив! — шикнула я, чувствуя, как внутри закипает раздражение.       — Что? — он едва заметно усмехнулся, но в этой усмешке сквозила явная неприязнь. — Разве я не прав?       — Он не мой пёс. И вообще не мой. Мы просто друзья.       — Да, конечно, — в его голосе прозвучал яд. — Просто «друг», который так жадно цепляет тебя на глазах у всех. Это выглядит жалко, Ария.       — Ты ещё не забыл это? — я возмущенно повернулась к нему.       — Ари, успокойся, — отрезал он, перехватывая руль поудобнее.       — Сам успокойся! — фыркнула я.       Я отвернулась к окну, молча стягивая с себя огромную зипку. Под ней осталась только простая футболка, и прохладный воздух из кондиционера тут же коснулся кожи, мгновенно выбивая из головы остатки тепла комнаты Харлея. Поездка до офиса была недолгой, но удушающе тихой. Машина летела по улицам Чикаго, разрезая неоновый свет фонарей. В салоне повисла та самая тяжелая, густая тишина, которую я научилась распознавать еще в те времена, когда мы были вместе.       Спидометр упрямо держался на отметке в 73 мили в час. Стив гнал, резко перестраиваясь из ряда в ряд. Я видела, как побелели его костяшки на руле, и прекрасно понимала: он был не в духе. И дело было вовсе не во мне, не в нашей глупой перепалке и даже не в Харлее. Это было что-то рабочее, глубокое, запертое внутри него самого.       Я искоса поглядывала на его профиль, подсвеченный холодным сиянием приборной панели. За годы наших отношений я изучила Стива до мельчайших подробностей. Я чувствовала его настроение кожей: понимала всё по тому, как он сжимал челюсти, по едва заметному движению брови или по той самой специфической нервной ухмылке, которая появлялась у него, когда дела шли не по плану. Между нами всегда была эта странная, почти пугающая ментальная связь.       Кто-то другой на моем месте, возможно, вжался бы в сиденье и судорожно схватился за ручку двери, но мне не было страшно. Никогда не было. Даже когда Стив находился на пике эмоций, с ним я всегда ощущала себя в полной безопасности. Это было удивительное, почти парадоксальное качество его натуры: он мог гнать на огромной скорости, одновременно прокручивая в голове сложнейшие схемы и копаясь в своих мыслях, но при этом ни на секунду не терял контроля над дорогой. Его внимание было разделено на идеальные сектора. Это всегда поражало меня — эта его способность быть холодным профессионалом и кипящим вулканом одновременно. Это всегда поражало меня в Стиве: его собранность была его суперсилой. С ним можно было лететь в пропасть и знать, что в самый последний момент он вырулит.       Я молча дотянулась до рюкзака и выудила свою старую черную толстовку, которую захватила из дома Харлея в последний момент. Не терпя холода я нырнула в свою привычную одежду. Стив даже не повернул головы, но я знала — он заметил.       В этом и заключался весь парадокс наших прошлых отношений. Стив мог ранить словом, мог быть холодным, деспотичным и невыносимым, но физически рядом с ним я ощущала такую железобетонную защиту, какую не мог дать никто другой. Полное, безоговорочное доверие. Я знала его наизусть — каждую интонацию, каждый поворот головы, каждый приступ глухого раздражения. И именно поэтому сейчас я просто молчала, давая ему возможность справиться с внутренним штормом наедине со скоростью.       Моё доверие к нему всегда было абсолютным, какой-то базовой константой моей жизни. Даже сейчас, когда между нами всё стало так сложно, когда мы расстались и обросли взаимными претензиями, это чувство никуда не делось. Он мог бесить меня, мог давить своим авторитетом, но я знала: если мир вокруг начнет рушиться, Стив — это тот человек, который выстроит баррикады и не даст мне упасть.       Мы затормозили у офисного здания так же резко, как и ехали. Мотор заглох, и тишина в машине стала ещё пронзительнее.       — Пошли, — коротко бросил он, наконец посмотрев на меня. Его взгляд немного смягчился, но напряжение в складке между бровей никуда не исчезло.       Я молча кивнула, собирая остатки своего самообладания.       Встреча оказалась изматывающей. Мы заперлись в душном кабинете с владельцами какой-то мелкой конторы — типичные новички в частном бизнесе, которые пытались казаться зубастее, чем они есть на самом деле. Договор составлялся буквально на коленках, условия перекраивались со скоростью света.       Именно поэтому Стивен хотел, чтобы я была рядом. Он не просто нуждался в ассистенте, он хотел, чтобы я своими глазами увидела, как работать с новобранцами, и поняла, какими беспросветными отморозками они иногда бывают. Теперь мне стало окончательно ясно, что так вывело его из себя.       Несмотря на то, что Стив чаще всего оставался спокойным и уравновешенным человеком, рабочие трудности порой пробивали его броню. Он ненавидел пустые конфликты и терпеть не мог, когда кто-то намеренно провоцировал его на агрессию. Да, Стив быстро принимал правильные решения, да, он мог снисходительно относиться к чужой глупости, но только не в тех случаях, когда эта глупость высасывалась из пальца ради того, чтобы просто поспорить.       На этой встрече я почти не говорила. Иногда едва заметно поддакивала Стивену, создавая видимость нашей единой позиции, и всего пару раз встряла в бурное обсуждение какого-то пункта об обязанностях нашей стороны. В основном же я просто смотрела на него.       Слушать доводы Стива всегда было невероятно интересно. Может, я и не была сильна в этой сфере, и вся эта сухая аналитика казалась мне чем-то инопланетным, но его речь гипнотизировала. Вероятнее всего, его слова всё же оседали где-то в подкорке мозга, потому что с каждой такой встречей количество незнакомых терминов и определений в моей голове медленно, но верно сокращалось.       Но вот документы… Это, кажется, навсегда останется моей слабой стороной. Приставьте мне дуло пистолета к виску — я всё равно не пойму и половины того, как правильно составлять эти договора и почему пункты должны идти именно в таком порядке. Для меня это был лабиринт без выхода, в то время как Стив ориентировался в нём с закрытыми глазами. Когда последние подписи были поставлены, и мы наконец вышли из здания, ночной воздух показался мне божественным.       Мы переходим дорогу, оставляя позади серую стену офисных зданий, и попадаем в Аспен Плейлот Парк. Стив не идет к парковке, и я, не решаясь нарушить установившуюся между нами тишину, просто следую за ним. Его шаги теперь размеренные, уверенные — я чувствую, как волна его раздражения окончательно утихла. Он снова стал тем Стивом, которого я знала лучше, чем саму себя.       — Устала? — наконец спрашивает он, нарушая молчание.       — Нет, — отвечаю я честно, и сама удивляюсь своим словам.       Странно, но за эти пару часов в душном офисе, среди цифр и чужих споров, я отдохнула куда больше, чем за весь день, проведенный в праздности. Словно четкий ритм Стива невольно привел в порядок и мой внутренний хаос.       — Как учеба? — внезапно переводит он тему.       — С чего ты об этом? — я вскидываю брови, останавливаясь на мгновение.       — Звонил Ричарду, чтобы узнать, где ты. Он ответил, что ты в вузе, — Стив издает короткий, почти покровительственный смешок. — Я-то знаю, что сейчас там не проводят пары.       — И ты сказал ему об этом? — это первое и единственное, что меня сейчас волнует. Сердце делает неприятный кувырок.       — Нет, зачем, — он останавливается и внимательно смотрит на меня, и в этом взгляде столько проницательности, что мне хочется поежиться. — Не думаю, что ты была бы в плюсе от этого.       — Как мило, что ты щадишь мою репутацию, — язвлю я, пытаясь скрыть облегчение за привычной маской сарказма.       — И всё же, — он снова начинает идти, заставляя меня следовать за ним по узкой тропинке, — как твой диплом?       — Честно? — я тяжело вздыхаю, глядя на свои носки. — Не особо. Нет ни единой мысли, идеи… ничего. Пожалуй, я всё же не создана для таких речей.       — Ты-то? — Стив не выдерживает и смеется, и этот звук отдается где-то в груди знакомым теплом. — Ария, не смеши меня.       — Нет, правда, — настаиваю я, чувствуя, как внутри вскипает детская обида на собственную беспомощность. — Просто…       — Просто ты вдруг резко разучилась излагать свои мысли в текст? — подкалывает он, попадая в самую точку. — Вспоминая твои сочинения по книгам, я не могу поверить в этот бред.       — Хах, — усмехаюсь я, и на губах невольно появляется слабая улыбка. — Просто это были твои уроки. Ты всегда заставлял меня докапываться до самой сути.       — Просто ты любила литературу, Ари. Тебе никогда не нужно было «заставлять».       — Да, но это другое, — я качаю головой, пытаясь объяснить разницу, которую так остро чувствую. — Диплом — это сложно. Это куча воды, графики и цифры, цифры, цифры. А литература… это порыв души. Это метафоры, философия, чувства. Там я была собой. А здесь — я просто бесцветный набор фактов.       Стив молчит какое-то время, и я кожей чувствую, как он сканирует моё состояние. Он видит меня насквозь — видит, что я потеряна, что я устала бороться с реальностью и просто позволяю течению нести меня неизвестно куда. Он чувствует, что я перестала быть той Арией, которая горела идеями, и превратилась в тень, прячущуюся в чужих зипках и чужих домах.       — Ты просто перестала понимать где ты, а где твои игрища. — выдаёт он, — Перестала быть собой.       — Как забавно слышать это уже который раз за последнее время, — бросаю я, пытаясь защититься от его пронзительного сочувствия язвительностью. — Может, я всегда была такой? Может, та «прежняя» Ария была лишь твоей иллюзией?       — Ты никогда не была такой, — спокойно отрезает он, игнорируя мои попытки уколоть. — Ты просто застряла. И ты сама это знаешь.       Мы идем по тропинке, и мир вокруг — редкие прохожие, шум улиц Чикаго, свет фонарей — перестает существовать. Есть только этот разговор, глубокий и открытый, какой возможен только между людьми, которые когда-то делили одну душу на двоих. Нам легко говорить многосложно, выражать то, что Харлею показалось бы «ненужным мусором». Стив не боится моей философии, он в ней живет.       И пока мы идём, я ловлю себя на мысли, что эта ментальная нить между нами никуда не делась. Она натянута, она причиняет боль, но она — единственное, что до сих пор связывает меня с настоящей мной. Мы увлечены друг другом так сильно, что кажется, будто время в парке Аспен Плейлот просто остановилось, давая нам шанс на этот честный, мучительный и такой необходимый диалог.       — Знаешь, — начинаю я, глядя на то, как наши тени переплетаются на асфальте, — я ведь долго не могла понять, что со мной происходит. Я вообще не знала, что такое любовь, пока не встретила тебя. Для меня это было чем-то из книжек, чем-то, что случается с другими, «нормальными» людьми.       Стив чуть замедляет шаг, внимательно слушая.       — Я так долго отнекивалась, — усмехаюсь я своим воспоминаниям. — Убеждала себя, что это просто глупое влечение. Ты был моим учителем, взрослым, состоявшимся мужчиной со своими правилами. А я? Глупая девчонка с багажом из травм, которая только и умела, что разрушать всё вокруг себя. Я боялась этой тяги к тебе, потому что она была сильнее моей привычки убегать.       — Думаешь, я был уверен в том, что делаю? — Стив останавливается у старой скамейки и поворачивается ко мне. — Я не планировал, что всё так закрутится. Поначалу мне просто было безумно интересно с тобой говорить. Твои мысли, твоя подача… ты цепляла меня за живое.       Он делает паузу, и его взгляд становится тяжелее.       — И я честно признаюсь: я никогда бы не подумал о твоих проблемах с наркотиками. Точнее… я не хотел в это верить. Просто отказывался принимать, что такая чистая и глубокая девочка может топить себя в этом дерьме.       Я чувствую, как по спине пробегает холодок. Он говорит об этом как о прошлом, не зная, что я снова стою на краю той же бездны, тщательно замазывая синяки под глазами. Мы медленно идем по пустой дорожке парка. Здесь, в отличие от Мак-Кинли, нет того ощущения «гетто» и вечного напряжения       — Сегодня я рассказывала о книге и мы с Ха. — я резко обрываю себя, не желая упоминать его имя вновь, — мы спорили. — решаю сократить я. — Я читала Мураками, про бесцветного парня, которого все бросили. Он сказал, что это херня и пустая трата времени.       Стивен на мгновение усмехается, глядя под ноги. Он не перебивает и не высмеивает. Он просто ждет продолжения, и эта его готовность слушать мой бред всегда была моим самым сильным наркотиком.       — Я ведь тогда, в самом начале, дико боюсь, что ты меня отошьешь, — признаюсь я, и голос мой слегка дрожит. — Ты такой… правильный. Весь из себя мистер Идеал, а я? Я — малолетняя дура с кучей косяков за спиной и полной неразберихой в башке. Я ловлю каждый твой взгляд, каждую интонацию, пытаясь понять: это мне кажется или между нами реально что-то искрит? Я боюсь выглядеть в твоих глазах полной идиоткой, которая напридумывала себе любовь с первым встречным взрослым парнем.       Стив протягивает руку и медленно проводит ладонью по моей щеке.       — Ты никогда не была сломанной, Ария. Ты просто была другой…и никогда не была бесцветной, как тот твой Тадзаки.       Я останавливаюсь, кусая губы. Картинки из прошлого всплывают перед глазами слишком ярко, почти физически.       — А когда я в тот день вмазалась… когда поняла, что меня накрывает так, что я уже не вывезу… Стив, я клянусь, я ни о ком не могу думать, кроме тебя. В голове просто белый шум и твоё имя. Я понимаю, что это край. Что если я сейчас не услышу твой голос, я просто откинусь в той канаве, и никто даже не вспомнит, какого цвета у меня были волосы.       Стивен резко останавливается и разворачивает меня к себе. Его пальцы сжимают мои плечи — не больно, но ощутимо.       — Я ведь тоже не железный, Ария, — тихо говорит он, и в его глазах я вижу отблеск той старой боли. — Ты думаешь, мне легко? Я видел, как ты медленно убиваешь себя, видел твои зрачки, твою нервную дрожь. И я запрещал себе подходить ближе. Я убеждал себя, что это просто «педагогический интерес», что я просто помогаю сложному подростку. Но в тот день, когда ты позвонила… когда ты просто хрипела в трубку…       Он на мгновение закрывает глаза, словно снова проживает тот телефонный разговор.       — Я тогда рванул к тебе, нарушая все возможные правила. Я сорвался. Понял, что больше нет смысла сопротивляться. Я увидел тебя, Ария. Ты едва стояла на ногах, а потом просто рухнула мне в руки. Ты казалась такой хрупкой, почти прозрачной. Мне стало так больно от мысли, что ты можешь умереть прямо у меня на руках. Что я могу не успеть. Я тогда впервые по-настоящему испугался. Не за свою карьеру или репутацию. Я испугался, что мой мир станет пустым, если ты перестанешь дышать.       Он делает шаг ближе, и я чувствую его тепло.       — А ещё ты была с чёрными волосами. Это меня окончательно добило. Я ведь знал, как ты дорожила своим блондом, это было частью твоего образа. И в тот момент, видя тебя такую — избитую жизнью, но изменившуюся ради чего-то внутри — я понял. Понял, что это больше, чем просто влечение. Мне хотелось не просто обладать тобой, а оберегать. Любить.       Я смотрю на него и чувствую, как по щекам катятся слезы.       — Я покрасилась в черный в ту же ночь, когда поняла, что окончательно влипла в тебя, — шепчу я, вытирая лицо рукавом кофты. — Знаешь, почему? — я смотрю в его глаза, которые в темноте кажутся почти угольными. — Я покрасилась в черный, потому что у тебя черные волосы. Глупо, да? Но мне так отчаянно хотелось быть ближе к тебе. Мне казалось, что если я буду хоть немного похожа на тебя, если у нас будет хоть что-то общее, мне станет не так страшно. Я так хотела стать частью твоей жизни, Стив. Настоящей частью, а не просто «проблемным кейсом» из твоей практики.       Стивен вздыхает, притягивая меня к себе и утыкаясь подбородком в мою макушку. Мы стоим посреди ночного парка, два человека, которые так и не научились жить друг без друга, несмотря на все расставания и ложь. Я чувствую его сердцебиение и понимаю: Харлей может давать мне драйв и забытье, но только здесь, в этих руках, я по-настоящему существую.       Я наконец осознаю, что в очередной раз вдребезги разбиваю собственные правила. Осознаю, что вновь, против всякой логики, беззащитно открываю ему свою душу и сердце, которые он знает вдоль и поперек. Но реальность бьет под дых: всё это — лишь эхо. Больше нет «нас». Больше нет «Ари и Стива», нет того нелепого школьного «Стари», которым нас в шутку окрестили когда-то.       Теперь есть только Стивен Бернард — успешный, холодный, контролирующий. И Ария Лэвис — запутавшаяся, потерянная и по уши увязшая во лжи.       Я резко отступаю от него на несколько шагов, разрывая ту невидимую нить, что только что стягивала нас. Холодный воздух парка тут же заполняет пространство между нами, напоминая, кто мы друг другу сейчас.       — Прости, — шепчу я, не глядя ему в глаза.       — Тебе не за что извиняться, Ария… — произносит он моё имя с той самой легкой, едва уловимой грустью.       От этого звука в душе всё сжимается в тугой комок. Мне кажется, что меня буквально рвет изнутри. В груди разливается знакомая тягучая боль — та самая, которую не заглушить ни Харлеем, ни дешевым адреналином. Только в эти моменты, рядом с ним, я чувствую себя по-настоящему живой, пусть эта жизнь сейчас и состоит из одних только осколков. Всё, что было после него, кажется лишь бледной имитацией, попыткой заполнить вакуум случайными людьми и вещами. Но я не могу позволить себе сорваться. Не сейчас, когда я вся состою из секретов, которые он не должен разгадать.       — Пора домой уже, — вдруг говорит Стив. Его голос снова становится ровным, дистанция восстанавливается.       — Да… — тихо соглашаюсь я, кутаясь в свою толстовку, которая больше не греет. — Уже слишком поздно.       До дома мы доехали в полной тишине. Стивен высадил меня у самого подъезда, и наше прощание было коротким, сухим, почти формальным.       — До встречи, — бросил он, не глуша мотор.       — До встречи, — ответила я, выходя в промозглую темноту улицы.       Дверь захлопнулась, и я осталась одна перед входом в свою личную тюрьму.       Я захожу домой, стараясь ступать как можно тише. В прихожей горит яркий, режущий глаза свет. Отец не спит. Он стоит прямо в дверном проеме, и его вид заставляет меня замереть на месте. Он выглядит взбудораженным, почти лихорадочным: лицо бледное, глаза горят нездоровым блеском, а руки мелко подрагивают.       — Где ты была, Ария? — голос его звучит непривычно низко, с хрипотцой, которая предвещает бурю.       — Пап, я же говорила, я была в университете, потом гуляла… — начинаю я привычную пластинку, но он обрывает меня резким взмахом руки.       — Врешь! — он срывается на крик так внезапно, что я невольно вздрагиваю. — Опять эта заученная дрянь! Ты думаешь, я полный идиот? Я звонил, звонил на кафедру — тебя там не было! Ты ходишь как живой труп, ты не жрешь, ты либо юлишь туда-сюда, либо спишь сутками. Я этот сценарий уже видел, Ария! Я его выучил наизусть в прошлый раз!       — Хватит орать на меня! — я кричу в ответ, чувствуя, как внутри закипает истерика. — Ты следишь за каждым моим шагом! Ты дышишь мне в затылок! Я не могу просто выйти за хлебом, чтобы ты не обнюхал меня по возвращении! Я устала от этого концлагеря!       — Ты устала?! — он делает шаг ко мне, и его трясет от ярости. — Это я устал! Устал ждать звонка из морга! Устал проверять, дышишь ли ты, когда спишь! Устал видеть, как моя дочь превращается в вокзальную девку, которой плевать на всех, кроме своей дозы!       — Что ты несёшь?! — вырывается у меня.       — Хватит! — выкрикивает он, и этот крик бьет меня под дых. — Хватит врать мне в лицо! Думаешь, я слепой? Думаешь, я не вижу, как ты прячешь глаза, как ты уходишь и возвращаешься как тень? Я устал, Ария. Я больше не могу верить ни одному твоему слову!       Я стою, ошарашенная этим напором, не зная, что ответить. В голове пульсирует страх, но я заставляю себя сделать шаг вперед, к своей комнате.       — Пропусти, я устала.       Я толкаю дверь своей комнаты и застываю на пороге. Воздух застревает в легких. Моя комната… она превращена в руины. Все вещи из шкафа вывалены на пол, ящики тумбочек перевернуты, матрас сдвинут, даже книги, которые я так аккуратно расставляла, валяются хаотичной кучей. Словно здесь прошел ураган или проводили обыск в камере смертника.       — Пап?.. — я оборачиваюсь к нему, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Что это? Ты… ты рылся в моих вещах?       — Где ты прячешь своё дерьмо?! — он делает шаг ко мне, нависая всем телом. В его глазах — смесь ярости и глубочайшего отчаяния. — Где оно, Ария? Где твоя заначка?! В подкладке сумки? В книгах? В этих твоих чертовых таблетницах? Говори правду! Я найду её, Ария, я клянусь, я найду это дерьмо и спущу в унитаз вместе с твоей жизнью!       — О чем ты вообще? — я включаю «дурочку», хотя внутри всё дрожит. И в то же время где-то в глубине сознания вспыхивает холодная искра торжества: как же хорошо, что я догадалась оставить все свои запасы у ребят и лишь малая часть была весь день в моём рюкзаке. Дома чисто. Дома ничего нет.       Отец задыхается от гнева. Он лезет в карман брюк и швыряет на кровать запечатанную коробку с экспресс-тестом.       — Делай. Сейчас же. Перед моими глазами. Или я вызываю полицию и оформляю тебя на принудительную госпитализацию. Мне плевать на твоё будущее, если у тебя его всё равно нет!       Я смотрю на него — на этого человека, который когда-то был моим героем, а теперь превратился в измученного параноика. И во мне что-то окончательно умирает. Любовь, жалость, долг — всё выгорает, оставляя только холодную, как лед, решимость. Я смотрю на этот тест, и во мне что-то лопается. Та самая нить, о которой я думала в парке со Стивом, о которой переживала весь вечер — она не просто натянулась. Она сгорела. Мне надоело. Надоело быть под микроскопом, надоело оправдываться за каждый вдох, надоело чувствовать себя преступницей в собственном доме. Сегодня я не употребляла. Даже пиво у Харлея не тронула, словно само провидение удержало меня от этого шага.       Я возвращаю взгляд на отца, и теперь в моих глазах нет страха. Только ледяная решимость.       — Хорошо, — чеканю я каждое слово. — Я сделаю этот тест. Но у меня есть условие. Одно-единственное.       Отец замирает, не ожидая такой уверенности.       — Если сейчас я оказываюсь чиста, — я делаю шаг к нему, почти касаясь его груди, — я собираю вещи и уезжаю к себе домой. Прямо сейчас. Ты больше не контролируешь меня, не проверяешь мои звонки и не устраиваешь погромы в моей жизни. Это конец, папа.       Он смотрит на меня в упор, пытаясь найти в моем взгляде тень сомнения, но находит лишь пустоту.       — Делай, — выдыхает он.       Я беру коробку, ухожу в ванную и закрываюсь на замок. Руки не дрожат. Я делаю всё механически, глядя в зеркало на свое бледное лицо. Пять минут ожидания кажутся вечностью, но я знаю результат. Одна полоска. Вторая не проявляется. Чисто.       Я выхожу из ванной, прохожу мимо онемевшего отца в комнату, молча кладу тест на стол под свет лампы и, не говоря ни слова, достаю из угла большой рюкзак и начинаю собирать вещи. Просто сгребаю одежду с пола — ту самую, которую он вышвырнул из шкафа — и заталкиваю её внутрь. Отец стоит у стола, глядя на результат теста. Его плечи внезапно опускаются. Весь этот запал, вся эта ярость испаряются, оставляя после себя лишь пустоту и осознание катастрофы. Он понимает, что этот беспорядок, эти крики, это подозрение — всё было зря. Он только что собственноручно уничтожил последние остатки нашей связи.       — Подавись своей правдой. — причитаю я.       — Ари… Ария, подожди, — его голос ломается, он пытается подойти, но я выставляю руку вперед. — Прости меня, я просто… я так боюсь потерять тебя снова. Я сошел с ума от этих мыслей…       — Ты уже меня потерял, — я закидываю рюкзак на плечо. — Ты искал следы иглы, а нашел пустоту. Поздравляю. Ты победил.       — Ария… — его голос звучит надломлено. — Прости, я… я был уверен… я просто…       Я застегиваю молнию рюкзака. Звук получается резким, финальным.       — Бояться и не доверять — это разные вещи, папа, — я вскидываю рюкзак на плечо. — Ты искал грязь там, где её не было. И ты её нашел — в себе.       Я вкидываю рюкзак на плечо, чувствуя, как лямка больно врезается в ключицу. Глядя на этот хаос в комнате, я понимаю, что больше не могу здесь находиться ни секунды. Воздух пропитан горечью, подозрениями и несбывшимися надеждами, которыми мы с отцом душили друг друга все это время.       Сэмми, напуганный криками и грохотом, забился под кровать, и только его большие глаза светятся в темноте.       — Сэмми, ко мне, — шепчу я, и пес, поскуливая, выбирается из своего укрытия.       Он прижимается к моим ногам, чувствуя мою дрожь. Я подхватываю его на руки — он теплый, живой и, кажется, единственный, кто сейчас не пытается меня судить или переделать. Он просто любит.       Я выхожу в прихожую, где отец всё еще стоит, застыв памятником собственной паранойе. Он хочет что-то сказать, сделать шаг навстречу, но я вижу, как его останавливает холод в моих глазах. Больше не будет оправданий. Больше не будет «пап, я чиста».       — И знаешь, напоследок… — я останавливаюсь у самого порога, крепче прижимая к себе пса. — Чтобы ты не мучился догадками, где я была этой ночью. Я была со Стивом. Со Стивом Бернардом. Тем самым, который, по-твоему, меня «спас». Так что можешь спать спокойно — я была в «надежных» руках.       Я смотрю на него в последний раз. На его сгорбленные плечи, на разбитый тест под ногами, на всю ту жизнь, которую мы превратили в пепел.       — Пока, пап, — бросаю я через плечо.       Я выхожу на лестничную клетку и с силой хлопаю дверью. Звук получается оглушительным, окончательным, как выстрел, завершающий долгую агонию.       Сэмми в моих руках тихо лижет мне подбородок. Я спускаюсь по лестнице, почти не чувствуя ступеней. Впереди — ночной Чикаго, ледяной ветер и пустота, которая пугает меньше, чем этот дом. Я иду по улице, не оборачиваясь на окна, где всё еще горит свет. Теперь я принадлежу только самой себе — и этой темноте.