Май\01\22 ВС

      Это утро ощущается как нечто прекрасное, как и семь предыдущих. Я открываю глаза и позволяю себе просто смотреть в потолок, впитывая каждой клеточкой кожи осознание: я дома. Я просыпаюсь в своей кровати, в своей комнате, в своей квартире.       Сказать, что я скучала по Делавэр-Плэйс — не сказать ничего. Я тосковала по этому безумно тихому району, где по утрам слышно только шелест листвы, а не бесконечный гул машин. По этому воздуху, который кажется абсолютно другим, нежели на Монро-стрит — более лёгким, чистым, пропитанным спокойствием старого Чикаго. Здесь, в моей «пещере», я наконец-то обрела то самое личное пространство и долгожданное освобождение от всей ответственности, которая тяжелым грузом давила на меня последний месяц.       После нашей ссоры с отцом мы почти не общались. Пару раз перекидывались сухими сообщениями, короткими «как ты?» и «всё нормально», но ни разу не созванивались. Голос — это слишком личное, слишком опасно, в нём можно услышать то, что мы оба пытаемся скрыть за текстом. Я, конечно, помнила про визит врача к нему домой и разговаривала с доктором напрямую. Тот подтвердил: ничего подозрительного, восстановление идёт успешно, отец почти в полной мере может возвращаться к работе. Это принесло облегчение, но не стёрло горечь.       Я до сих пор прокручиваю в голове нашу ссору. Я люблю его, я всё так же за него переживаю — это никуда не делось и, наверное, не денется никогда. Но наши отношения натянуты, как струна, которая вот-вот лопнет. Мы начали отдаляться ещё тогда, когда я закончила школу и стала жить полностью самостоятельно. С каждым годом пропасть между нами становилась всё шире, и эта последняя стычка лишь обнажила то, что я давно чувствовала: мы два чужих человека, связанных только памятью и долгом. Я переживаю из-за того, что мы наговорили друг другу, но я не чувствую своей вины. Не в этот раз. Я имею право на свою жизнь, даже если она не вписывается в его идеальные представления.       Сегодня моё утро началось почти в двенадцать. Да, я определенно выспалась, учитывая, что половину ночи просидела над дипломом. Экран ноутбука слепил глаза, но в этой работе была какая-то правильность — диплом уже совсем не за горами, и это ещё одна ступенька к той самой свободе, которую я так бережно охраняю.       Я не спешу вставать. Даю себе возможность просто поваляться, зарыться лицом в мягкую подушку и позалипать в телефоне, лениво листая ленту. Сэмми, мой верный чёрный комок шерсти, уже вовсю проявляет активность. Он то и дело норовит забраться мне на голову, тычется мокрым носом в щёку и издает нетерпеливые звуки.       — Ну всё, всё, Сэм, встаю, — шепчу я, запуская пальцы в его кудрявую шерсть.       Его безусловная любовь — это единственное, что сейчас не требует от меня никаких объяснений.       В половине первого я наконец-то «выползаю» из своей пещеры. Накидываю легкую кофту, пристёгиваю поводок и выхожу на улицу. Солнце 1 мая заливает тротуары тёплым светом. Мы медленно идём в сторону парка, а затем — в магазин за недостающими продуктами. Я иду не спеша, наслаждаясь каждым шагом, каждым вдохом. Сегодня воскресенье, выходной, и город кажется по-особенному нарядным.       Я сама решаю, куда идти. Сама решаю, что покупать на завтрак. Сама решаю, как провести этот день. Это хрупкое, почти прозрачное ощущение контроля над собственной судьбой кажется мне сейчас самым дорогим сокровищем в мире. Я чувствую себя в безопасности, и ничто — ни тень отца, ни призраки прошлого — не может испортить этот идеальный момент. По крайней мере, мне так кажется сейчас, пока я не вспоминаю, что сегодня мне выходить в дополнительную смену. Благо до работы остаётся целых три часа, и я продолжаю смаковать это состояние «вне времени». Я захожу в свой привычный супермаркет, где пахнет свежей выпечкой и кондиционером. Сэмми послушно ходит рядом — здесь к нему уже привыкли.       Я медленно прохожу между длинными стеллажами, выбирая продукты с какой-то особенной тщательностью. В корзину отправляются упаковки голубики и черники, пара спелых манго. Обязательно — тяжелый галлон молока для утреннего кофе и несколько пачек того самого хрустящего печенья, которое я складываю на «полку запасов» на случай ночных набегов на холодильник. Есть что-то успокаивающее в этом наполнении пространства едой, в создании собственного маленького кулинарного купола.       Вернувшись домой с тяжёлым пакетом, я первым делом кормлю Сэма — он заслужил свою порцию за терпение. Затем — горячий душ, смывающий остатки сонного оцепенения. Почему-то именно сегодня мне до безумия захотелось тех самых вафель, которые когда-то готовил Мэтти. Я достаю старую вафельницу, смешиваю ингредиенты по его рецепту, который помню наизусть. Кухню наполняет сладкий, уютный аромат. Я щедро украшаю их ягодами, заливаю кленовым сиропом и завариваю себе огромную, почти литровую кружку кофе.       Завтракать перебираюсь в гостиную, на свой любимый оранжевый диван. На фоне привычно шумит сериал «Skins» — кажется, я смотрю его по кругу, когда мне нужно почувствовать себя в безопасности. Но всё моё внимание в телефоне — чат с бандой разрывается от уведомлений.       13: Ребят, в Милуоки отличный крафт. Был там на днях, заценил.       Я: В смысле «был»? Один? Ты серьезно?       Зик: Никто не удивлен, что наш тихушник смылся в другой штат и не мяукнул?       13: Да ладно вам, это была спонтанная поездка.       Харли: Спонтанно — это купить пиццу, а не уехать в Висконсин!       Харли: изображение: Мем, Зик в обмундировании из «Атаки Титанов» с испуганным лицом летит на тросах мимо огромного Титана       Харли: Признавайтесь, это Ария его покусала? Теперь он официально Зик Йегер.       Зик: Харлей, твою мать! Прекрати. Одной Ари с её аниме мне хватает выше крыши. Теперь еще и ты?       Зик: Я не Зик Йегер. И я не собираюсь устраивать никакой гул земли, ясно вам?!       Я: Ой, смотрите, он злится точно так же, как в четвертой серии.       Я тихо смеюсь, отправляя в чат смайлик с огоньком. Эти ребята — мой настоящий дом, гораздо более реальный, чем стены этой квартиры.       После завтрака, когда тарелка пустеет, а кофе внутри начинает приятно бодрить, я решаю окончательно расслабиться. Вылезаю на пожарную лестницу, прихватив с собой заранее скрученный косяк. Металл ступенек под ногами прохладный, несмотря на солнце. Я затягиваюсь, и сладковатый дым медленно растворяется в воздухе. С этой высоты улица кажется декорацией к очень хорошему кино. Внизу проходят люди — нарядные, спешащие на праздничные бранчи или просто гуляющие с семьями. Я наблюдаю за ними, чувствуя себя невидимкой. Погода просто идеальная — тот самый редкий день, когда весна в Чикаго не пытается тебя убить ветром. Я закрываю глаза, подставляя лицо солнечным лучам. Сейчас всё правильно. Я на своем месте. Я свободна. И до работы ещё целая вечность.       К трем часам я уже была на работе. День только разгорался, и Чикаго, казалось, выплеснул на улицы всех своих обитателей сразу. Студенты шумными стайками вваливались в бар, предвкушая длинный вечер, а туристы, сверяясь с картами, захаживали за нашей фирменной пинтой пива.       Мэгги сегодня не было — она выходила по воскресеньям ещё реже, чем я. Из «своих» в смене работал только Даг, и именно поэтому я почти все время тусовалась у бара. До шести вечера всё проходило на удивление лайтово. Это было то редкое состояние потока, когда заказы не копятся горой, а как будто сами собой разлетаются по столам.       Основная смена прекрасно справлялась и без моей помощи. Я была скорее «на подхвате», создавая массовку и добавляя бару того самого гостеприимства, за которое нас любили. Я помогала Дагу: натирала бокалы до зеркального блеска, перекидывалась с ним короткими шутками, пока он виртуозно разливал ликёр, и изредка выходила на веранду.       На улице было слишком хорошо, чтобы злиться на работу. Я выносила заказы на свежий воздух, ловила на себе ленивые взгляды парней в солнечных очках и подставляла лицо под мягкие лучи предзакатного солнца. Всё получалось легко и быстро. Я чувствовала себя частью этого механизма, но при этом оставалась свободной от суеты. В голове ещё приятно шумело после «утреннего» косяка, оставляя легкий шлейф пофигизма, который помогал игнорировать капризных клиентов. В те часы мне казалось, что это будет самая лёгкая смена в моей жизни. Я пританцовывала под музыку, звучащую из колонок, и ловила подмигивания Дага, когда нам удавалось синхронно разгрести небольшую очередь у стойки. Ничто не предвещало того, что этот идеальный майский день закончится катастрофой. Профессиональный азарт смешивался с внутренним спокойствием — я была на своём месте, я была продуктивна, и мне чертовски нравилось это состояние контроля.              — Как ты? — спрашивает Даг, пока я методично нарезаю лайм для коктейлей. Его голос едва пробивается сквозь гул разговоров и звон льда.       — Нормально, — отвечаю я, не сдерживая улыбки.       — Что-то ты слишком уж в хорошем настроении, — хихикает он, вытирая стойку.       Я откладываю нож, поворачиваюсь к нему и просто смотрю в глаза, продолжая улыбаться. Проходит пара секунд, я вижу, как в его взгляде вспыхивает узнавание. До него доходит.       — Я тебя понял! — заливается он смехом, качая головой.       Я вновь берусь за дело, кладу лимон на доску. Даг кидает полотенце на мойку и ныряет к мини-холодильнику под баром.       — Ред Булл? — доносится оттуда его приглушенный голос.       — Ага, — соглашаюсь я.       — Тогда пошли, — он выпрямляется, держа в руках две холодные банки.       — У меня сигареты в подсобке, — легко бросаю я. — Дай мне минуту, встретимся на улице.       Я быстро мою руки и почти вприпрыжку отправляюсь в комнату персонала. Достаю рюкзак из шкафчика, нашариваю пачку и свою «тайную» — хотя для Дага уже не такую уж и тайную — металлическую коробочку из-под «Барклейс». Накидываю кофту, чувствуя приятный азарт, и выхожу через черный ход.       На нашей обшарпанной лавочке для перекуров меня уже ждет Даг. Я с ходу кидаю ему коробочку. Он ловко ловит её, взвешивает на ладони и вопросительно смотрит на меня.       — Считай, я снова одариваю тебя, — усмехаюсь я, прислоняясь к стене.       — И что мне нужно сделать за это? — шутит он, уже открывая крышку.       — Ничего, — я по-дружески хлопаю его по плечу и плюхаюсь рядом.       — Ну, рассказывай, — заявляет он, бережно доставая заветный зип-пакетик.       — Да мне особо и нечего, — бросаю я, подкуривая сигарету. Первая затяжка всегда самая лучшая.       — Да прям! — смеется он.       Он подносит небольшое количество пыльцы к носу, замирая на мгновение.       — Да вот, вернулась домой, — задумчиво произношу я, глядя на дым. — И знаешь, оказывается, так охуенно, когда тебе не надо судорожно соображать, во сколько встать, чтобы всё успеть. Не надо бежать к метро, ловить этот чертов поезд… Да и вообще.       — Дома всегда комфортнее, кто бы что ни говорил, — поддерживает он, прикрыв глаза.       — Да, это точно, — киваю я, чувствуя, как внутри разливается тепло от солнца и никотина.       — А отец что? — спрашивает он, переводя тему.       — Мы поругались, — я вскидываю плечами, стараясь придать голосу безразличия. — Почти не общаемся.       — И что ты думаешь?       — Даг, видел бы ты, что там происходило, ты бы меня понял.       — Да я и так могу понять, — он делает глоток из банки, — но и твоего отца я тоже понимаю.       — Если бы он не лез, куда не нужно, — шикаю я, и в груди на миг вспыхивает старая обида, — всё было бы куда проще.       — Как скажешь, — усмехается он, не желая спорить в такой хороший день.       Мы курим еще минут десять, растягивая удовольствие и передавая баночку Ред Булла друг другу. Погода чудесная, воскресенье кажется бесконечным и правильным.        — Сегодня собрание, — внезапно напоминает он.       — Да, я в курсе, — я отворачиваюсь, наблюдая за прохожими на той стороне дороги. — Делаю ставки, что моя зарплата снова урежется раза в три.       — Да и моя, скорее всего, — вздыхает Даг.       — А ты-то почему? — я искренне удивляюсь. — Ты же вкалываешь тут как проклятый, почти без выходных.       — Да… — смеется он, потирая затылок. — Опоздал раза три на этой неделе. А позавчера разбил бутылку джина.       — Ты?! — я таращу на него глаза, едва не выронив сигарету. — Великий и могучий Даг разбил бутылку?       — Да, представляешь, — улыбается он. — Сам не знаю, как так вышло. Просто выскользнула.       — Жесть, я в шоке! — я театрально хватаюсь за сердце, разыгрывая вселенское потрясение.       — О нет! — подыгрывает он, вскидывая руки. — Я не виноват, это всё гравитация!       И мы снова заливаемся смехом, распугивая голубей. Но нашу идиллию прерывает Айзек. Ну конечно, у этой крысы везде есть глаза и уши.       — Опять вы тут прохлаждаетесь! — грозно прикрикивает он, возникая в дверном проеме как дурное предзнаменование. — Быстро по местам!       — Уже идем… — томно, почти синхронно отвечаем мы, даже не повернув головы.       Айзек фыркает, разворачивается и, чеканя шаг, уходит обратно в заведение. Я провожаю его взглядом, лениво поднимаясь со скамьи.       — Спорим, он уже записал это в свой блокнотик? — смеюсь я, отряхивая брюки.       — У него везде есть пташки, — вкидывает Даг, потягиваясь так, что хрустят суставы.        — С тебя полсотни баксов, если я окажусь права, — улыбаюсь я и протягиваю другу руку.       Даг пожимает её, и мы медленно, словно нехотя, плетемся обратно за барную стойку. Внутри бара по-прежнему шумно, но этот шум теперь кажется каким-то далеким, не касающимся нас. Я снимаю кофту, небрежно кидаю её на рабочий стул и забираюсь на него, по-хозяйски складывая ногу на ногу.       — Чёт не хочется вообще ничего делать, — хихикаю я, разглядывая свои ногти.       — Да-а-а, — протягивает Даг, тяжело опираясь локтями на стойку. — Но еще часик — и мы отправимся на каторгу.       — Прямо в преисподнюю, на ковер к Хло, — поддерживаю я, чувствуя, как внутри шевелится предчувствие чего-то неизбежного, но пока еще очень слабое.       — Предлагаю ничего не делать, — заговорщицки шепчет он.       — Поддерживаю! — радостно восклицаю я. — Они и сами отлично справляются.       Я окидываю ленивым взглядом зал. Остальные официанты, как заведенные, юлят от стола к столу, лавируя между туристами и подвыпившими студентами. Мелькают подносы, звенят вилки, кто-то громко смеется в углу.       — Вот именно! — соглашается Даг, вытирая и без того чистый стакан.       И действительно, следующий — заключительный на сегодня — рабочий час мы почти ничего не делаем. Изредка я готовлю несложные коктейли, когда заказы падают прямо нам в руки, или помогаю Дагу наполнять тяжелые стеклянные кружки ледяным пивом. Но в основном мы просто болтаем и смеемся, вполголоса обсуждая наш «крысиный» коллектив, повадки Айзека и новые штрафные идеи руководства.       Время тянется вязко, как сироп, но мне это нравится. В этом безделье, в этом тайном заговоре с Дагом есть свой кайф. Я чувствую себя неуязвимой, защищенной этим коротким мгновением спокойствия перед тем, как двери закроются и начнется то самое собрание. Мы просто два человека, которые слишком устали от правил, наслаждающиеся последними минутами этой странной, обманчивой свободы.       И вот наступает тот самый момент. Мы все сидим, как на панели, готовые к тому, что нас сейчас будут отчитывать, словно напроказивших первоклашек. Зал заведения, еще час назад живым и шумный, теперь кажется холодным и чужим. Стулья расставлены полукругом, и в центре этого судилища, как на троне, восседает Хлои. Пришли абсолютно все. Мы с Мэгги и Дагом — «старая гвардия» этого места — по привычке забиваемся в самый дальний угол, подальше от света ламп и внимательных глаз. Мы садимся плечом к плечу, создавая свой маленький оборонительный редут.       Хло начинает собрание с неестественно широкой улыбки.       — Ну что ж, команда, — ее голос звучит паточно-сладко. — Май начался просто великолепно! Вы все огромные молодцы, сегодня был отличный день.       Она начинает с «пряников». Первой под раздачу комплиментов попадает Сара — новенькая официантка, которая готова вылизать пол, если Хлом на него укажет.       — Сара, дорогая, твои продажи сегодня просто поражают. Горжусь твоим рвением! — вещает гадюка.       — Интересно, она тренировала эту улыбку перед зеркалом или родилась с этой судорогой на лице? — едва слышно шепчет Мэгги, наклонившись ко мне.       — Ставлю на то, что это ботокс, — отзываюсь я, прикрыв рот ладонью, будто поправляю волосы. — Он парализовал ее совесть вместе с мимикой.              Даг рядом с нами тихо фыркает, делая вид, что рассматривает свои руки.        — Смотрите на Айзека, — шепчет он, кивая в сторону администратора, который стоит за плечом Хлои с таким видом, будто он как минимум правая рука дьявола. — Он сейчас хвостом завиляет от радости за Сару.       — Айзек, отметь Сару в списке особо отличившихся, — продолжает Хло, и «крыса» тут же начинает усердно скрипеть ручкой в своем блокноте.       — Записывает, сколько раз она улыбнулась клиентам, или сколько раз мы моргнули не по уставу? — язвительно вставляет Мэгги.       — Наверняка фиксирует угол наклона головы, когда она подливает кофе, — добавляет Даг. — Эй, Ария, если ты сейчас упадешь в обморок от этого пафоса, я тебя подхвачу, обещаю.       Хлои переходит к следующему «герою» — бармену-новичку, который вчера донес на повара за лишний съеденный тост.       — Твое внимание к деталям и соблюдение регламента кухни — пример для всех, — торжественно объявляет она.       — Пример того, как стать изгоем за неделю, — бормочу я, чувствуя, как внутри нарастает тошнота от этой фальши. — Посмотрите на этих шестерок, они светятся так, будто им сейчас вручат ключи от города, а не лишние десять долларов к чеку.       — Десять долларов? — Мэгги насмешливо выгибает бровь. — Гадючка скорее удавится. Максимум — купон на бесплатный сэндвич, у которого завтра истекает срок годности.       Мы синхронно закатываем глаза, когда в зале раздаются жиденькие аплодисменты. Хлои обводит взглядом присутствующих, и на секунду ее глаза задерживаются на нашем углу. Улыбка на ее лице становится еще шире, но взгляд остается холодным, как лед в моем утреннем кофе.       — Приятно видеть, что у нас есть костяк, на который можно положиться, — произносит она, и я чувствую, как Даг рядом со мной напрягается. — Но, к сожалению, не все в этой комнате разделяют наши ценности.       Перешептывания смолкают. Воздух в зале вдруг становится таким густым, что его, кажется, можно резать ножом. Наступило время «кнутов». Атмосфера в зале меняется мгновенно. Сладкий сироп похвал испаряется, оставляя после себя едкий запах формалина. Гадюка кивает Айзеку, и тот, расплываясь в самодовольной, почти плотоядной ухмылке, достает свой заветный блокнотик. Он поправляет очки на переносице, словно готовится зачитать смертный приговор.       — А теперь перейдем к дисциплине, — ледяным тоном произносит Хло, откидываясь на спинку стула.       Айзек прочищает горло. Сначала он быстро пробегается по новичкам, выплевывая мелкие придирки, как семечки, но когда очередь доходит до нашего угла, его голос обретает особую силу.       — Мэгги, — Айзек чеканит каждое слово. — Перерывы общей длительностью более сорока минут за смену. Игнорирование дресс-кода — серьги не по уставу. Две задержки с выдачей чеков.       Мэгги рядом со мной лишь фыркает и демонстративно поправляет ту самую «неуставную» серьгу. Она всё еще уверена, что это просто очередное ворчание.       — Даг, — продолжает Айзек, и в его глазах вспыхивает недобрый огонек. — Три опоздания на этой неделе. И… — он делает театральную паузу, — порча имущества заведения. Бутылка дорогого джина в пятницу.       Даг тяжело вздыхает, упираясь лбом в ладони. Я чувствую, как его плечо, прижатое к моему, напряжено. По залу проходит шепот — новички переглядываются, кто-то сочувственно, а кто-то с явным злорадством.       — И, наконец, Ария, — Айзек буквально смакует мое имя. — Список «достижений» настолько велик, что мне пришлось выделить отдельную страницу. Систематические невыходы в смены. Постоянные пререкания с администрацией. Неподобающее, заторможенное состояние на рабочем месте, наводящее на определенные подозрения. Игнорирование прямых распоряжений. Слишком длинные паузы между заказами.        Список растет, как снежный ком, становясь всё абсурднее. Хлои в это время с нескрываемым удовольствием наблюдает за мной. Она подается вперед, ловя каждый мой вздох, наслаждаясь моментом моего публичного унижения. Её лицо — маска триумфа.       Узел затягивается. Воздух в помещении становится спертым, тяжелым от этой концентрированной неприязни. Наконец, наступает время «расплаты». Айзек начинает раздавать конверты. Я вскрываю свой. Внутри оказывается жалкая кучка купюр — зарплата урезана чуть ли не втрое. Я просто смотрю на них, не моргая. Внутри — выжженная пустыня. Я не удивлена. После всего, что зачитал этот подонок, я ждала чего-то подобного. Я молчу, лишь крепче сжимаю бумагу, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Но тишину разрывает резкий возглас Мэгги.        — Вы издеваетесь?! — она трясет своим конвертом перед носом Айзека. — Здесь не хватает ста пятидесяти баксов! За что?! За лишние пять минут на улице и сережки?! — Мэгги в настоящем шоке. Её лицо идет красными пятнами, она вскакивает с места, готовая к настоящей драке. — Хлои, это грабеж! Я работала эти часы!       Та же даже не смотрит в её сторону. Она лениво поправляет воротничок и лишь холодно фыркает:       — Ты сама виновата, Мэгги. Регламент один для всех. Нужно было думать о деньгах, когда ты выбирала отдых вместо работы. Свободна.       Мэгги открывает рот, чтобы выдать всё, что она думает об этом заведении и его руководстве, но Даг мягко берет её за руку, усаживая обратно. Бесполезно. Стену не пробить криком.       — Собрание окончено, — объявляет гадюка. Люди начинают подниматься, стремясь поскорее покинуть этот склеп. Но когда «любимчики» и перепуганные новички выходят за дверь, Хлои делает резкий, властный жест рукой.       — Остальные — задержитесь.       Я поправляю рукав рубашки, чувствуя, как внутри разгорается холодный, чистый огонь. Все те месяцы, что я глотала её ядовитые замечания, теперь превратились в топливо.       — Ария, — тон Хлои становится еще на пару градусов холоднее.       — Я вся во внимании, Хлои, — отвечаю я, растягивая губы в самой фальшивой улыбке, на которую я способна.       — Я несколько раз предупреждала тебя о последствиях твоего поведения! — она чеканит слова, глядя на меня сверху вниз, пытаясь включить режим «строгой мамочки». Я лишь громко, по-хамски цыкаю и демонстративно закатываю глаза к потолку.       — Боже, избавь меня от своих нравоучений. Твои высеры в мой адрес уже даже не смешат, они просто утомляют.       — В этот раз это не шутки, Лэвис! — гадюка моментально вспыхивает, её лицо идет пятнами. — Я хочу обсудить твое будущее в «Лодже». А вернее — его полное отсутствие. Ты уволена, Лэвис. Прямо сейчас. Сдай форму и пошла на хрен отсюда!       Я вскидываю брови, медленно поднимаясь со стула. В баре становится так тихо, что слышно, как гудит холодильник у стойки.       — Боже, ты так часто называешь мою фамилию, что меня уже тошнит, — бросаю я, подходя к ней вплотную. — И знаешь что? Тише, тише, не брызгай слюной, а то ботокс поплывет.       — Что?! — она таращит на меня глаза, не веря, что я не забилась в угол.       — То, что ты слышала, — я перехожу на опасный шепот, который разлетается по всему залу. — Ты ведь реально думаешь, что ты тут королева? Хлои, открой глаза: ты — пустое место. Эта таверна выживала годами на нашем горбу, а ты пришла и превратила её в тонущее корыто со своими дебильными штрафами и блокнотиками этой крысы Айзека. Ты разрушаешь всё, потому что у тебя мозгов меньше, чем у этой лаймовой корки в мусорке.       — Закрой свой рот! — Хлои задыхается, оглядываясь на оставшихся сотрудников, ища поддержки, но они лишь испуганно вжимаются в стулья.       — И не смей говорить мне про «ценности», — я усмехаюсь ей прямо в лицо. — Мы все знаем, за какие заслуги тебя сюда поставили. Ты просто вовремя раздвинула ноги перед директором. Но не обольщайся, милая. Падать будет не больно… только когда он натрахается вдоволь и вышвырнет тебя, как использованную салфетку. Ты ведь иначе не умеешь — ты всегда найдешь, перед кем встать на колени, чтобы выпросить крохи власти.       — Пошла вон! — визжит она, замахиваясь, но Даг резко вырастает между нами.       — Только попробуй её тронуть, — рычит он. Его обычно добродушное лицо сейчас выглядит пугающе. — Хлои, ты конченая дура. Ты увольняешь Арию? Того, кто знает этот бар лучше, чем ты — свою косметичку? Ты реально думаешь, что эти запуганные дети вывезут смену в пятницу?       — Даг, не лезь! — орет она. — Если тебе так её жалко — вали следом! У нас незаменимых нет!       — И свалю! — Даг срывает с себя фартук и с силой швыряет его на пол, прямо к ногам Хлои. — Подавись этой тряпкой! Я здесь больше ни минуты не останусь смотреть на твой цирк. Ты — просто жалкая подстилка, которая возомнила себя боссом. Никто здесь тебя не уважает. Тебя только боятся, да и то — пока не поймут, какое ты ничтожество.       — Даг, стой, — я хватаю его за локоть. — Не руби с плеча. Тебе работа нужна, эта сука того не стоит.        — Ария, пошла она на хер, — он смотрит на меня, и в его глазах я вижу решимость. — Твое увольнение просто помогло мне наконец-то перестать жрать это дерьмо. Я ухожу. Прямо сейчас.       Мэгги стоит рядом, она белая как мел, её руки дрожат, прижимая конверт к груди. Я вижу, как ей хочется бросить этот конверт в лицо Хло, но перед её глазами стоит лицо сына.       — Мэг, всё окей, — я мягко касаюсь её руки. — Оставайся. Кто-то же должен присматривать, чтобы эта гадина не сожгла тут всё дотла. Я поворачиваюсь к Хлои, которая трясется от ярости, понимая, что её авторитет только что размазали по полу при всех.       — Наслаждайся тишиной, дорогая, — я бросаю свою рабочую футболку ей под ноги. — И не забудь напомнить директору, как хорошо ты справляешься, когда от тебя бегут лучшие люди. Ариведерчи, сука.       Я киваю Дагу, и мы вместе, не оборачиваясь, выходим через парадную дверь. Чикагский воздух врывается в легкие, вытесняя запах старого пива и дешевых амбиций Хлои. Мне не страшно. Мне охеренно легко. Теперь только банда. Только свои.       — Ну и денёк, — усмехается Даг, закуривая на ходу. Его пальцы всё ещё подрагивают от адреналина, но в голосе — облегчение. Даже какая-то злая радость. — Ты видела лицо этой сучки, когда я швырнул этот фартук? Она реально думала, что я шучу.       — Она вообще не думает, — фыркаю я, прибавляя шаг, чтобы не отставать. — Это её главная проблема. Ну и то, что она конченая мразь.       Мы сворачиваем к метро, и я чувствую, как внутри меня разливается странное, почти пьянящее чувство свободы. Несмотря на штрафы, на унижение, на этот абсурдный спектакль с разбитой кружкой — я не раздавлена. Я зла. Но эта злость сейчас — мой двигатель.       — Ты как? — спрашивает Даг, бросая на меня быстрый взгляд. Он не спрашивает «ты в порядке?», потому что мы оба знаем ответ. Он спрашивает о другом: «Ты выдержишь?», «Ты не сломаешься?».       — В полном порядке, — отвечаю я, и это почти правда. — Жалко только Мэгги. Ей теперь придётся расхлёбывать это дерьмо одной. А эта сука сделает её жизнь невыносимой, просто чтобы отыграться за нашу выходку.       Даг кивает, выпуская густое облако дыма.       — Мэгги крепче, чем кажется. Она выдержит. Тем более, теперь у неё есть этот её таинственный ухажёр. Глядишь, он её оттуда вытащит.       — Надеюсь, — вздыхаю я.       Мы доезжаем до пересечения красной и оранжевой веток. Огромный вокзал гудит, как растревоженный улей, даже в этот час. Люди снуют туда-сюда с чемоданами, безликие, уставшие. Я останавливаюсь, чувствуя, что пришло время прощаться.       — Ну, спасибо за поддержку, — говорю я, глядя на него. — За то, что не побоялся. За то, что вписался.       Даг усмехается и протягивает мне руку. Я сжимаю её, и в этом рукопожатии — всё: и солидарность двух людей, прошедших через один ад, и молчаливое обещание, что мы ещё увидимся. Хотя, скорее всего, нет. Такие, как мы, после увольнения редко пересекаются. Но это неважно.       — Ты сама справишься, Ари, — говорит он, и в его глазах — та самая теплота, которая всегда меня смущала. — Не дай этому городу сожрать тебя.       — Не дам, — обещаю я, и мы расходимся в разные стороны.       Я спускаюсь на платформу, сажусь на поезд до Рузвельта и смотрю в окно на мелькающие туннели. В голове — белый шум. Я не думаю ни о чём конкретном. Воспоминания о собрании, о крике Хлои, о том, как Даг швырнул фартук, — всё это плавает где-то на периферии, не причиняя боли. Я словно смотрю на чужую жизнь.       Поезд прибывает, я выхожу, и ноги сами несут меня по знакомому маршруту. Я не вызываю такси, не смотрю на часы. Я просто иду. Вокруг — ночной Чикаго, свет фонарей выхватывает из темноты луж, мусор на тротуарах, редкие прохожие. Я иду мимо круглосуточных забегаловок, мимо закрытых магазинов, мимо групп подростков, курящих на детской площадке. Я не чувствую страха. Даже когда кто-то свистит мне вслед, я просто сжимаю кулаки в карманах толстовки и ускоряю шаг.       Через десять минут я уже в Мак-Кинли Парк. Дом ребят вырастает передо мной из темноты — обшарпанный, родной, такой правильный. Сердце колотится где-то в горле, но это не страх. Это предвкушение. Предчувствие безопасности.       Я подхожу к двери и даже не думаю стучать. Я знаю — если они дома, дверь открыта. Так всегда. Я просто тяну за ручку, и тяжёлое дерево поддаётся с тихим скрипом.       Внутри — темнота. Но не та гнетущая, клаустрофобная темнота, от которой хочется включить свет. А уютная, почти живая. Первое, что я замечаю — запах. Табачный дым, пиво и что-то сладковатое, похожее на марихуану. А второе — музыка. Из колонок орёт «Smells Like Teen Spirit» на такой громкости, что, кажется, вибрируют стёкла.       Нирвана. Конечно, это Харлей. Только он может врубить Курта Кобейна на всю катушку посреди ночи, не боясь, что соседи вызовут полицию.       Я аккуратно разуваюсь, погружаю ноги в мягкие тапочки, которые поселились здесь ещё сто лет назад, и достаю телефон, чтобы включить фонарик. Свет выхватывает из темноты знакомые очертания: старый диван, стопки журналов на полу, пустые бутылки на столе. На кухне — никого. В зале — тоже.       — Харли? — зову я, но голос тонет в гитарном соло.       Я поднимаюсь на второй этаж. Каждая ступенька скрипит под моими ногами, и мне кажется, что этот скрип — единственное, что выдаёт моё присутствие. Я медленно толкаю дверь его комнаты, и свет фонарика падает на кровать.       Передо мной — сюрреалистичная картина.       Харлей стоит на кровати, раскинув руки в стороны. Он в одних спортивных штанах, спущенных так низко, что торчат кости таза. Его торс блестит от пота, волосы растрёпаны, а в руках он сжимает метлу, которую, видимо, использует как воображаемую гитару. Он двигается в такт музыке, закрыв глаза, и орёт текст песни так громко и фальшиво, что я невольно улыбаюсь.       Он не замечает меня. Он вообще никого не замечает. Он в своём мире — в мире, где он — рок-звезда, а не дилер, который только что вернулся с очередной тусовки. Он изображает, как бьёт по струнам, припадает на одно колено, задирает голову к потолку. В его движениях столько отчаянной, мальчишеской свободы, что у меня перехватывает дыхание.       А потом музыка обрывается. Трек заканчивается, и в наступившей тишине он наконец открывает глаза. Замечает меня. Замирает.       — Ари? — его голос хриплый, сорванный криком, но в нём столько искренней, детской радости, что я мгновенно забываю о том, зачем сюда пришла.       — Ты давно тут? — он бросает метлу на пол, и она с грохотом откатывается к стене.       — Нет, — смеюсь я, перешагивая через порог. — Только что вошла.       Я кидаю рюкзак на пол и делаю шаг к нему. Он спрыгивает с кровати и в следующую секунду я уже в его объятиях. Он пахнет так, как всегда: дымом, алкоголем и чем-то сладким. Он обхватывает меня руками, прижимает к себе так сильно, что хрустят рёбра, а потом валит на кровать.       — Ты пьян? — спрашиваю я, утыкаясь носом в его горячую шею. Его кожа липкая от пота, но мне плевать.       — Немного, — бормочет он, наваливаясь на меня всем телом. — И под кайфом. Но это неважно.       — А где все? — я запускаю пальцы в его спутанные волосы, чувствуя, как он тает от этого прикосновения.       — Не знаю, — он пожимает плечами, не отрывая лица от моей шеи. — Они кинули меня ещё вчера. Сказали, что будут, но так и не появились. Я тут один уже почти сутки.       — И ты не боишься? — смеюсь я, вспоминая открытую дверь. — Дверь нараспашку, музыка на всю улицу… Кто угодно мог зайти.       — Я знал, что ты придёшь, — поднимает он голову и смотрит на меня. Его глаза мутные, зрачки расширены, но в них нет агрессии. Только какая-то пугающая, всепоглощающая уверенность. — Я просто чувствовал.       Он наваливается на меня снова, и его лицо оказывается так близко, что я чувствую его дыхание. Горячее, с горьковатым привкусом пива.       — Меня уволили, — объявляю я, и в моём голосе невольно проскальзывает нотка грусти.       — Да и похуй на них, — он усмехается, и в этой усмешке — столько искреннего, почти звериного равнодушия ко всему, что не касается его самого. — Оставайся со мной. Тебе не нужно будет работать.       — Я согласна работать с тобой постоянно, — улыбаюсь я, и это не просто слова. Я действительно готова. Готова на всё, лишь бы не возвращаться в ту грязную, душную таверну, где меня унижали.       Он не отвечает. Он просто накрывает мои губы своими. Поцелуй получается жадным, собственническим. Он кусает мою нижнюю губу, проводит языком по зубам, вжимает меня в матрас всем телом. Его руки скользят под мою кофту, сжимают талию, спускаются ниже. Он не спрашивает разрешения. Он просто берёт. И я позволяю ему. Позволяю, потому что в этом хаосе, в этом безумии, в этой липкой, пьяной ночи я наконец чувствую себя не потерянной. Я чувствую себя нужной. Принадлежащей.       Он отрывается от моих губ и смотрит мне в глаза. В полумраке комнаты его лицо кажется почти хищным.       — Ты моя, — шепчет он, и в этом шёпоте нет вопроса. Это утверждение. Приговор. — И никто тебя у меня не отнимет. Ни эта гадючка. Ни твой отец. Ни этот твой… Ни даже ребята.       Я чувствую, как его пальцы впиваются мне в бёдра, оставляя синяки. И мне не больно. Мне хорошо. Потому что сейчас, в эту секунду, я не Ария Лэвис, которую уволили, которая поругалась с отцом, которая запуталась в собственной жизни. Я — его. И это самое простое и понятное, что было со мной за последнее время.       — Я никуда не уйду, — обещаю я, и в этом обещании — вся я. Запутавшаяся, уставшая, но почему-то бесконечно счастливая. Прямо сейчас. В его объятиях.       Он не даёт ответа. Не нуждается в этом.       Его губы снова находят мои — на этот раз жёстче, настойчивее. В этом поцелуе нет той игривой нежности, что была минуту назад. Есть только собственническая, почти животная страсть. Он кусает меня за нижнюю губу сильнее прежнего, и я чувствую привкус крови — то ли своей, то ли его, неважно.              Его руки уже не просто гладят — они сминают ткань моей кофты, задирают её вверх, оголяя живот. Пальцы грубо сжимают рёбра, спускаются к поясу джинсов. Я слышу, как он расстёгивает пуговицу, дёргает молнию, и я даже не пытаюсь остановить его. У меня нет на это сил.       Сегодняшний день выжал меня досуха. Унижение в таверне, крики, этот фарс с увольнением, долгая дорога сюда, а теперь ещё и его тяжесть, его жар, его настойчивость. Я просто плыву. Позволяю ему делать всё, что он хочет.       — Харли… — выдыхаю я, но это не просьба остановиться. Это сдача.       Он стягивает с меня джинсы вместе с бельём одним резким движением. Я слышу, как ткань трещит по шву — ему плевать. Ему всегда плевать на вещи. На правила. На границы. Он скидывает свои штаны, возится с резинкой, и я слышу знакомый шорох упаковки — единственное напоминание о том, что даже в этом безумии он сохраняет остатки ответственности.       — Повернись, — командует он хрипло.       Я послушно переворачиваюсь на живот, утыкаясь лицом в подушку, пахнущую им и дымом. Он входит в меня резко, без предупреждения, и я вскрикиваю — скорее от неожиданности, чем от боли. Его пальцы впиваются в мою талию, наверняка оставляя синяки. Движения грубые, рваные, без ритма. Он не старается доставить мне удовольствие. Он берёт своё. Использует меня как способ выпустить пар, заглушить что-то внутри себя.       И я позволяю.       Потому что в этой грубости, в этой животной прямоте есть своя честность. Харлей не притворяется. Не обещает. Не врет. Он просто берёт то, что я сама ему даю.       Комната наполняется только нашим дыханием, скрипом кровати и глухими ударами. Я зарываюсь лицом в подушку, кусаю губы, чтобы не издавать лишних звуков. Мне не больно. Мне не стыдно. Мне просто пусто. Но эта пустота сейчас лучше, чем любая боль.              Когда всё заканчивается, он тяжело рушится рядом, даже не пытаясь меня обнять. Мы лежим на смятых простынях, тяжело дыша, разделённые парой сантиметров и собственной тишиной. Я чувствую, как по моей спине стекает капля пота. Или это его пот. Неважно.              — Ари, — голос Харлея звучит глухо, приглушённо, будто он говорит из другого измерения.       — М? — я не открываю глаза.       — Не спи.       Я слышу, как он встаёт с кровати, шаркает босыми ногами по полу, открывает дверцу тумбочки. Звук знакомый до боли. Стекло, пластик, тихий стук чего-то твёрдого о дерево. Я медленно сажусь, чувствуя, как ноет каждая мышца. В комнате всё ещё темно, только тусклый свет уличных фонарей пробивается сквозь грязные шторы. Харлей сидит на краю кровати, повернувшись ко мне боком. На его коленях — маленькая чёрная папка, из которой он извлекает несколько прозрачных пакетиков и небольшое зеркальце.              Он не спрашивает, хочу ли я. Он просто делает.       Я наблюдаю, как его пальцы, всё ещё подрагивающие после секса, аккуратно высыпают белую пудру на гладкую поверхность. Как он достаёт кредитную карту, разравнивает, делит на две идеально ровные дорожки. Как он берёт свой телефон, блокирует экран и подкладывает его под край зеркальца, чтобы создать нужный угол.              — Иди сюда, — говорит он, не оборачиваясь.              Я подползаю ближе, сажусь рядом, чувствуя кожей его тепло. Он протягивает мне сложенную в трубочку купюру. Я беру, даже не подумав. Мои пальцы не дрожат. Глаза не моргают. Я просто наклоняюсь, зажимаю одну ноздрю и делаю глубокий, обжигающий вдох.              Химический холод растекается по носоглотке, скатывается в горло, обжигает. На секунду мир становится слишком резким, слишком чётким, а потом — мягким, как вата. Пульс в висках отдаётся глухими ударами, но они не пугают. Они успокаивают. Они затихают, превращаясь в ровный, размеренный ритм.       Харлей забирает у меня купюру и нюхает вторую дорожку, даже не моргнув. Он откидывается на подушки, прикрывает глаза, и я вижу, как напряжение в его лице медленно тает. Как разглаживаются морщины между бровей. Как уголки губ поднимаются в лёгкой, почти детской улыбке.       — Теперь хорошо, — шепчет он.              Я ложусь рядом, утыкаясь носом в его плечо. Мои мысли текут медленно, вязко, как расплавленный воск. В голове нет ни одного чёткого образа. Ни отца, ни Хлои, ни Стива. Только приятная, обволакивающая пустота. Я больше не чувствую боли. Не чувствую вины. Не чувствую ничего, кроме тяжёлого, счастливого онемения, которое растекается по венам, вытесняя всё остальное.              — Харли, — шепчу я, но даже не знаю, что хочу сказать.       — Да, сумасшедшая? — он проводит рукой по моим волосам, и я чувствую, как его пальцы путаются в прядях, тянут, причиняя лёгкую боль. — Теперь всё хорошо. Ты со мной.              Я закрываю глаза, и комната вокруг перестаёт существовать. Остаются только эти простыни, пахнущие сексом и дымом, его горячее тело рядом и та спасительная, сладкая темнота внутри.       Я проваливаюсь в неё, как в тёплое море. Без страха. Без мыслей. Без сожалений.       Я дома.