Май\02\22 ПН

      Снег падает мне на ресницы, но я даже не моргаю.       Он просто тает, стекает тонкими дорожками по щекам, смешиваясь с чем-то тёплым — может, слезами, может, просто усталостью. Я не знаю. Я вообще ничего не знаю. Только то, что стою здесь, посреди Чикаго, у входа в торговый центр на Мичиган-авеню, и меня вымораживает насквозь.       Зима. Настоящая, чикагская — с ветром, который режет кожу, как канцелярский нож, с небом, которое нависает серой бетонной плитой, с этим проклятым снегом, что летит не сверху, а откуда-то сбоку, будто сама природа решила проверить меня на прочность. Моя куртка промокла уже давно, волосы слиплись в сосульки, а пальцы в перчатках давно потеряли чувствительность. Но я стою. Потому что не могу двинуться.       Я не знаю, зачем я здесь. Не знаю, как сюда попала. Последнее, что помню, — это тёплая постель, рука Харлея на моей талии, его дыхание, ровное и глубокое, где-то над ухом. А теперь — этот холод. Эта пустота.       Люди проходят мимо. Они смеются. Я вижу, как их губы растягиваются, как обнажаются зубы, как щурятся глаза — как от радости, так и от ветра. Парочка держится за руки, девушка в розовом пуховике что-то рассказывает своему парню, размахивая свободной рукой, и он кивает, улыбается, поправляет ей капюшон. Рядом — женщина с ребёнком, мальчик лет пяти тянет её за рукав, показывая на витрину с игрушками, и она наклоняется, что-то говорит ему, и он хлопает в ладоши, прыгает на месте.       Я вижу всё это. Я вижу их эмоции, их жесты, их мимику. Я вижу, как двое подростков толкают друг друга локтями, как старик в потрёпанном пальто останавливается, чтобы закурить, как его руки дрожат от холода, как пламя зажигалки пляшет на ветру, никак не желая разгореться.       Я вижу.       Но я не слышу.       Ничего.       Абсолютно.       Словно кто-то нажал на кнопку «mute» на пульте всей вселенной. Их рты открываются и закрываются, их лица меняются, они смеются, они говорят, они спорят — но до меня не доходит ни звука. Тишина. Гулкая, плотная, как вата, забитая в уши. Я пытаюсь всмотреться в их лица — разглядеть хоть кого-то, кто показался бы знакомым, кто заставил бы сердце биться чаще. Но их черты плывут. Как будто я смотрю на них сквозь мутное стекло, как будто кто-то размазал акварель по мокрой бумаге. Я напрягаю глаза до боли в висках — но чем сильнее я стараюсь, тем менее чёткими они становятся. Просто маски. Просто тени.       Я уже хочу закрыть глаза, просто перестать смотреть, перестать пытаться, как вдруг — рука. Чья-то рука ложится мне на плечо. Тяжёлая, настойчивая, но не грубая. И я слышу.       — Эй, Лэвис, прости, что опоздала. Сама понимаешь — пробки, зима, весь Чикаго встал.       Голос. Я слышу голос. Мир наполняется звуком — не сразу, не резко, а будто кто-то медленно выкручивает ручку громкости. Сначала шорох её куртки, потом дыхание, потом — слова. Чёткие, живые, настоящие.       Я поворачиваюсь.       Бриттани.       Она стоит передо мной, и я не верю своим глазам. Рыжие волосы, выбивающиеся из-под вязаной шапки, яркие, как пламя костра в этой серой, промозглой толпе. Глаза, подведённые чёрной подводкой так, что кажутся ещё зеленее, ещё острее. Губы — накрашены алой помадой, той самой, которую она носила ещё в школе, и я помню, как мы спорили, идёт ли ей такой яркий цвет. Широкий пуховик цвета фуксии — она всегда одевалась так, будто мир был её личной фотозоной, будто серый чикагский пейзаж нуждался в её ярких красках.       И эта улыбка. Чёрт, эта улыбка. Та самая, которая когда-то заставляла всех вокруг таять — учителей, парней, даже тех, кто клялся, что её ненавидит. Всех, кроме меня. Широкая, чуть асимметричная, с ямочкой на левой щеке, которая появлялась только тогда, когда она действительно была довольна собой.       — Ну ты чего застыла? Приведение увидела? — она смеётся, и звук её голоса — звонкий, чуть насмешливый — режет мне уши, потому что я слышу его впервые за…       За сколько? За годы?       — Почти, — отвечаю я. Коротко. Холодно. Мои губы почти не двигаются, будто замёрзли намертво.       Бриттани хмурится, но только на секунду — её брови сходятся у переносицы, а потом снова разбегаются, потому что она не привыкла зацикливаться на чужих настроениях.       — Нет, ты какая-то странная сегодня. — она хватает меня за руку, и её пальцы — тёплые, неожиданно тёплые — сжимают мои. — Пошли уже.       Она тянет меня вперёд, к стеклянным дверям торгового центра, и я послушно делаю шаг. Потому что моё тело двигается само — без моего разрешения, без моего согласия. Как будто кто-то другой управляет моими ногами, моими руками, моей спиной, которая уже успела покрыться мурашками.       — Куда? — спрашиваю я, и голос звучит чужим, надтреснутым. — Что ты тут делаешь?       Она оборачивается, и её глаза — эти зелёные, как бутылочное стекло, глаза — смотрят на меня с таким выражением, будто я только что спросила, идёт ли снег зимой.       — Ты обдолбалась, что ли? — она фыркает, но без злости. — Мы же ещё месяц назад договорились пойти в кино.       Месяц назад. Слова врезаются в мой мозг, как осколки, и я чувствую, как что-то внутри меня сжимается — там, глубоко, где-то под рёбрами, где ещё недавно было тепло и спокойно.       — Подожди… мы? — я останавливаюсь, но она продолжает тянуть, и моя рука вытягивается, будто резиновая. — Я и ты?       — Нет, ну точно… — она закатывает глаза, и этот жест — такой знакомый, такой её — вызывает во мне что-то, что я не могу объяснить. Ностальгию? Отвращение? — конечно, а кто ещё? Элис, что ли? Да она обоссытся в кресле от этих ужастиков.       Она тащит меня внутрь, и тёплый воздух ударяет в лицо, смешиваясь с запахом кофе, выпечки, чьих-то духов — сладких, приторных. Внутри торгового центра жизнь кипит: люди снуют туда-сюда с пакетами, кто-то пьёт латте у стойки, кто-то спорит о возврате товара. Гирлянды, развешанные под потолком, мигают разноцветными огнями, хотя до Рождества ещё… я даже не знаю, сколько.       — Ой, забыла сказать! — Бриттани вдруг останавливается, и я едва не врезаюсь в неё. Она поворачивается, и её глаза горят тем самым огнём, который я так хорошо помню — азарт, предвкушение, что-то детское и одновременно расчётливое. — Я позвала твоего брата. Он такой милашка! Ты не знаешь, у него есть кто-то?       Мир останавливается. Сердце, которое только что билось где-то в горле, падает в пятки. Я слышу, как кровь шумит в ушах, как где-то далеко играет музыка, как кто-то смеётся — громко, неестественно.       Брат?       Она говорит о Логане. Но Логан не мой брат. Никогда не был. И то, что он сделал…       Я открываю рот, чтобы сказать ей это. Чтобы закричать. Чтобы объяснить, что она несёт какую-то чушь. Но слова не приходят. Вместо них — только ледяной ком, застрявший в горле.       — Вон и он! — Бриттани машет рукой, подпрыгивая на каблуках, и её лицо озаряется такой искренней радостью, что мне становится дурно. — Пошли скорее!       Она тянет меня за собой, и я пытаюсь вырваться. Правда пытаюсь. Я напрягаю мышцы, сжимаю кулаки, делаю шаг назад — но моё тело не слушается. Оно движется вперёд, послушно, покорно, будто я всего лишь марионетка, а кто-то дёргает за нитки.       Мы подходим к нему, и я чувствую, как подкашиваются ноги.       Логан стоит, прислонившись к колонне у входа и выглядит так, будто вышел с обложки какого-то дурацкого журнала. Чёрное пальто, идеально сидящее на плечах. Волосы, уложенные с небрежной аккуратностью — та самая причёска, которая когда-то заставляла девчонок в школе вздыхать. Глаза — холодные, серо-голубые, как зимнее небо — смотрят на меня, и в них нет ни капли тепла.       — Арья, — произносит он, и его голос — низкий, чуть насмешливый — скользит по моей коже, как лезвие.       Я не отвечаю. Не могу.       — Привет, Логан! — Бриттани вьётся вокруг него, как мотылёк вокруг лампы, и я вижу, как она поправляет волосы, как облизывает губы, как пытается поймать его взгляд. — Я так рада, что ты пришёл! Как твои дела? Знаешь, я даже удивилась, когда ты согласился…       Она тараторит, не умолкая, слова льются рекой, но Логан не смотрит на неё. Его взгляд — тяжёлый, прожигающий — прикован ко мне.       — Я не мог отказать, — наконец отвечает он, и в его голосе нет ни капли эмоции. Просто констатация факта. Как будто он не человек, а машина, запрограммированная на вежливость.       Бриттани, кажется, не замечает его холодности. Или делает вид.       — О, ты знаешь, я так боюсь ужастиков! — она прижимает руки к груди, изображая испуг, но в её глазах пляшут искорки. — Но мне так хотелось посмотреть этот фильм! Ария говорила, что ты тоже любишь хорроры. Вы так похожи — прям как настоящие брат и сестра. Настоящие брат и сестра.       Слова бьют по мне, как пощёчины. Я смотрю на Бриттани — на её искреннюю, наивную улыбку, на её доверчивый взгляд — и меня тошнит. Она не знает. Она ничего не знает. Она видит только то, что хочет видеть: красивого парня, который согласился составить ей компанию, друга семьи, которого можно очаровать. Она не знает, что этот «милашка» делал со мной по ночам. Что его пальцы оставляли синяки на моём теле, что его голос шептал гадости в темноте, что его улыбка — та самая, которой он сейчас улыбается ей — была маской, за которой прятался монстр.       — Так и есть, — говорит Логан, и его губы изгибаются в лёгкой улыбке — такой естественной, такой обманчивой. — Я рад быть с вами, девочки.       Девочки. Слово звучит почти нежно, почти натурально. Но я знаю, что оно значит на самом деле. Жертвы. Игрушки.       — А мы то как рады! — Бриттани сияет, прижимаясь к его плечу, и я вижу, как она наслаждается этим моментом — близостью, вниманием, возможностью быть замеченной.       — Правда? — Логан наконец отводит взгляд от меня и смотрит на неё — так, как смотрел на меня когда-то. Пристально. Изучающе. Как хищник, выбирающий добычу. — Мне кажется, моя сестричка совсем не рада.       Сестричка.       Меня передёргивает. Он произносит это слово с такой лёгкостью, будто между нами никогда ничего не было. Будто он не ломал мне рёбра. Будто не заставлял молчать, прижимая подушку к лицу.       — Да не обращай внимания, — отмахивается Бриттани. — Она какая-то странная сегодня.       — Бриттани, — мой голос наконец возвращается ко мне — хриплый, сдавленный, будто я не говорила годами. — Какое сегодня число?       Она смотрит на меня, как на сумасшедшую.       — Что? Ты потерялась во времени? — она смеётся, но в её глазах мелькает тень беспокойства. — Седьмое декабря, конечно.       — А год?       — Две тысячи шеснадцатый, Ари. — она качает головой, и в её голосе появляются нотки раздражения. — Прекращай глотать таблетки, ты вообще пропала уже, дни не помнишь.       Две тысячи шестнадцатый. Слова падают в пустоту, и я чувствую, как земля уходит из-под ног. 2016. Год, когда Ви была ещё жива и, наверное, жила в Атланте. Год, когда Мэтт ещё смеялся своим хриплым смехом. Год, когда я уже знала, что такое боль, но не могла представить, что бывает ещё больнее. Но это невозможно. Это не может быть правдой. Я помню 2016. Я помню каждую секунду этого проклятого года. Я помню, как…       Я помню.       Или нет?       Мои мысли путаются, накладываются друг на друга, и я не могу понять, где правда, а где ложь. Всё кажется таким реальным — холод, снег, голос Бриттани, её рука, сжимающая мою. Но в то же время что-то здесь не так. Что-то неправильно.       Я пытаюсь вспомнить, что было после. 2017. 2018. Смерть Ви. Смерть Мэтта. Стив. Гонки. Та ночь на катере. Но эти воспоминания кажутся далёкими, почти чужими, будто их прожил кто-то другой.       А может, так и есть?       — Пойдёмте уже, — объявляет Бриттани, хватая Логана под руку и увлекая его к стойке с попкорном. — Фильм без попкорна — вообще не фильм!       Она смеётся, и её смех звенит, как колокольчик, а Логан послушно идёт за ней, даже не оборачиваясь. А я… я плетусь следом. Не по своей воле. Не потому что хочу. А потому что мои ноги двигаются сами, будто кто-то невидимый толкает меня в спину.       И я не могу остановиться. Я иду за ними, смотрю на их спины — Бриттани, яркая, как новогодняя ёлка, и Логан, тёмный, как ночь перед бурей — и думаю только об одном.       Почему здесь нет Стива? Почему здесь нет никого, кто мог бы меня спасти?       Мы стоим у стойки с попкорном, и я смотрю на них, как на сцену из старого фильма, который уже видела тысячу раз.       — Логан, — Бриттани обольстительно протягивает его имя, словно пробуя на вкус дорогое вино. Она тычет пальцем в меню над кассой, где яркие картинки обещают райское наслаждение в каждой крошке. — А какой попкорн ты любишь? Я вот не могу выбрать между сладким и солёным… Может, сырный?       Её голос — приторный, как карамель, которой она, кажется, пропиталась насквозь. Она наклоняет голову, и рыжие локоны падают на плечо, обрамляя лицо, как рама картину. В её позе — всё: кокетство, надежда, это глупое, наивное желание понравиться.       Логан даже не смотрит на неё. Его глаза прикованы к экрану меню — или, может, просто сквозь него, в какую-то свою пустоту.       — Мне без разницы, — отвечает он, и в голосе — сталь, обёрнутая в бархат. — Можешь взять сладкий, если хочешь.       — Но какой любишь именно ты? — не сдаётся Бриттани, и в её голосе появляются настойчивые нотки. Она хочет знать. Хочет быть ближе. Хочет запомнить каждую деталь, чтобы потом, ночью, перебирать их, как драгоценности.       Логан медленно поворачивает голову. Смотрит на неё. На секунду мне кажется, что я вижу, как его зрачки расширяются — не от интереса, нет. От чего-то другого. От того, как кошка смотрит на мышь, которая сама прыгает в лапы.       — Бриттани, милая, — его голос становится мягче, почти ласковым, но от этого по спине бегут мурашки. — Возьми два и не парься. Мне без разницы, я же сказал.       Она вздыхает — с облегчением? с разочарованием? — и её плечи опускаются.       — Ладно, ладно, — бормочет она, и в её голосе проскальзывает нотка страха. Того самого страха, который она сама не замечает. Страха потерять его внимание. Страха сделать что-то не так.       Если бы она только знала. Если бы она только понимала, какой истинный ужас может вызывать Логан, она бы поняла, что я чувствую, просто находясь рядом с ним.       И в этот момент я задумалась. Мне показалось, что эту картину я уже видела. А точнее — уже проживала это. В моей памяти будто бы проскользнула искра, и перед глазами сложились две картинки — прошлое и происходящее сейчас, соединяясь в одну, как две половинки одного целого.       Сейчас она радостно возьмёт ведёрко с попкорном, а Логан протянет руку с кредитной картой отца к терминалу. Затем она повернётся ко мне и подмигнёт. А следом мы отправимся в зал под номером пять, сядем на предпоследний ряд ровно посередине, и Бриттани устроится слева от Логана, оставив его близко ко мне. Половину сеанса она будет делать вид, что ей страшно, и специально, всячески прикасаться к Логану. Он же, как хищник, будет подыгрывать своей жертве. Строить из себя принца на белом коне, который спасёт от ужасных монстров на экране.       В середине фильма, когда злодей будет убивать молодую парочку, Бриттани театрально охнет, закроет глаза ладонями, а затем якобы случайно уткнётся в плечо Логана. Но тот лишь хмыкнет, не сводя глаз с экрана.       Логан любит эти фильмы не из-за чувства страха и адреналина, которые они вызывают у нормальных людей. Он любит их за жестокость. Я уверена: он испытывает дикое удовольствие, глядя на то, как кто-то зверски убивает, и даю свою руку на отсечение — в этот момент он представляет себя на месте убийцы.       Всё происходит именно так. Именно так, как моя память подкинула мне эти события.       Бриттани берёт ведёрко — огромное, картонное, с ярко-красными полосами. Попкорн рассыпается по краям, несколько зёрен падают на пол, но она даже не замечает. Логан протягивает карту — чёрную, платиновую, ту самую, которую его отец дал «на всякий случай». Терминал пиликает, и Бриттани счастливо улыбается, будто он только что подарил ей не попкорн, а кольцо с бриллиантом. Она поворачивается ко мне и подмигивает. Точно так же, как в том воспоминании.       — Пошли! — звенит её голос, и она хватает Логана под руку, прижимаясь к нему всем телом.       Он не отстраняется. Он вообще не реагирует. Только смотрит на меня — через её голову, через её рыжие волосы, через её дурацкую влюблённость — и улыбается. Той самой улыбкой, от которой у меня подкашиваются колени.       Не от страха. От понимания. Я знаю, что будет дальше. Я знаю каждый его шаг, каждое движение, каждое слово. Я уже была здесь. Я уже прожила это. Но моё тело не слушается. Оно идёт за ними, как тогда. Как будто кто-то перематывает плёнку назад, заставляя меня снова и снова проходить через одно и то же.       Коридор пахнет попкорном, дешёвым освежителем воздуха и чем-то ещё — чем-то сладковатым, приторным, от чего начинает кружиться голова. Ковролин под ногами — серый, с какими-то разводами, которые я, кажется, уже рассматривала когда-то. Стены — тёмно-бордовые, с плакатами новинок, которые ни о чём мне не говорят. Мы заходим в зал номер пять. Предпоследний ряд. Ровно посередине. Бриттани садится слева от Логана, как по нотам. Я — справа. Между мной и ним — расстояние в несколько сантиметров, которые кажутся мне милями. Или, наоборот, — их не существует вовсе. Свет гаснет, и на экране вспыхивают первые кадры.       Фильм начинается.       Я почти не смотрю на экран. Я смотрю на него. На то, как его профиль освещается мерцающим светом — то жёлтым, то синим, то красным, когда на экране льётся кровь. На то, как его пальцы лежат на подлокотнике — расслабленно, но в любой момент готовые сжаться. На то, как его губы иногда кривятся в лёгкой усмешке — когда очередной персонаж умирает особенно жестоко.       Бриттани, как по сценарию, начинает ёрзать. Сначала — просто вздохи. Потом — лёгкие прикосновения к его рукаву. Потом — шёпот: «Ой, как страшно», — хотя на экране ничего страшного ещё не произошло. Логан не реагирует. Он просто смотрит вперёд. В середине фильма, когда злодей — какой-то маньяк в маске — начинает убивать молодую парочку, Бриттани театрально охает.       — О-о-ох! — она закрывает глаза ладонями, но я вижу, как она подглядывает сквозь пальцы.       А затем «случайно» утыкается в плечо Логана. Её голова касается его плеча, и она замирает — ждёт реакции. Логан хмыкает. Не сводя глаз с экрана.       Именно так, как я помнила.       Но в этот раз я вижу больше. Я вижу, как напрягаются его мышцы под свитером, когда она к нему прикасается. Как его челюсть сжимается — едва заметно, но достаточно, чтобы я поняла: ему не нравится. Не потому что он против прикосновений. А потому что она — не та.       Он позволяет ей. Он подыгрывает. Но его взгляд… его взгляд всё равно прикован ко мне.       Я сижу, затаив дыхание, боясь шевельнуться. Я почти не запомнила сюжет фильма — только жуткие моменты, которые меня вовсе не напугали. Куда сильнее меня пугал сидящий рядом сводный брат. Его руки то и дело попадали на моё колено, сжимали мою ладонь. Его улыбка изредка показывала оскал в мою сторону — хищный, торжествующий, как будто он знал то, чего не знала я.       И сейчас всё повторяется.       Его рука — тяжёлая, горячая — ложится на моё колено. Пальцы сжимаются — не больно, но достаточно, чтобы я поняла: это не случайность. Это заявка на территорию. Я смотрю на экран, стараясь не двигаться, не обращать на него внимания. Но когда его ладонь сжимает мою ляжку так сильно, что хочется проскулить, я не выдерживаю. Резко встаю. Кресло позади меня скрипит — какой-то парень, кажется, дремал, и теперь недовольно ворчит:       — Эй, потише там!       Я не обращаю внимания. Не извиняюсь. Не оглядываюсь. Я просто иду. Протискиваюсь между спинками сидений, задевая колени каких-то людей, слышу возмущённые вздохи, чьё-то «какого чёрта», но мне плевать. Я должна выбраться. Я должна выйти из этого зала. Из этого фильма. Из этого кошмара, который почему-то решил повториться. Тяжёлая дверь поддаётся с глухим стуком, и я вываливаюсь в коридор.       Здесь тихо. Только гулкое эхо моих шагов и приглушённый звук взрывов из соседних залов. Ковролин под ногами — бордовый, с вытертым узором, и я смотрю на него, стараясь отдышаться. Сердце колотится где-то в горле. Ладони влажные. В висках стучит — то ли от адреналина, то ли от того, что я до сих пор не могу понять, что происходит. Я осматриваюсь по сторонам. Коридор пустой — только несколько афиш на стенах, тусклый свет ламп и запах попкорна, который, кажется, пропитал всё здесь насквозь.       У входа в зал стоит женщина — в синей форме с логотипом кинотеатра, с планшетом в руках. Она проверяет билеты, улыбаясь каждому, кто проходит мимо. Её улыбка — такая же дежурная, как и всё здесь. Я подбегаю к ней. Ноги сами несут — я не контролирую их, не могу остановиться, как будто кто-то другой управляет моим телом.       — Извините, — голос срывается, звучит хрипло, будто я не пила воду несколько дней. — Где здесь туалет?       Женщина смотрит на меня — спокойно, равнодушно, как на сотни других посетителей, которые задают один и тот же вопрос каждый день.       — Направо, потом налево, — она указывает рукой в сторону длинного коридора. — Там будет указатель.       — Спасибо, — выдыхаю я и бегу.       Бегу, потому что должна. Бегу, потому что если остановлюсь — он догонит. Бегу, потому что моё тело, кажется, знает, куда нужно, даже если мозг не понимает. Но когда я сворачиваю направо, потом налево, я понимаю — я не туда. Вместо туалета передо мной — длинный, пустой коридор, уходящий в темноту. Стены здесь выкрашены в тёмно-синий, почти чёрный, и свет едва пробивается сквозь редкие лампы под потолком. Я останавливаюсь. Дышу. Смотрю вперёд. Моё тело снова напрягается, готовое бежать дальше, но я заставляю себя замереть. Что-то здесь не так. Что-то неправильно. Я должна была пойти в туалет. Я должна была спросить у женщины, где туалет. Я должна была… Но я уже здесь. И я не знаю, зачем. Только чувствую — что-то важное ждёт меня в конце этого коридора. Что-то, что я должна вспомнить. Что-то, что я забыла. А за моей спиной — тихий, едва уловимый скрип открывающейся двери. И шаги.       Я замираю. Не оборачиваюсь. Потому что понимаю, кто это. И потому что боюсь увидеть подтверждение.       — Опять перепутала право и лево? — отзывается знакомый голос за спиной. Хищный. Вкрадчивый. Как нож, который медленно вынимают из ножен.       Его шаги приближаются. Каждый — как удар метронома, отсчитывающего секунды до моей смерти.       — Не волнуйся, — он почти шепчет, и я чувствую, как его голос скользит по моей спине, заставляя кожу покрываться мурашками, — когда-нибудь ты запомнишь.       — Уйди, — отвечаю я твёрдо. Но голос дрожит. Предательски, как и всё моё тело.       — Или? — он усмехается.       Я прямо чувствую затылком, что его лицо выражает безумное удовольствие. Чувствую его хищный взгляд, его оскал — тот самый, от которого у меня когда-то останавливалось сердце, а потом, спустя годы, снова начало биться в унисон со страхом.       — Ну что ты, сестричка, — повторяет он, и это слово — «сестричка» — звучит как плевок.       Он подходит ближе. Я слышу его дыхание. Чувствую запах — тот самый, который не могу забыть, сколько бы лет ни прошло. Мята. Дорогой одеколон с нотками лайма. И что-то ещё — металлическое, острое, как запах крови перед грозой.       — Уйди, уйди, уйди, — твержу я, закрывая уши руками. Ладони прижимаются к вискам, пальцы впиваются в волосы. Я хочу исчезнуть. Хочу, чтобы этот коридор провалился и поглотил меня. Хочу проснуться.       Но я не просыпаюсь.       — Уйди, уйди, уйди…       Его руки хватают меня за плечи. Сильные. Железные. Он разворачивает меня к себе, и я ещё сильнее прижимаю ладони к ушам, зажмуриваюсь так, что в глазах вспыхивают искры. Не видеть. Не слышать. Не чувствовать. Но я всё равно чувствую. Его пальцы, впивающиеся в мои плечи. Его дыхание. Его присутствие — тяжёлое, давящее, как бетонная плита на груди.       — Сестричка, — повторяет он снова, и в голосе — терпение, которое вот-вот лопнет. — Пора запомнить: рука, которой ты пишешь, — левая. А другая — правая.       Он сжимает мои плечи сильнее. Кости хрустят — или мне только кажется? Из моего рта выскакивает писк — тонкий, жалкий, как у загнанного зверька. А следом — удар. По лицу. Резкий. Хлёсткий. Голова дёргается в сторону, и я чувствую, как что-то тёплое разливается по губе, по подбородку, капает на светлую блузку. Вкус железа. Кровь. Я прикусила губу — сильно, до мяса.       — Молчи, сестричка.       Его голос — ледяной. Спокойный. Как будто он только что не ударил меня. Как будто это было что-то обыденное — поправить волосы, застегнуть пуговицу. Под давлением его ладоней я падаю на колени.       Удар. Острый. Тупой. Ковролин — серый, дешёвый, с вытертым ворсом — совершенно не смягчает падение. Боль пронзает коленные чашечки, разбегается по ногам, по позвоночнику, застревает где-то в затылке. Я всхлипываю. Глотаю слюну вперемешку с кровью. Горло дерет, и я чувствую, как металлический привкус растекается по языку, по нёбу, застревает между зубов.       Его ладонь перемещается мне на голову. Сначала — гладит. Мягко. Почти нежно. Пальцы перебирают мои волосы, распутывают колтуны, и на секунду мне кажется… мне кажется, что он может остановиться. Но уже через мгновение он захватывает мой хвост. Наматывает на ладонь. Дёргает. Боль вспыхивает в висках, в затылке, в каждой волосяной луковице. Я чувствую, как кожа натягивается, как корни волос вырываются из головы — или мне только кажется? Я уже не различаю.       — Не пищи, мышка, — твердит он. Холодно. Как сталь. Как приговор.       Он оттягивает мою голову назад. Мои глаза, зажмуренные до рези, оказываются направленными в потолок — туда, где тусклые лампы мигают, будто тоже боятся. Его лицо — где-то надо мной, но я не хочу его видеть.       — Открой глаза, Арья.       Я сопротивляюсь. Сжимаю веки сильнее. В уголках глаз скапливаются слёзы — горячие, солёные, предательские.       — Открывай! — слегка прикрикивает он и ещё сильнее затягивает хвост.       Я чувствую, как волосы трещат. Как кожа на голове горит. Как слёзы текут по щекам, смешиваясь с кровью, капают на грудь, на пол, на этот проклятый ковролин, который впитывает всё — мою боль, мой страх, мою надежду.       — Это последнее предупреждение, Арья, — угрожает он. Голос — тихий. Спокойный. И от этого ещё страшнее.       Я сдаюсь. Открываю глаза. Слёзы застилают всё — его лицо кажется размытым, плывущим, как в кривом зеркале. Но я всё равно вижу. Вижу эту довольную улыбку. Этот оскал. Эти глаза — тёмные, пустые, как два колодца, в которых никогда не было воды.       — Умница, — протягивает он шёпотом.       И впечатывает моё лицо прямо в область паха. Жёсткая ткань джинсов трётся о мою щёку. Я чувствую каждую нитку, каждый шов, каждую пуговицу. Чувствую тепло его тела — липкое, тошнотворное. Чувствую, как он напряжён — там, под этой тканью. Слёзы текут градом. Я не могу их остановить. Они льются сами — горячие, солёные, бесконечные. С губ срывается звук — не крик, не стон, не мольба. Что-то жалкое, безнадёжное, сломленное.       — Логан, молю, остановись… пожалуйста… — пищу я. Голос — чужой. Тонкий. Детский. Таким я не говорила с тех пор, как…       — Что? — он удивляется — притворно, театрально, будто я сказала что-то смешное. — Прекратить что?       — Отпусти меня… мне больно… — тихо скулю я.       Он смеётся. Смеётся, глядя, как я стою на коленях в коридоре кинотеатра, где в любую секунду может появиться кто угодно. Смеётся, сжимая мои волосы, прижимая моё лицо к своему паху.       — Чувствуешь? — он усмехается. — Чувствуешь моё напряжение?       Я чувствую. И от этого меня тошнит.       — Логан?       Голос. Женский. Знакомый.       Бриттани.       Она стоит в нескольких метрах, и я вижу её — краем глаза, сквозь пелену слёз. Её лицо… она смотрит. Она видит. Она видит меня на коленях. Видит его руку в моих волосах. Видит кровь на моей губе. Видит, как я плачу.       — Свали, — бросает он ей, даже не оборачиваясь. — Я занят. Или ты слепая?       Она молчит. Секунду. Две. А потом я слышу её шаги.       Она уходит. Она просто разворачивается и уходит. Прикидываясь, что ничего не видела. Что ничего не произошло. Что Логан просто… разговаривает со мной. Что кровь на моём лице — это просто… просто… Она уходит. Оставляет меня здесь. С ним. И в этот момент что-то щёлкает в моей голове. Что-то встаёт на место. Как будто пазл, который я годами не могла собрать, вдруг складывается сам собой.       Она знала. Всё это время — после этого дня, после всех этих лет — Бриттани знала. Она видела. Видела, как он ударяет меня. Видела, как я падаю на колени. Видела, что он собирается делать. И просто… сбежала. Она закрыла глаза. Потому что была влюблена. Потому что он — красивый, богатый, недосягаемый. Потому что она хотела быть с ним, любой ценой. Даже если эта цена — я.       Она сбежала.       И теперь я понимаю. Понимаю, почему она никогда не говорила. Почему делала вид, что ничего не случилось. Почему даже когда я пыталась рассказать — она отмахивалась, переводила тему, делала вид, что я «всё придумываю».       Она знала.       Она всегда знала.       И ей было всё равно.       — Не забудь спрятать зубки, сестричка, — шепчет он, и я чувствую, как его пальцы расстёгивают ширинку.       Звук молнии — резкий, металлический — врезается в тишину коридора. Я смотрю на его руки — они двигаются привычно, уверенно, как будто он делал это тысячу раз.       Он делал.       Он оттягивает меня назад, и я вижу его лицо. Его глаза — чёрные, бездонные, зрачки заполнили всю радужку, не осталось ни капли той небесной голубизны, в которой он когда-то притворялся человеком. Его губы расплываются в улыбке — широкой, довольной, торжествующей.       Удар.       Пощёчина.       Голова дёргается в сторону, и я чувствую, как ногти впиваются в ладони — мои, не его. Он натягивает мои волосы сильнее. Вторая рука — там, где должна быть ткань, но теперь её нет. Я вижу. Я вижу всё. И плачу. Плачу так, как не плакала никогда. Не сдерживаясь. Не пытаясь быть сильной.       — Ну же, открывай рот, — говорит он, улыбаясь. — Или будет хуже.       Я сопротивляюсь. Сжимаю челюсть. Зажмуриваюсь.       — Ты же не хочешь, чтобы я выбил тебе твои зубки, Арья, — шепчет он. Ласково. Почти нежно.       И подтягивает моё лицо ближе к себе. Я чувствую запах. Чувствую тепло. Чувствую, как мир сужается до размеров этого коридора, этих рук, этой улыбки. Я не хочу открывать рот. Не хочу подчиняться. Не хочу сдаваться. Но он сильнее. Он всегда был сильнее. И я знаю — если не открою сама, он откроет силой. Как тогда. Как всегда. Мои губы дрожат. Слёзы капают на его джинсы, оставляя тёмные пятна.       — Пожалуйста… — шепчу я.       — Пожалуйста — что? — он наклоняет голову, и его улыбка становится шире.       — Пожалуйста, не надо…       Он смеётся. И я слышу шаги вдалеке. Кто-то идёт. Кто-то может меня увидеть. Кто-то может помочь. Но никто не придёт. Потому что в этом сне — в этом воспоминании, в этом кошмаре — никто никогда не приходил. И я остаюсь одна.       С ним.       С его руками.       С его улыбкой.       С его членом, который он достаёт, не стесняясь, не боясь, что кто-то увидит. Потому что ему всё равно. Ему всегда было всё равно.       Я открываю глаза.       И мир не сразу обретает чёткость. Он плывёт — размытый, вязкий, как кисель. Потолок — серый и я смотрю на него, пытаясь понять, где я, кто я, что происходит. Во рту — вкус металла. Знакомый. Тот самый, что был во сне. Я провожу языком по губе и чувствую — боль. Острая, живая. Я действительно прикусила её до крови. Значит, это было реально. Не просто сон. Моё тело помнит. Мои губы помнят. Моя душа помнит. Я поворачиваю голову и вижу его.       Копна светлых волос — но не таких, как у Логана. Мягче. Теплее. Человечнее. Харлей спит рядом, его рука тяжело лежит на мне, обнимая, как собственность. Его дыхание — ровное, глубокое — вырывается из приоткрытых губ, и я чувствую запах перегара, смешанный с сладковатой травой, которую мы курили вчера.       Моё сердце сначала подскакивает к горлу. Страх — животный, первобытный — сжимает внутренности. Но потом я понимаю. Это не Логан. Это Харлей. Харлей, который никогда не причинял мне боли. Харлей, который скорее отрубит себе руку, чем поднимет её на меня. Я выдыхаю. Медленно. Осторожно. И только тогда замечаю — на мне нет одежды. Тело прикрыто только одеялом, и я чувствую его ткань на своей коже — грубую, шершавую, пахнущую сигаретами и потом. Я смотрю на Харлея. Он тоже раздет. Его торс — широкий — вздымается в такт дыханию. Одеяло сбилось на бёдрах, обнажая линии мышц, уходящих ниже. Мир замирает на секунду. Я медленно поворачиваю голову, осматривая комнату. Бардак. Настоящий, привычный для этого дома бардак. На полу — два фантика от презервативов. Я смотрю на них, и что-то внутри меня сжимается. Рядом — пустая бутылка виски, валяющаяся на боку, и коричневая лужица, уже впитавшаяся в ковёр, оставив тёмное пятно. На тумбочке — то самое зеркало. С остатками белого порошка, которые мы вчера так и не доели. Рядом — свёрнутая купюра, засохшая, с бурыми разводами — то ли от виски, то ли от чего-то ещё. И наконец — осознание.       Вчера.       Меня уволили. Я приехала сюда, потому что не знала, куда ещё податься. Никого не было. Только Харлей. Мы пили. Курили травку. Нюхали. Смеялись до колик в животе, а потом — смех сменился чем-то другим. Чем-то более тёмным, более опасным.       Я смотрю на часы — старые, электронные, с потрескавшимся дисплеем, которые Харлей держит на тумбочке.       17:09.       Пять часов вечера. Я проспала больше двенадцати часов. Или не спала вовсе? Я не помню, когда мы легли. Кажется, под утро. В пять. Или в шесть. Я перевожу взгляд на дверь. Она слегка приоткрыта. Моё сердце снова подскакивает. Страх — липкий, холодный — обволакивает меня. Я точно помню — дверь была закрыта. Харлей никогда не оставляет её открытой. Даже на миллиметр. Это его правило, его паранойя, его способ чувствовать себя в безопасности. Я прислушиваюсь. Тишина. Ни шагов. Ни голосов. Только моё дыхание и ровное сопение Харлея рядом. Может, мне кажется? Может, это просто игра воображения? После этого сна, после этого кошмара, я уже не доверяю собственным чувствам.       Я решаю не будить его. Аккуратно, медленно, стараясь не скрипеть кроватью, я выскальзываю из-под его руки. Его пальцы дёргаются во сне, будто ищут меня, но я уже на ногах, босиком, на холодном полу. Одежда разбросана по всей комнате — моя футболка на спинке стула, джинсы у кровати, трусы — на полу, рядом с пустой бутылкой. Я натягиваю всё это на себя, не обращая внимания на то, что ткань мятая, что пуговицы не попадают в петли, что руки дрожат так сильно, что я едва справляюсь. Телефон. Где телефон? Я оглядываюсь. На тумбочке? Нет. На полу? Тоже нет. Вот он — на столе, на куче книг, которые Харлей, наверное, ни разу не открывал. Толстые тома в потрёпанных обложках — учебники, детективы, какая-то фантастика. Они выглядят так, будто их купили на распродаже и забыли. Я хватаю телефон и на цыпочках, стараясь не издать ни звука, выхожу из комнаты.       Коридор. Холодный. Пустой. Пол скрипит под ногами, и я замираю на секунду, прислушиваясь. Тишина.       Спускаюсь вниз.       Голова разрывается — пульсирует в висках, давит на глаза. Губа ноет — там, где я прикусила её во сне. Тело ватное, непослушное, будто я не спала, а бежала марафон. Глаза болят так, будто кто-то выжигал на них лазером — каждый блик света режет, заставляет щуриться.       Никого.       Гостиная пуста. Кухня — тоже. Только на столе остатки вчерашнего — пустые банки, пепельница с горой окурков, недоеденная пицца Харли, которая уже засохла и превратилась в картон.       — Отлично, — шепчу я вслух. Голос — хриплый, надтреснутый.       Я тащусь к входной двери. На всякий случай. Проверить. Дверь закрыта. Я выдыхаю.       — Уже сбегаешь?       Я вздрагиваю так сильно, что телефон выскальзывает из рук. Падает на пол — глухой удар, эхо в тишине.       Зик.       Он сидит в кресле в углу — в тени, которую я не заметила, когда спускалась. Его лицо спокойное, но глаза… глаза изучают меня. Внимательно. Пронзительно. Как будто он видит всё — и мою дрожь, и мои спутанные волосы, и мятую футболку, которую я натянула наизнанку.       — Нет, ты что… — мой голос звучит фальшиво, слишком бодро. — Просто проверила.       Стыд обжигает щёки. Я чувствую, как краснею — от шеи до корней волос, и не могу ничего с этим сделать.       — Не бойся, — Зик усмехается, но мягко. — Никто не ворует тут.       — Ладно, — вздыхаю я. То ли от облегчения, то ли от неловкости. — А ты… — я запинаюсь, не зная, как спросить. — Ты давно?       — Да вот, вернулся из командировки. Захожу — а дверь открыта. — он качает головой. — Подумал, Харлей дурак, опять забыл закрыть.       — М-м-м, понятно… — я тереблю край футболки, не зная, куда деть руки. — Да и я так же подумала, когда пришла сюда.       — Так что-то случилось? — спрашивает он.       Я знаю этот тон. Зик всегда так говорит, когда уже догадывается, но ждёт, чтобы я сказала сама. Он никогда не давит. Никогда не лезет с расспросами. Он просто… есть. И ждёт.       — Меня уволили вчера, — выдыхаю я. — И я не знала, куда податься. Поэтому решила приехать к вам, но…       — Но нас не оказалось дома, — он улыбается — по-доброму.— Прости.       — Ничего, — я тоже пытаюсь улыбнуться. — Я выпила с Харлеем. И вроде как… злость отпустила.       Это не совсем ложь. Но и не вся правда.       — Завтракать будешь? — он встаёт с кресла, потягиваясь. — Или точнее уже обедать?       — Скорее уже ужинать, — усмехаюсь я. — Да, было бы неплохо. Не помню, когда ела в последний раз…       — Хорошо, — Зик разворачивается и направляется к кухне.       Я смотрю на его спину — широкую, в простой чёрной футболке. Он такой спокойный. Такой… нормальный.       — Зик, — останавливаю я его.       Он поворачивается. Я мешкаюсь. Слова застревают в горле, как кости. Но я не могу держать это в себе. Не могу вечно жить в сомнениях.       — Ты… заходил в комнату Харлея?       Он смотрит на меня. Долго. Медленно осматривает с ног до головы — мою мятую футболку, мои спутанные волосы, мои босые ноги.       — Я рад, что сейчас ты хотя бы одета, — отвечает он холодно.       — Зик, я… — начинаю я, но голос обрывается.       Я не знаю, что сказать. Как объяснить то, что сама не понимаю?       — Потом объяснишь, Ария, — его голос становится мягче. — Ты же знаешь, я ни в чём тебя не виню. И никогда бы не посмел.       — Но…       Я не выдерживаю. Подбегаю к нему и крепко обнимаю, утыкаясь лицом в его плечо. От него пахнет сигаретами, дорожной пылью и чем-то родным — тем, что бывает только у людей, которые стали тебе семьёй.       — Ты кричала, когда я проходил мимо, — говорит он тихо. — Что-то вроде «прекрати» или «прошу, не надо». Поэтому я не мог не зайти.       Я чувствую, как его рука ложится мне на спину — осторожно, бережно.       — Я бы сожрал себя в догадках, — продолжает он, — о том, почему наша малышка Ария умоляет остановиться. Да и в Харлее я не могу быть уверен на все сто процентов. Ты же знаешь — когда он пьян, он сам не свой. Лезет куда не попадя.       Слёзы текут сами. Я не могу их остановить. Они льются — горячие, солёные, бесконечные — и впитываются в его футболку, оставляя тёмные пятна.       Он видел. Зик видел нас. Видел меня и Харлея в одной постели. И он понял. Понял, что между нами что-то было. Стыд. Ужас. Облегчение. Всё смешивается в одно — липкое, тяжёлое, невыносимое.       — Ну что ты, малышка, — Зик крепче обнимает меня. Его ладонь гладит меня по спине — тёплая, успокаивающая. — Всё в порядке. Ты можешь не объясняться, если не хочешь.       — Прости… — скулю я.       — Тебе не за что извиняться, Ри-Ри. Сходи-ка ты лучше в душ, — предлагает он, мягко отстраняя меня. — А я пока приготовлю что-нибудь пожевать. Ладно?       — Угу, — киваю я, вытирая лицо руками.       Слёзы оставляют на ладонях солёные разводы. Голова всё ещё раскалывается, но дышать становится легче. Я смотрю на Зика — на его спокойное, понимающее лицо — и думаю о том, как повезло мне, что в этой жизни есть такие люди. Люди, которые не осуждают. Люди, которые просто принимают. Даже когда ты падаешь. Даже когда ты ломаешься. Они просто рядом.       Я стою в душе уже, наверное, минут двадцать. Горячая вода стекает по лицу, смешиваясь с солёными слезами, которые никак не хотят останавливаться. Я смотрю на свои руки — они дрожат. Мелко, противно, предательски. На ладонях — следы от ногтей, которые я вчера, кажется, вонзила слишком глубоко. Или это было во сне? Я уже ничего не понимаю.       Губа пульсирует. Я касаюсь её языком — металлический привкус никуда не делся. Во сне я прикусила её до крови. Или наяву? Я подношу лицо к запотевшему зеркалу, размазываю пар ладонью. На нижней губе — свежая ранка. Ещё не затянувшаяся, ещё сочащаяся. Я не помню, чтобы вчера кусала губу. Не помню, чтобы мне было больно.       Но я помню его руки. Я вспоминаю его слова. Обрывками, как старую плёнку.       «Ты моя. И никто тебя у меня не отнимет».        «Я никому тебя не отдам, Ри-Ри».       «Ты будешь только моей».       Тогда, в полупьяном угаре, это казалось просто словами. Пьяной болтовнёй. Я отмахивалась, смеялась, списывала на алкоголь и наркотики. Но сейчас, в холодном свете дня, они звучат иначе. Он звучал как Логан. Как Итан.       Закрываю глаза, и перед ними снова стоит его лицо — Харлея, но в моём сне он был не Харлеем. Он был Логаном. И всеми теми, кто когда-то делал мне больно. Но когда я открыла глаза и увидела светлые волосы на подушке рядом, моё сердце остановилось на долю секунды. А потом я поняла — это просто Харлей. Всего лишь Харлей.       Всего лишь.       Эта мысль пугает меня больше, чем если бы рядом оказался кто-то чужой.       Я выключаю воду и стою ещё минуту, слушая, как капли падают на кафель. Тело ватное, голова тяжёлая, в висках стучит — то ли от недосыпа, то ли от вчерашнего, то ли от этого сна, который высосал из меня все силы. Полотенце, которое я нашла в шкафчике, пахнет Зиком — свежестью и стиральным порошком. Я вытираюсь медленно, будто оттягиваю момент, когда снова придётся выйти и встретиться с ним. С Зиком, который всё видел. Который зашёл в комнату и нашёл нас — меня и Харлея — в одной постели.       Я закрываю глаза и снова вижу ту картину: его взгляд, когда я спускалась по лестнице. Холодный. Оценивающий. Я не знала, что он заходил. Я думала, что мы одни. Но Зик вошёл, услышал мои крики во сне, увидел нас и сделал свои выводы.       «Я рад, что сейчас ты хотя бы одета».       Его голос звучит у меня в голове снова и снова. Он не кричал. Не обвинял. Не угрожал. Он просто констатировал факт, и от этого стало ещё хуже.       Я натягиваю ту же одежду — джинсы, футболку, трусы. Всё пахнет дымом и чем-то сладким. Или это от меня так пахнет? Провожу рукой по волосам — они всё ещё влажные, тяжёлые, падают на лицо мокрыми прядями.       Надо будет расчесать, — думаю я, но не двигаюсь.       Стою, прислонившись лбом к холодной стене ванной, и пытаюсь собрать себя по кусочкам. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Меня трясёт.       Я выхожу из ванной и на ватных ногах плетусь на кухню. Запах жареного лука ударяет в нос, и желудок тут же отзывается тошнотой. Я зажимаю рот рукой, делаю глубокий вдох. Нет. Не сейчас. Не здесь. Зик стоит у плиты, помешивая что-то в сковороде. Его спина напряжена, плечи расправлены, но я вижу, как он сжимает лопатку — слишком сильно, слишком неестественно. Он не оборачивается, когда я вхожу, но я знаю — он слышал мои шаги.       — Садись, — говорит он, не оборачиваясь. Голос ровный, спокойный. Слишком спокойный. — Сейчас будет готово.       Я сажусь на табурет у барной стойки и смотрю на его спину. На светлые волосы. На то, как напряжены его плечи. На то, как он не смотрит на меня.       — Зик, — начинаю я, но голос срывается. Я прочищаю горло. — Зик, я…       — Я сказал, потом объяснишь, — перебивает он, и в его голосе проскальзывает что-то такое, от чего я замолкаю.       Он выключает плиту, перекладывает еду на две тарелки. Яичница с овощами. Мой желудок снова скручивает, но теперь уже от голода. Я не помню, когда ела в последний раз. Зик ставит тарелку передо мной, затем садится напротив. Берёт вилку, но не ест. Смотрит на меня.       — Ешь, — говорит он.       Я беру вилку. Ковыряю яйцо, подношу ко рту. Жую — без вкуса, без аппетита, просто потому что надо.       — Зик, — снова начинаю я, но он качает головой.       — Ария, я не хочу слышать оправданий. Я не хочу слышать, что это было случайно, или что ты была пьяна, или что вы просто «друзья». Я не дурак.       Его голос становится жёстче, и я чувствую, как слёзы снова подступают к горлу.       — Я не…       — Ты спала с ним? — перебивает он. Смотрит прямо в глаза, и я не могу отвести взгляд. — Не надо мне врать. Я видел вас. Я видел, как вы лежали. Я видел твоё лицо, когда ты кричала во сне. И я видел его руки на тебе.       Я закрываю глаза. В ушах шумит. Голова кружится.       — Зик, пожалуйста…       — Я никому не скажу, — говорит он, и я открываю глаза. Его лицо — серьёзное, сосредоточенное, но не злое. Он не зол. Он… расстроен. — Это не моё дело. Но я хочу, чтобы ты знала: я здесь. Если тебе нужно будет поговорить — я здесь.       — Он ничего плохого не делал, — вырывается у меня. — Мы просто…       — Просто что? — Зик откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди. — Просто трахаетесь?       Я молчу. Потому что не знаю, что ответить.       — Ария, я не осуждаю тебя, — он вздыхает, и его плечи опускаются. — Я сам был молодым. Я понимаю, как это бывает. Но ты… ты не выглядишь счастливой. Ты выглядишь потерянной. И я боюсь, что Харлей — не тот, кто поможет тебя найти.       — Он мой друг, — шепчу я, и эти слова звучат жалко даже для меня самой.       — Друг, с которым ты спишь? — кивает Зик. —Друг, с которым ты врёшь всем нам.       Я сжимаю вилку так сильно, что костяшки белеют.       — Ты не понимаешь…       — Тогда объясни, — он подаётся вперёд, опираясь локтями на стол. — Объясни мне.       Я открываю рот, но слова застревают в горле. Как объяснить то, чего я сама не понимаю? Как сказать, что я не знаю, зачем я это делаю? Что я не знаю, что чувствую? Что я просто плыву по течению, позволяя Харлею вести меня, потому что так проще? Потому что если я остановлюсь, мне придётся думать. А думать — значит вспоминать. А вспоминать — значит снова пережить тот сон. Ту боль. Те руки.       Я делаю глубокий вдох и смотрю на Зика. В его глазах — терпение. Такое спокойное, выдержанное, как у человека, который готов ждать сколько угодно, пока я соберусь с мыслями.       — Я не знаю, — наконец выдавливаю я. Голос звучит глухо, будто я говорю не отсюда, а из глубокого колодца. — Зик, это произошло случайно. Мы были сильно пьяны, я была сильно расстроена. Но это произошло впервые.       Слова вылетают сами, отточенные, заученные. Я столько раз прокручивала их в голове, готовясь к этому разговору, что теперь они звучат почти естественно. Почти правдиво.       Зик медленно кивает, не сводя с меня глаз. Его взгляд — как рентген. Он видит меня насквозь, я знаю. Но он не перебивает, не задаёт уточняющих вопросов. Просто смотрит.       — И стоило ли оно того? — спрашивает он тихо.       В его голосе нет осуждения. Только тихая, щемящая грусть.       — Зик, пожалуйста, не нагнетай… — я чувствую, как горло сжимается, как слёзы снова подступают к глазам. — Мне стыдно. Мне правда стыдно.       — Ари, я не пытаюсь пристыдить тебя или обвинить в чём-то, — он качает головой, и его голос становится мягче. — Мы все люди. Просто я не хочу, чтобы таким образом заканчивалась наша дружба. И поверь мне, я знаю, о чём говорю. Именно такие ошибки могут разрушить всё.       — Я знаю, — я киваю, и в этом кивке — вся моя уверенность, которую я пытаюсь в себя вложить. — Зик, я знаю. Но, правда… Этого больше не произойдёт. И это ничего не значило.       Я смотрю ему прямо в глаза, когда произношу последнюю фразу. Стараюсь, чтобы голос звучал твёрдо. Убедительно. Но внутри меня что-то ёкает. Потому что это неправда. Это было не «ничего». Это было что-то. Что-то, что я не могу объяснить даже себе. Что-то, что заставляло меня возвращаться к Харлею снова и снова, несмотря на все внутренние запреты.       Зик молчит. Секунду. Две. Три. Я чувствую, как его взгляд сканирует моё лицо — ищет трещины, нестыковки, следы вранья. И находит. Я знаю, что находит. Но он не подаёт виду.       — Надеюсь, Харлей думает так же, — наконец произносит он.       Это не вопрос. Это утверждение. С привкусом сомнения.       — Можешь не говорить ему, что ты видел это… — выдыхаю я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Прошу тебя, пожалуйста.       — Только ради тебя, Ри-Ри, — кивает он, и в его глазах мелькает что-то тёплое. Что-то родное. — Ладно, мы забудем эту тему. С Харлеем ты обсудишь всё сама.       — Спасибо, — я кладу руку ему на плечо, чувствуя под пальцами твёрдую ткань его кофты. — Спасибо, Зик.       Он кивает, и на его лице появляется слабая улыбка — та самая, которая всегда меня успокаивала.       — Так что тебе снилось? — спрашивает он, и я замираю.       Воздух в кухне становится плотнее. Я чувствую, как по спине пробегают мурашки. Снова переживать это — даже в пересказе — кажется невозможным. Но Зик смотрит на меня с таким терпением, с такой готовностью слушать, что я не могу отказать. Он как старший брат. Как что-то родное. Я знаю точно: он никогда никому не скажет ничего лишнего и всегда поддержит меня.       Я ставлю ноги на стул, поджимаю колени к груди, обхватываю их руками. Поза ребёнка. Поза защиты.       — Помнишь Логана?       Плечи Зика резко напрягаются. Я вижу, как его челюсть сжимается, как желваки ходят под кожей.       — Кажется… точнее… — я замолкаю, собираясь с мыслями. — Я ещё не совсем всё это поняла, но кажется, я будто бы пережила один день из прошлого вновь. И…       — Он был там? — перебивает Зик, и в его голосе проскальзывает что-то опасное. Что-то, от чего по коже бегут мурашки.       — Да, — киваю я. — И была Бри.       — Рыжая сука? — его губы кривятся в усмешке, но в глазах — холод.       — Ага, — я тоже усмехаюсь, но усмешка выходит кривой, нервной. — Мой мозг совсем стёр из памяти тот день, но кажется… она давно знала о том, что делал Логан со мной. И тогда она просто убежала.       Зик молчит. Сжимает кулак на столе.       — Ты знаешь, что она была влюблена в него? — спрашиваю я.       — Кажется, они встречались, ты говорила, — он кивает.       — Да, точно, — я провожу рукой по волосам, откидывая мокрые пряди с лица. — Я и забыла, что говорила об этом. В общем, она очень давно была влюблена в него. И, кажется, так сильно, что просто закрыла глаза на тот день.       — Что там было? — Зик подаётся вперёд. Его голос становится тише, напряжённее. — Если не хочешь, ты можешь не говорить, конечно.       — Да нет, ничего… — я опускаю глаза в пол, рассматривая плитку на кухне. Белую, с мелкой трещинкой. Я никогда не замечала эту трещинку раньше. — Мы договорились пойти с ней в кино на какой-то ужастик. И она позвала его. Пыталась вешаться на него… А потом во время фильма он периодически приставал ко мне. И я сбежала.       — Куда? — Зик не перебивает, но я чувствую, как он напряжён.       — Перепутала право и лево, — горько усмехаюсь я. — Попала не в туалет, а в какой-то коридор. Видимо, в сторону второго выхода из того зала.       Я замолкаю. Воспоминания накатывают, как мутная волна. Я снова вижу тот коридор. Тёмный. Длинный. Лампы под потолком мигают — то включаются, то выключаются, как будто кто-то играет с выключателем.       — И он нашёл меня, — продолжаю я, и голос становится чужим, будто я не рассказываю, а пересказываю чужую историю. — Он…       Я тяжело вздыхаю. Набираюсь сил. Пальцы впиваются в колени.       — Он поставил меня на колени. Ударил несколько раз по лицу. И…       — Я понял, — перебивает Зик.       Его голос — злой. Не на меня. На Логана. На ту рыжую суку. На всё это дерьмо, которое я пережила. Кулак на столе сжимается так сильно, что костяшки белеют.       — Надо было убить его, — говорит он сухо. Холодно. Как приговор.       Я поднимаю взгляд на него. Вижу его лицо — серьёзное, сосредоточенное, с морщинкой между бровей, которая появляется только тогда, когда он по-настоящему зол.       — Наверное… — отвечаю я тихо, пытаясь сдержать слёзы.       Они всё равно текут. Я чувствую, как горячие дорожки спускаются по щекам, как соль щиплет ранку на губе.       — Ри-Ри, — Зик встаёт со стула, подходит ко мне. Его руки обнимают меня — крепко, надёжно, по-братски. — Мне жаль. Мне жаль, что ты переживала это дерьмо.       Я утыкаюсь носом в его плечо. Пахнет стиральным порошком и чем-то родным. Домашним.       — Всё в прошлом, Зик, — шепчу я, хотя знаю — это неправда. Прошлое никогда не остаётся в прошлом. Оно живёт внутри, под кожей, в кошмарах, в этих дурацких снах, которые заставляют меня просыпаться в холодном поту. — Теперь это уже ничего не значит.       — Ты права, — он гладит меня по голове, и его ладонь такая тёплая, такая большая. — Но если этот сон повторится… если ты снова увидишь его… ты придёшь ко мне, хорошо?       Я киваю, не поднимая головы.       — Обещай.       — Обещаю, — шепчу я.       Зик отпускает меня, отступает на шаг, заглядывает в лицо.       — Тебе нужно поесть, — говорит он, возвращаясь к плите. — Реально поесть, а не ковырять вилкой в тарелке.       — Я попробую, — улыбаюсь я сквозь слёзы.       Он ставит прямо передо мной мою порцию — тёплую, пахнущую зеленью и яйцом. Я беру вилку. На этот раз жую осознанно. Вкус есть. Горьковатый, с привкусом лука.       — Зик, — зову я, когда он садится напротив.       — М?       — Спасибо. За то, что не осудил. За то, что не полез с вопросами. За то, что просто… был рядом.       Он улыбается — тепло, по-доброму, и в уголках его глаз собираются морщинки.       — Для этого и нужны друзья, Ри-Ри. Не только для того, чтобы веселиться, но и для того, чтобы держать, когда ты падаешь.       Я киваю и снова утыкаюсь в тарелку. Слёзы всё ещё текут, но теперь они другие. Не горькие. Не страшные.       Мы сидим так некоторое время — едим в тишине, нарушаемой только звоном вилок и далёкими звуками с улицы. Я смотрю на Зика и думаю о том, как сильно мне повезло, что он есть. Что он не ушёл. Не отвернулся. Не осудил. Он мог бы. Мог бы разозлиться, накричать, потребовать объяснений. Но он не стал. Он просто принял меня — такую, какая я есть. Со всей этой грязью, со всей этой ложью, с этими дурацкими тайнами, которые я ношу в себе.       — Зик, — снова зову я.       — М?       — Ты ведь знаешь, что я вру?       Он замирает. Откладывает вилку. Смотрит на меня.       — О чём ты? — осторожно спрашивает он.       — О том, что это произошло впервые, — я опускаю глаза. — Ты ведь знаешь, что это неправда.       Зик молчит. Долго. Так долго, что я уже жалею о своих словах.       — Да, — наконец говорит он. — Я знаю.       — И ты не злишься?       — Ари, — он вздыхает, проводит рукой по лицу. — Я не злюсь. Я просто… не понимаю. Зачем?       — Боюсь, — шепчу я. — Боюсь, что если скажу правду, вы все отвернётесь. Что Чарли посмотрит на меня с отвращением. Что Харлей… не знаю. Что всё разрушится.       — Ничего не разрушится, — твёрдо говорит Зик. — Мы — банда. Помнишь? Мы вместе тонем и вместе всплываем.       — Это я говорила Харлею, — усмехаюсь я. — Давно.       — И была права, — он накрывает мою руку своей. — Поэтому хватит врать, ладно? Хотя бы мне. Хотя бы сейчас.       Я киваю. Сглатываю ком в горле.       — Это не в первый раз, — говорю я, и каждое слово даётся с трудом. — Мы… это уже давно. Несколько месяцев. Просто никто не знал.       Зик кивает. Не удивляется. Не возмущается.       — Я догадывался, — тихо говорит он. — Видел, как он на тебя смотрит. Как ты на него. Думал, может, мне кажется. Но нет.       — Почему не сказал?       — Не моё дело, — он пожимает плечами. — Вы оба взрослые. Сами разберётесь.       — И что мне теперь делать? — спрашиваю я, и в моём голосе столько отчаяния, что мне самой становится страшно.       — Не знаю, — честно отвечает Зик. — Но если хочешь моего совета… прекрати. Пока не поздно. Пока это не разрушило то, что мы строили годами.       Я молчу. Потому что он прав.       Он всегда прав.       — Ладно, — я вытираю слёзы тыльной стороной ладони. — Хватит нытья. Давай лучше поедим, а то эта яичница уже остыла.       Зик усмехается, и напряжение в комнате наконец рассеивается.       — Давно пора, — говорит он — А то я уже начал думать, что придётся кормить тебя с ложечки, как в детстве.       — Ни за что, — фыркаю я.       Но внутри становится тепло. Потому что Зик — это Зик. Он всегда знает, что сказать. Всегда знает, когда промолчать. И всегда, всегда будет рядом. Даже когда я вру. Даже когда я ошибаюсь. Даже когда я совсем не заслуживаю его прощения. Он просто есть. И этого достаточно.       После этого странного завтрака — если можно было назвать завтраком то, как я ковыряла яйцо вилкой и изредка отправляла в рот мелкие кусочки, — мы перебрались в гостиную. Зик ушёл куда-то вглубь дома и вернулся с огромным, нелепо-жёлтым пледом, который я помнила ещё с тех времён, когда мы впервые собрались здесь всей бандой. Тогда он казался просто старой тряпкой, выцветшей и застиранной до дыр. Сейчас он был самым мягким и тёплым предметом в моей жизни.       — На, замёрзнешь ведь, — Зик кинул его мне, и я поймала плед прямо лицом.       — Спасибо, — буркнула я, кутаясь в него с головой.       Плед пах Зиком. Тем самым запахом, который всегда ассоциировался у меня с безопасностью. Я зарылась носом в ворс и почувствовала, как дрожь в теле понемногу утихает. Мы развалились на диване. Зик устроился с одного конца, я — с другого, ноги перекинув через подлокотник. Между нами — горка подушек, пульт от приставки и опустевшие кружки из-под чая, который Зик заварил для нас.       — Какую карту берёшь? — спросил он, уже запуская игру.       — Ту, на которой ты вечно проигрываешь, — усмехнулась я.       — Это ты проигрываешь, Лэвис. Я просто даю тебе фору, чтобы ты не плакала.       — Ой, да ладно.       Экран засветился яркими цветами, и мы погрузились в мир, где не было ни отца, ни Хлои, ни Харлея, спящего наверху, ни всех этих дурацких тайн, которые я носила в себе.       Мы рубились в гонку. Зик, как всегда, выбрал самую быструю тачку и каждые пять минут врезался в отбойник, громко матерясь и обвиняя во всём «эту дурацкую физику». Я смеялась, чувствуя, как напряжение в плечах понемногу отпускает. Как мир за окном перестаёт существовать. Как остаются только эти стены, этот диван, этот жёлтый плед и человек, который никогда меня не осудит.       — Так что там с увольнением? — спросил Зик, когда я в очередной раз обогнала его на повороте. — Рассказывай уже.       Я вздохнула, отложила контроллер на колени и начала рассказывать. Про Хлою, про её дурацкие штрафы, про Айзека с его блокнотиком, про то, как она меня публично унижала, а потом уволила. Про Дага, который швырнул фартук ей в лицо и ушёл следом. Про Мэгги, которая осталась, потому что не могла рисковать. Зик слушал молча. Иногда качал головой, иногда усмехался — в тех местах, где я передразнивала Хлою или Айзека.       — …и она мне говорит: «Ты уволена, Лэвис», а я ей: «Наслаждайся тишиной, дорогая», — я театрально закатила глаза.       Зик рассмеялся — громко, от души, запрокинув голову.       — Боже, Ари, я бы отдал всё, чтобы увидеть её лицо в этот момент.       — Оно было цвета её любимого ботокса, — усмехнулась я. — Синее.       — Давно пора было оттуда уходить, — сказал Зик, вытирая выступившие слёзы. — Эта таверна тебя только высасывала. Ты же сама жаловалась на неё каждый день.       — Знаю, — я пожала плечами. — Но там была Мэгги. И Даг.       — Мэгги останется твоей подругой в любом случае. А Даг… — Зик задумался. — Ну, Даг мужик правильный. Думаю, вы ещё увидитесь.       — Надеюсь, — я снова взяла контроллер. — Ладно, давай уже доигрывать, а то ты так и не выиграл ни одной гонки.       — Это ты так думаешь, — хмыкнул он, но в его голосе не было обиды.       Мы играли ещё минут сорок. Я выиграла три заезда, Зик — ни одного. Он ругался, я смеялась, а в какой-то момент мы просто отложили контроллеры и уставились в потолок, слушая, как за окном шумит вечерний Чикаго.       — Зик, — позвала я.       — М?       — Я ещё с отцом поругалась.       Он повернул голову, посмотрел на меня. В его глазах не было удивления — только спокойное ожидание.       — Рассказывай.       И я рассказала. Про ту ночь, когда он обыскал мою комнату. Про тест, который я сделала. Про то, как собрала вещи и ушла. Про то, что мы почти не общаемся уже неделю. Зик слушал. Не перебивал. Не задавал лишних вопросов.       — Он просто боится за тебя, — наконец сказал он. — Не оправдываю его методы, но… он твой отец. Он не желает тебе зла.       — Я знаю, — я сжала пальцами край пледа. — Знаю, что он прав во многом. Но… он не доверяет мне, Зик. Он видит во мне ту девчонку из прошлого, которая едва не сдохла в канаве. А я уже не она. Я…       Я замолчала, потому что не знала, что сказать. Потому что в глубине души я боялась, что отец прав. Что я не изменилась. Что всё это время я просто делала вид, что стала другой, а на самом деле…       — Ты изменилась, — твёрдо сказал Зик, будто прочитал мои мысли. — Не идеально, не полностью, но ты уже не та Ария, которая травилась в школьных туалетах. Ты борешься. Ты пытаешься. И это главное.       — Спасибо, — прошептала я.       — За что?       — За то, что не осуждаешь. За то, что всегда на моей стороне.       Зик усмехнулся и протянул руку, чтобы потрепать меня по голове.       — Ты моя семья, Ари, я не могу иначе.       Семья. Это слово прозвучало так естественно в его устах. Так правильно. Я посмотрела на него — на его светлые волосы, растрёпанные после игры, на его тёплые глаза, в которых не было ни капли осуждения, — и почувствовала, как что-то внутри меня расслабляется. Как стены, которые я строила годами, понемногу оседают.       — Мириться с отцом надо, — добавил он, и в его голосе проскользнула та самая нотка, которая не терпела возражений. — Не сейчас, может, не завтра, но надо. Он тебя любит. Ты его любишь. Всё остальное — просто глупости.       — Знаю, — кивнула я. — Просто… нужно время.       — Время у тебя есть, — он откинулся на спинку дивана и уставился в потолок. — Куда спешить?       Мы замолчали. Тишина была не неловкой, а той самой — тёплой, уютной, как этот жёлтый плед. Я слушала, как за стеной тикают часы, как где-то наверху похрапывает Харлей, как Зик дышит — ровно, спокойно.       — Он спит уже который час, — заметила я, кивая в сторону лестницы.       — Да, — Зик усмехнулся. — Видимо, его организм окончательно сдался. Несколько дней запоя — это не шутка. Пусть отсыпается.       Я кивнула, хотя внутри что-то кольнуло. Не ревность. Не обида. Просто… странное чувство, когда знаешь, что человек наверху, что он спит в той же постели, где мы с ним… и при этом ты сидишь внизу, пьёшь чай и играешь в приставку, как будто ничего не произошло. Как будто не было той ночи. Как будто не было его рук, его слов, его обещаний. «Ты моя». Я отогнала эту мысль. Не сейчас. Не здесь.       — Зик, — снова позвала я. — Ты злишься на меня? Ну… за то, что я скрывала?       Он повернул голову, посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Потом покачал головой.       — Нет, Ари. Не злюсь. Обидно немного, что ты не доверилась, но… я понимаю. Трудно говорить о таком, даже с близкими.       — Прости, — прошептала я.       — Не извиняйся, — он снова уставился в потолок. — Просто… в следующий раз, когда что-то пойдёт не так, приходи сразу. Не жди, пока всё накопится. Ладно?       — Ладно, — кивнула я.       И в этот момент я действительно почувствовала, что могу. Что если что-то случится — что-то по-настоящему страшное, — я приду к нему. И он не отвернётся. Не скажет «я же говорил». Не будет читать нотации. Он просто будет рядом. Как сейчас.       Мы провалялись на диване ещё около часа. Иногда играли, иногда просто молчали, иногда перебрасывались короткими фразами ни о чём. О погоде. О том, что Чарли уже завтра должен вернуться. О том, что Зик купил новую кофемашину и теперь не может понять, как она работает.       — Она просто издевается надо мной, — жаловался он. — Я нажимаю на кнопку, а она пищит. Я нажимаю на другую — она пищит громче. Я уже думал вызвать мастера.       — Может, нужно было просто прочитать инструкцию? — усмехнулась я.       — Инструкция на немецком, — мрачно ответил он. — А я, знаешь ли, не Штирлиц.       Я рассмеялась. Громко, искренне, запрокинув голову. Зик улыбнулся, довольный, что смог меня развеселить.       — Скучала по тебе, — вдруг сказала я. — По всем вам. По тому, как мы раньше собирались. До всех этих… сложностей.       — Мы и сейчас собираемся, — он пожал плечами. — Просто реже. Но это не значит, что мы стали чужими.       — Знаю, — я сжала плед. — Просто… иногда кажется, что всё идёт не так. Что мы отдаляемся.       — Не отдаляемся, — твёрдо сказал Зик. — Мы просто взрослеем. У каждого свои дела, свои проблемы. Но мы всегда вернёмся друг к другу. Потому что мы — семья.       Семья. Я закрыла глаза и позволила этому слову согреть меня изнутри.       Наверху что-то грохнуло — видимо, Харлей перевернулся во сне и скинул что-то с тумбочки. Мы с Зиком переглянулись и одновременно усмехнулись.       — Проснётся — сам разберётся, — сказал он.       — Ага, — кивнула я.       И мы снова уставились в потолок, слушая, как тикают часы, как шумит за окном вечерний Чикаго, как где-то далеко лает собака. Я чувствовала себя дома. По-настоящему.       Звонок разрывает тишину гостиной, как нож, которым режут сырую плоть. Я ещё смеюсь — над чем-то, что сказал Зик, над какой-то дурацкой шуткой про мотозабег, — но смех застревает в горле, когда я вижу экран телефона.       Стив. Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Потом начинает колотиться где-то в горле, глухо, тяжело, как кузнечный молот.       — Это Стив, — срывается с моих уст, и я слышу в своём голосе что-то чужое. Напуганное.       — Вы общаетесь? — Зик удивлённо приподнимает бровь, откладывая контроллер.       — Долгая история, — бросаю я и нажимаю «принять».       Я прижимаю телефон к уху, чувствуя, как пластик холодит щёку.       — Алло?       — Ария, ты на работе? — голос Стива — ровный, спокойный, но в этой ровности что-то не так. Слишком контролируемо. Слишком аккуратно. Как будто он боится сказать лишнее.       — Нет, — отвечаю я, и в моём голосе появляется напряжение. — Что-то случилось?       — Не пугайся, — говорит он, и эти два слова заставляют моё сердце рухнуть куда-то в пятки.       Никогда не говори «не пугайся». Это работает ровно наоборот.       — Что? — перебиваю я, и голос срывается на хрип. — Что случилось?       — Ричарда забрали на скорой, — Стив говорит быстро, чётко, как диктует сводку. — Мой отец поехал с ним. Я еду за тобой, где ты?       В лёгких будто исчезает воздух. Я открываю рот, но не могу вдохнуть. Грудную клетку сдавливает невидимой рукой, рёбра трещат, лёгкие горят.       — Что… — выдавливаю я, и голос звучит как чужой. Тонкий, надломленный, будто я не Ария, а какая-то испуганная девчонка, которой я была много лет назад. — Что произошло?       — Скажи мне, где ты? — его голос становится жёстче. Настойчивее. — Я расскажу всё по пути. Просто скажи мне адрес.       — Я у ребят, — слова вылетают сами, без контроля, без мысли. — На Мак-Кинли-парк.       — Хорошо, — он не спрашивает, чьих именно «ребят». Не уточняет. Не тратит время. — Будь готова, скоро буду.       Короткие гудки.       Я смотрю на телефон, на потухший экран, на своё отражение в чёрном стекле — бледное, растерянное, с расширенными зрачками и приоткрытым ртом. Я похожа на рыбу, которую выбросили на берег. На живую рыбу, которая задыхается без воды.       — Ария? — голос Зика доносится будто из другого измерения. Приглушённый, далёкий. — Что произошло?       Я поднимаю на него глаза. Хочу сказать, но не могу. Слова застревают в горле, царапают стенки, рвутся наружу какими-то обрывками, не складываясь в предложения.       — Ария! — Зик подлетает ко мне, садится рядом, хватает за плечи. Его руки — тёплые, сильные, настоящие — встряхивают меня, возвращая в реальность. — Ты меня слышишь?       — С… — голос дрожит. Я сглатываю, чувствую, как горло дерёт. — Стив сказал… отца забрали на скорой… и он… он сейчас приедет за мной…       — Что? — Зик хмурится, и между его бровей залегает глубокая морщина. — Что произошло?       — Я не знаю! — вырывается у меня, и в этом крике — вся паника, весь страх, который я пыталась заглушить последние полчаса. — Он не объяснил ничего! Просто сказал, что скоро приедет!       Я вскакиваю с дивана. Плед падает на пол, но я даже не замечаю. Ноги не слушаются, подкашиваются, но я заставляю себя двигаться. Туда-сюда. Туда-сюда. Мету пол шагами, как загнанный зверь в клетке.       — Ария, успокойся, — Зик поднимается следом, но не пытается меня остановить. Он знает — бесполезно.       — Как я могу успокоиться?! — я резко разворачиваюсь, и в моих глазах, наверное, плещется такая паника, что ему становится не по себе. — Ты слышал его? «Не пугайся»! Кто так говорит, если ничего серьёзного не случилось?! Кто так говорит, если…       Я не договариваю. Потому что если договорю, это станет реальностью. А я не готова.       — Сядь, — Зик берёт меня за руку и тянет обратно к дивану. Не грубо, но настойчиво. — Сядь и дыши.       — Мне не нужно дышать, мне нужно…       — Тебе нужно дышать, — перебивает он, и его голос становится твёрже. — Потому что если ты сейчас упадёшь в обморок, Стив приедет, а ты будешь лежать на полу. И что тогда?       Я сажусь. Не потому что хочу, а потому что ноги больше не держат. Пальцы впиваются в край дивана, костяшки белеют.       — Я не могу… — шепчу я. — Зик, я не могу. Не сейчас. Не после всего.       — Можешь, — он садится рядом, и его рука ложится на мою спину. Тёплая. Тяжёлая. — Ты всё можешь. Ты сильная.       — Я не сильная, — качаю я головой, и слёзы, которые я так долго сдерживала, наконец прорываются. Текут по щекам горячими дорожками, смешиваются с кровью на разбитой губе, оставляют солёный привкус. — Я притворяюсь. Всё время притворяюсь.       — Знаю, — тихо говорит Зик. — Но это не делает тебя слабой.       Я смотрю на него. На его спокойное лицо. На его глаза, в которых нет ни капли паники — только уверенность. Уверенность в том, что я справлюсь. Что я должна справиться.       — Что, если он… — начинаю я и замолкаю. Не могу произнести это вслух.       — Не думай об этом, — Зик качает головой. — Думай о том, что тебе нужно сделать. Стив скоро приедет. Ты поедешь в больницу. Узнаешь, что случилось. И всё будет хорошо.       — Откуда ты знаешь?       — Не знаю, — он пожимает плечами. — Но надеюсь. А надежда — это уже что-то.       Я закрываю глаза. В ушах шумит — то ли кровь, то ли ветер за окном. Сердце всё ещё колотится где-то в горле, но уже не так бешено. Руки трясутся. Я сжимаю их в кулаки, впиваюсь ногтями в ладони.       — Нужно собраться, — говорю я себе. Вслух. Чтобы убедиться, что голос есть. — Нужно переодеться. Взять…       — Я принесу тебе воды, — Зик встаёт и идёт на кухню.       Я остаюсь одна. Смотрю на свои руки. На татуировки, которые когда-то казались мне бронёй. На кольцо, подаренное отцом. На браслет Мэтта.       «Будь смелой за нас двоих».       Голос Вероники звучит в голове так отчётливо, будто она стоит рядом.       — Я пытаюсь, Ви, — шепчу я. — Я правда пытаюсь.       Зик возвращается со стаканом воды. Я беру его, делаю глоток. Вода холодная, обжигает горло, но возвращает меня к реальности.       — Спасибо, — говорю я.       — Не за что, — он садится рядом. — Хочешь, я поеду с тобой?       Я качаю головой.       — Не нужно. Стив отвезёт. И… не хочу, чтобы ты видел всё это.       — Как знаешь, — он не настаивает. — Но если понадоблюсь — звони. В любое время.       — Знаю, — я смотрю на него, и в груди разливается тепло. Несмотря на страх. Несмотря на панику. — Спасибо, Зик.       — Иди уже, — он кивает в сторону лестницы. — Переодевайся. И побыстрее, пока этот твой Стив не начал звонить каждые пять минут.       Я почти улыбаюсь. Почти.       Поднимаюсь наверх, забегаю в комнату Харлея. Он всё ещё спит — раскинулся на кровати, одеяло сбилось в комок, волосы разметались по подушке. Я смотрю на него секунду. Две. На его расслабленное лицо, на тени под глазами, на то, как он сжимает край подушки.       — Харли, — зову я, но он не просыпается.       И не нужно. Не сейчас. Я натягиваю джинсы, хватаю свою кофту, нахожу кроссовки. Всё делаю на автомате, как робот. Руки двигаются сами, голова отключена.       Спускаюсь вниз. Зик уже стоит у двери, держит мою куртку.       — На, там прохладно.       — Спасибо, — я натягиваю куртку, застёгиваю молнию. Пальцы не слушаются, молния заедает, и Зик терпеливо помогает.       — Всё будет хорошо, — говорит он, глядя мне в глаза. — Слышишь? Всё будет хорошо.       — Слышу, — киваю я, хотя не верю.       Слышу, как за окном тормозит машина. Стив.       — Он приехал, — говорю я, и в голосе снова появляется дрожь.       — Иди, — Зик открывает дверь. — И звони.       Я выхожу на крыльцо. Холодный вечерний воздух ударяет в лицо, выбивает остатки воздуха из лёгких. У калитки стоит чёрная машина Стива — та самая, на которой он возил меня в офис, на встречи, на завтраки с какао.       Он выходит из машины, открывает мне дверь.       — Поехали, — коротко бросает он, и в его голосе нет ни капли той мягкости, что была утром. Только сталь.       Я сажусь в машину Стива, и дверь захлопывается с глухим, окончательным звуком. Как будто за мной закрыли вход в какой-то старый, тёмный мир, где нет ничего, кроме этой дороги, этого мотора и этого бесконечного, давящего молчания.       Мы срываемся с места. Колёса визжат по асфальту, и меня вдавливает в сиденье. Стив ведёт машину так, как будто за нами гонятся — резко, агрессивно, перестраиваясь из ряда в ряд, не обращая внимания на сигналы других водителей. Огни Чикаго мелькают за окном — жёлтые, красные, белые. Они сливаются в одну сплошную, размытую полосу, и у меня кружится голова. Или это не от огней? Или это от страха, который сжимает грудную клетку так сильно, что рёбра, кажется, вот-вот треснут?       — Что произошло? — спрашиваю я, и мой голос звучит чужим. Тонким. Надломленным. Как у маленькой девочки, которая потерялась в торговом центре и не знает, как позвать на помощь.       Стив сжимает руль. Костяшки его пальцев белеют, и я смотрю на них, потому что не могу смотреть вперёд. Не могу смотреть на дорогу, которая ведёт меня в неизвестность.       — На совещании мне показалось, что Ричард чувствует себя, мягко говоря, не очень, — говорит он, и его голос — ровный, спокойный — контрастирует с бешеной скоростью, с которой мы несёмся по ночному городу. — Ему было жарко. Мы включили кондиционеры для охлаждения помещения. И вроде бы ему стало легче.       Я киваю, хотя не помню, чтобы кивала. В голове пустота. Белый шум. Только его слова — как капли воды в пустыне.       — А потом он попросился выйти на воздух, — продолжает Стив. — Мой отец пошёл с ним. Они были возле офиса. И через несколько минут мне звонит отец. Говорит, что Ричард упал в обморок.       — В обморок? — переспрашиваю я, и голос срывается на хрип.       — Я выбежал к ним, — Стив бросает на меня быстрый взгляд, и в его глазах я вижу отблеск той же паники, которую чувствую внутри себя. Но он держится. Он всегда держится. — Мы посадили его на лавку. Он вроде бы очнулся. Я вызвал скорую. И как только они приехали, я сразу набрал тебе и поехал за тобой. Так что я толком не знаю, что именно случилось.       — Стив… — начинаю я, но слова застревают в горле. Что я хочу сказать? Что я боюсь? Что я не справлюсь? Что если он умрёт, я не переживу?       Он протягивает руку и накрывает мою ладонь своей. Тёплой. Сухой. Надёжной.       — Всё будет нормально, солнце, — говорит он, и в его голосе появляется та самая мягкость, которая всегда действовала на меня успокаивающе. — Я с тобой. Не переживай сильно.       — Я надеюсь, он не… — я замолкаю, потому что не могу произнести это вслух.       В ушах начинает шуметь. Сначала тихо, как ветер в проводах, потом всё громче, громче, превращаясь в гул, который заполняет всю голову. Я чувствую, как пульс бьётся в висках, в шее, в запястьях — везде, где есть кровь. Кажется, я слышу, как она течёт по венам.       Мир вокруг становится далёким. Размытым. Как будто я смотрю на него через толстое, мутное стекло. Огни за окном превращаются в цветные пятна, звуки — в приглушённый фон. Я слышу своё дыхание — частое, поверхностное, и понимаю, что воздуха не хватает.       Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.       Не хватает.       — Эй, Ари, — голос Стива пробивается сквозь шум, как луч света в тёмной комнате. — Только, пожалуйста, не нервничай так сильно. Врачи во всём разберутся. Правда.       — Ага, — выдыхаю я, но это «ага» звучит как стон.       Картинка перед глазами начинает расплываться. Я моргаю, пытаюсь сфокусироваться на чём-нибудь — на приборной панели, на своих руках, на его руке, которая всё ещё лежит на моей, — но очертания плывут, как акварель на мокрой бумаге. Я сжимаю его ладонь. Хочу сжать сильно, чтобы почувствовать, что я здесь, что я не падаю, что я ещё жива. Но сил нет. Пальцы не слушаются, будто кто-то вытянул из них все мышцы, оставив только кости и кожу.       — Ария, слушай мой голос, пожалуйста, — Стив говорит спокойно, размеренно, как будто читает молитву. — Дыши. Медленно. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три.       Я пытаюсь. Правда пытаюсь. Но лёгкие не слушаются, они сжимаются, отказываются наполняться, и я чувствую, как темнота подступает к краям сознания.       — Стив, — шепчу я, и голос дрожит, как струна, которую вот-вот порвут. — Мне страшно.       — Я знаю, солнышко, — его голос становится ещё мягче. Он сжимает мою руку — не больно, но ощутимо, возвращая меня в реальность. — Но я тут. Всё будет хорошо. Ты слышишь меня? Всё будет хорошо.       Я киваю, хотя не уверена. Киваю, потому что он сказал. Потому что если он говорит — значит, так и есть. Он никогда не обещал того, чего не мог выполнить.       — Дыши со мной, — продолжает он. — Вдох. Задержи. Выдох. Ещё раз.       Я смотрю на его профиль — освещённый тусклым светом приборной панели, сосредоточенный, спокойный. Он ведёт машину одной рукой, другой всё ещё держит мою. И в этой позе, в этом жесте — вся наша история. Вся наша команда. Мы всегда были так: он — руль, я — пассажир. Он — опора, я — та, кто держится за неё.       — Не отключайся, — говорит он, и в его голосе проскальзывает лёгкая усмешка. — Ты мне нужна в сознании. Кто будет разбираться с врачами, если я начну паниковать?       Я почти улыбаюсь.       — Ты никогда не паникуешь, — выдыхаю я.       — Первый раз всё бывает, — он бросает на меня короткий взгляд, и в его глазах мелькает что-то тёплое. Что-то родное.       Машина несётся по Лейк-Шор-Драйв. Справа — чёрная гладь Мичигана, слева — огни города. Небо над нами — тёмное, беззвёздное, как бездна. Я смотрю на воду и думаю об отце. О том, как мы сидели на диване, ели пиццу и смотрели мультики. О том, как он улыбался, когда я рассказывала о своих планах. О том, как он сказал: «Ты моя главная гордость».       «Ты моя главная гордость».       А что, если это была последняя хорошая фраза, которую я услышала от него? Что, если я больше никогда не увижу его улыбку? Что, если…       — Не надо, — говорит Стив, будто читает мои мысли. — Не надо думать о худшем.       — Откуда ты знаешь, о чём я думаю? — шепчу я.       — Потому что я знаю тебя, — он поворачивает на съезд, и машина ныряет в туннель. — И потому что сам думаю о том же. Но это не поможет. Думать о худшем — значит готовиться к худшему. А мы будем готовиться к лучшему. Договорились?       Я смотрю на него. На его сжатые челюсти, на его напряжённые плечи, на его руки, которые держат руль так, будто он пытается его сломать. Он тоже боится. Он просто не показывает этого.       — Договорились, — киваю я.       И в этот момент я чувствую, как темнота отступает. Как шум в ушах стихает. Как мир снова обретает чёткость — не полностью, но достаточно, чтобы я могла дышать.       Мы выезжаем из туннеля, и перед нами вырастают белые стены больницы. «Feinberg Pavilion». Огромное здание, которое кажется мне сейчас не лечебницей, а крепостью. Или тюрьмой. Не знаю. Стив паркуется у входа, глушит мотор. Тишина в салоне становится оглушительной.       — Готова? — спрашивает он, поворачиваясь ко мне.       — Нет, — честно отвечаю я.       — Я тоже, — он усмехается и выходит из машины.       Я смотрю на больничные двери. На белый свет, который льётся из окон. На людей в форме, которые снуют туда-сюда. Моё сердце колотится где-то в горле.              Стив открывает мою дверь, протягивает руку.       — Пойдём, — говорит он. — Вместе.       Я беру его за руку. Его пальцы — тёплые, крепкие, надёжные — сжимают мои. Мы идём внутрь.       Следующие пять часов прошли как в тумане.       Я не помню, как мы вошли внутрь. Не помню, как пересекли порог, как оказались в этом стерильном, выбеленном пространстве, которое пахло антисептиком, страхом и чем-то ещё — чем-то сладковатым, приторным, от чего начинало подташнивать. Feinberg Pavilion встретил нас тишиной. Не настоящей тишиной — такой, когда слышно, как муха пролетит, а той, больничной, когда звуки приглушены, когда шаги тонут в толстом ковролине, когда голоса говорят шёпотом, будто боятся разбудить тех, кто лежит за этими белыми дверями. Я остановилась посреди холла, оглядываясь по сторонам. Всё здесь было каким-то нереальным: стены цвета слоновой кости, пластиковые стулья, привинченные к полу, стойка регистрации, за которой сидела женщина в тёмно-синей форме с усталым, ничего не выражающим лицом.       Стив взял меня за локоть.       — Пойдём, — сказал он тихо. — Надо узнать, где он.       Я кивнула, но не двинулась с места. Ноги приросли к полу. Тело стало тяжёлым, как свинец.       — Ария, — он потянул меня вперёд, и я послушно сделала шаг. Потом ещё один. Потом ещё.       Мы подошли к стойке регистрации. Женщина подняла на нас глаза — уставшие, обведённые тёмными кругами, с морщинками в уголках, которые говорили о том, что она работает здесь давно и видела всякое.       — Мы к Ричарду Лэвису, — сказал Стив, и его голос прозвучал твёрже, чем я чувствовала себя. — Его привезли на скорой около часа назад.       Женщина что-то набрала на клавиатуре, посмотрела на экран, потом на нас.       — Реанимация, третий этаж, — сказала она. — Но сейчас вас туда не пустят. Врач выйдет, когда будет возможность. Можете подождать в зоне ожидания.       Она кивнула в сторону пластиковых стульев, выстроенных в ряд вдоль стены.       — Спасибо, — сказал Стив и снова взял меня за локоть.       Я позволила увести себя. Села на стул — холодный, жёсткий, с подлокотниками, на которые кто-то когда-то наклеил смешные наклейки с цветочками. Теперь они облупились, и цветочки выглядели так же больно, как я себя чувствовала.       — Я сейчас, — сказал Стив. — Надо заполнить бумаги.       Я кивнула, хотя не слышала, что он сказал. Только видела, как его губы двигаются, как он уходит, как возвращается с женщиной в синей форме и папкой в руках.       — Мисс Лэвис? — женщина присела рядом со мной. Её голос был мягким, профессионально-сочувствующим. — Меня зовут Сьезен, я социальный работник. Мне нужно, чтобы вы заполнили несколько документов.       Я смотрела на папку, которую она положила мне на колени. Красную. С логотипом больницы.       — Хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал чужим.       Она протянула мне ручку — синюю, дешёвую, с колпачком, который никак не хотел сниматься. Я дёрнула, и колпачок поддался, отскочил и упал на пол. Стив нагнулся, поднял его, положил рядом. Я смотрела на первый лист. Белый. Чистый. Строчки, строчки, строчки. Фамилия. Имя. Отчество. Дата рождения. Адрес. Страховой полис. Мои пальцы дрожали. Я сжимала ручку так сильно, но дрожь не проходила. Буквы получались кривыми, прыгающими, как будто писал не я, а кто-то другой — кто-то, кто не умел держать ручку.       — Мисс Лэвис? — женщина смотрела на меня с беспокойством. — Всё в порядке?       — Да, — я кивнула, хотя это была ложь. — Просто… руки дрожат.       — Выпейте воды, — она протянула мне пластиковый стаканчик. — Это нормально. Такая реакция. Вы молодец, что держитесь.       Я взяла стаканчик. Вода была холодной, почти ледяной, и она обожгла горло, когда я сделала глоток.       — Здесь нужно указать… — женщина ткнула пальцем в строчку, и я снова склонилась над бумагами.       Данные отца. Я знала их наизусть, но сейчас они вылетели из головы. Дата рождения? Какого числа? Я смотрела на пустую строчку и не могла вспомнить.       — Мисс Лэвис?       — Пятнадцатое… — я зажмурилась. — Пятнадцатое августа. Тысяча девятьсот восемьдесят второго.       — Хорошо, — женщина кивнула. — Дальше.       Я писала. Строчка за строчкой. Страница за страницей. Иногда останавливалась, перечитывала, переспрашивала.       — Здесь нужно указать, есть ли у него аллергия?       — Нет, — я покачала головой. — Насколько я знаю, нет.       — А хронические заболевания?       — Гипертония. И… — я задумалась. — И всё. Кажется.       Женщина что-то пометила в своих бумагах, и я продолжила.       Прошло, наверное, минут сорок, пока я закончила. Рука болела, пальцы онемели, а голова гудела так, будто внутри поселился рой пчёл.       — Спасибо, — женщина забрала папку, проверила подписи, кивнула. — Теперь остаётся только ждать. Врач выйдет, как только сможет.       Она ушла, и я осталась сидеть на жёстком пластиковом стуле, глядя на белые стены, на которых не было ни картин, ни плакатов, ничего, что могло бы отвлечь.       Стив сел рядом.       — Как ты? — спросил он.       — Нормально, — ответила я, хотя это было неправдой.       Он не стал спорить. Просто взял меня за руку — снова. И мы сидели так, молча, глядя в одну точку на противоположной стене.       Время тянулось медленно. Секунды казались часами, минуты — вечностью. Я смотрела на часы над дверью реанимации: 22:15. 22:40. 23:01. Стрелки двигались, но мне казалось, что они застыли. Я вставала. Ходила по коридору. Туда-сюда. Считала шаги. Разворот. Снова шаги. Разворот. Десять шагов в одну сторону. Десять в другую. Двенадцать. Пятнадцать. Я остановилась у дверей реанимации, посмотрела на табличку. «Посторонним вход воспрещён». За дверью была тишина — или мне только казалось, что было тихо.       Я подошла к сестринскому посту. Женщина в синей форме что-то печатала на компьютере.       — Извините, — сказала я. — Вы не знаете, как там мой отец? Ричард Лэвис.       Она подняла на меня глаза, что-то проверила в системе.       — Состояние стабильно тяжёлое, — ответила она. — Врач скоро выйдет.       — Что значит «стабильно тяжёлое»? — переспросила я. — Это хорошо или плохо?       — Это значит, что он под наблюдением, — она снова уставилась в экран. — Вам нужно ждать.       Я вернулась на своё место. Стив сидел, откинувшись на спинку стула, с закрытыми глазами. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, лицо побледнело, губы сжались в тонкую линию.       — Иди домой, — сказала я. — Отдохни.       Он открыл глаза, посмотрел на меня.       — Не уйду, — ответил он коротко.       — Стив, ты уже несколько часов здесь. Ты устал.       — А ты нет? — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья.       — Я не могу уйти, — прошептала я. — Это мой отец.       — Поэтому я и остаюсь, — он снова взял меня за руку. — Потому что он мне не чужой. Потому что ты мне не чужая.       Я не стала спорить. Просто кивнула и снова уставилась на часы.       В 23:15 Стив задремал. Я смотрела, как его голова медленно опускается на спинку стула, как дыхание становится ровным, глубоким. Ему снилось что-то спокойное — я надеялась, что спокойное. Я не могла сомкнуть глаз. Каждый раз, когда я их закрывала, передо мной вставало лицо отца — бледное, с синими губами, с закрытыми глазами. Я слышала его голос: «Ты моя главная гордость». И тут же — другой голос: «Подавись своей правдой». Я вставала. Ходила. Снова садилась.       В 23:40 я подошла к сестринскому посту.       — Извините, — снова сказала я. — Вы не знаете, когда выйдет врач?       — Скоро, — ответила женщина, даже не подняв головы.       Я смотрю на часы. 1:47. Ночь давно перевалила за середину, а я всё сижу на этом проклятом пластиковом стуле, вцепившись пальцами в край сиденья, и смотрю на дверь реанимации. Белая, с металлической ручкой, с табличкой «Посторонним вход воспрещён». За ней — мой отец. За ней — его жизнь, которая висит на волоске. За ней — всё, что у меня осталось.       Стив спит рядом. Его голова откинулась на спинку стула, рот приоткрыт, дыхание ровное, глубокое. Во сне он выглядит моложе — без этой своей вечной маски контроля, без напряжённых плеч, без морщинки между бровей. Просто парень, который устал. Который провёл здесь столько же часов, сколько и я, и который отказался уходить, потому что «не хочу оставлять тебя одну». Я смотрю на него и думаю о том, как странно устроена жизнь.       Через полчаса Стив просыпается. Я чувствую это раньше, чем вижу — лёгкое движение его плеча, которое касается моего, изменение дыхания. Он делает глубокий вдох, будто выныривает из тёмной воды, и медленно открывает глаза.       — Сколько времени? — голос хриплый, сонный.       — Уже за полночь, — отвечаю я, глядя на часы над дверью реанимации. — Спал почти час.       Он трёт лицо ладонями, проводит пальцами по волосам, и я вижу, как усталость осела на нём тяжелым грузом. Тени под глазами стали глубже, скулы заострились. Он выглядит измотанным до предела.       — Я хочу кофе, — говорит он, вставая и потягиваясь.       Его руки поднимаются вверх, и на секунду я вижу полоску голой кожи между краем джинсов и футболкой. Отвожу взгляд.       — Ты тоже хочешь, — это не вопрос, он тянет меня за руку, и я слушаюсь.       Иду за ним, как на буксире. Ноги двигаются сами, голова пустая, в ней нет ни единой мысли. Кажется, все мысли, что могли там быть, уже несколько раз обдумались и испарились сами, оставив после себя только звенящую, ватную пустоту.       В холле больницы светло, как днём. Лампы под потолком горят ровным, белым светом, от которого начинают болеть глаза. Стив подходит к кофейному автомату, стоящему в углу у окна. Старый, потрёпанный, с облупившейся краской и кнопками, которые, кажется, помнят ещё прошлый век.       Он достаёт из кармана несколько монет, кидает их в прорезь. Автомат издаёт громкий, неприятный звук, потом начинает урчать, наполняя пластиковый стаканчик чёрной, дымящейся жидкостью.       — Чёрный? — спрашивает он, не оборачиваясь.       — Да, — отвечаю я, хотя не уверена, что хочу пить.       Он делает второй стаканчик, забирает их, и мы выходим на улицу.       Ночной воздух ударяет в лицо — холодный, сырой, пахнущий бензином и мокрым асфальтом. Небо над нами чёрное, беззвёздное, и я смотрю на него, пытаясь найти хоть одну звезду, но городская засветка слишком сильна.       Парковка больницы пуста. Только несколько машин сиротливо стоят у дальнего края, и одна из них — чёрная Audi Стива — блестит под светом фонаря, как хищный зверь, затаившийся в засаде.       Стив подходит к машине, открывает заднюю дверцу.       — Садись тут, — говорит он. — Будет теплее.              Он достаёт из кармана джинсов пачку сигарет — красный «Мальборо», те самые, которые я когда-то начала курить из-за него, — и вопросительно смотрит на меня.       — Ты не любишь запах сигарет в машине, — усмехаюсь я, и звук собственного голоса кажется мне чужим.       Удивляюсь тому, что помню это. Помню, как мы спорили, когда он закуривал на ходу, опустив стекло, а я ворчала, что запах въедается в обивку. Помню, как он смеялся и говорил, что я драматизирую. Помню его смех — низкий, хриплый, который я слышала каждое утро, когда просыпалась рядом.       — Ничего страшного, — он пожимает плечами. — Просто переживаю, что ты не сможешь стоять.       — Всё в порядке, — качаю я головой. — Я постою. Не хочу портить вкусный запах твоей машины.       Он усмехается, но в усмешке нет веселья.       — Тебе не холодно?       — Немного, — отвечаю я коротко. — Но…       Но не успеваю договорить. Стив открывает багажник, вытаскивает свою гоночную куртку — чёрную, с яркими красными вставками, ту самую, которую я видела на нём сотни раз. Он носил её, когда мы ездили за город, когда гоняли по пустынным трассам, когда ветер свистел в ушах, а музыка орала из динамиков так громко, что мы не слышали друг друга.       — Она не теплая, — говорит он, накидывая её мне на плечи. — Но всё же защитит от ветра.       Куртка пахнет им. Тем самым запахом, который я помню наизусть — смесь дорогого парфюма, сигарет и чего-то ещё, чего-то такого, что невозможно описать словами. Запахом дома, безопасности, чего-то потерянного и обречённого. Не думая, я просовываю руки в рукава дабы надеть её полностью и окутать себя Стивом.       — Спасибо, — слегка улыбаюсь я, запахивая куртку плотнее.       Она большая на мне, рукава свисают, закрывая пальцы. Я подворачиваю их, чувствуя, как тепло его тела, сохранившееся в ткани, проникает под кожу.       Стив протягивает мне зажигалку. Я вставляю сигарету между зубов, и он подносит пламя к моему лицу. На секунду его пальцы касаются моих — холодные, но живые, и я чувствую, как по руке пробегают мурашки.       Щелчок. Огонь. Вдох.       Первая затяжка обжигает горло, и я задерживаю дым в лёгких на секунду дольше, чем обычно. Потом выдыхаю, и он смешивается с паром от дыхания, тает в холодном воздухе. Следом закуривает сам. Прислоняется к машине, скрещивает ноги, смотрит куда-то вдаль — на пустую парковку, на тёмные окна больницы, на небо, в котором нет звёзд.       Минуту мы просто молчим. Вдыхаем никотин, выдыхаем пар. Тишина между нами — не неловкая, не давящая. Она какая-то… правильная. Как будто мы оба знаем, что слова сейчас не нужны.       — Всё будет хорошо, — произношу я, и слышу, как фальшиво это звучит.       Пытаюсь успокоить и себя, и Стива. Но мы оба знаем — я не верю в то, что говорю.       — Тебе бы домой, Стив, — добавляю я тихо. — Отдохнуть.       — Всё в порядке, — он качает головой, выпуская дым вверх. — Не думай обо мне.       — Но Стив…       — Ари, не спорь, — его голос становится жёстче, и я замолкаю.       Смотрю на его профиль. Освещённый тусклым светом фонаря, он кажется высеченным из камня — острые скулы, прямой нос, твёрдая линия подбородка. Но глаза… глаза выдают его. В них — усталость, тревога, что-то ещё, чего я не могу назвать.       — Я не могу смотреть, как ты мучаешься, — вырывается у меня.       Он поворачивает голову, смотрит на меня. Долго. Внимательно. Я чувствую, как его взгляд сканирует моё лицо — бледное, уставшее, с разбитой губой, которая всё ещё болит.       — Кто сказал тебе такие глупости? — спрашивает он, и в его голосе появляется знакомая, колючая нотка.       — Я вижу, — отвечаю я.       — Я тоже много что вижу, — язвит он в ответ.       Я опускаю глаза, рассматриваю асфальт под ногами. Трещины. Пятна. Окурок, закатившийся под колесо машины.       — Ари, прекрати, — его голос становится мягче. — Если я тут — значит, всё в порядке. Тем более я не хочу оставлять тебя одну.       — Но…       — Не не могу, а не хочу, — перебивает он. — Понимаешь разницу?       Я молчу. Сжимаю пальцами край куртки, чувствуя, как ткань мнётся под пальцами.       — Нет, — наконец отвечаю я. — Прости. Я не могу понять этого.       — Ты мне не безразлична, Ария, — говорит он чётко, чеканя каждое слово.       Эти слова бьют меня под дых. Я чувствую, как воздух застревает в лёгких, как сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле.       — Тогда почему, — мой голос дрожит, и я ненавижу себя за эту слабость, — почему последние два года мы были друг другу никем?       Он молчит. Я смотрю на него, жду. Вижу, как напрягаются его плечи, как сжимаются пальцы, держащие сигарету.       — Я не знаю, — наконец выдыхает он. — Я не знаю, что пошло не так. Не знаю, что произошло, что мы пришли к тому, к чему пришли.       — Стив, — начинаю я, но он перебивает.       — Что? — цокает он, и в этом звуке — столько горечи, что мне становится больно. — Разве я не прав? Что произошло между нами тогда?       Я смотрю на него. На его лицо, на котором сейчас нет ни капли той холодной маски, которую он носит на встречах с клиентами. На его глаза — уставшие, покрасневшие.       — Мы перестали быть Стивом и Арией, — отвечаю я, и каждое слово даётся с трудом.       Горько. Больно. Словно я выплёвываю осколки стекла.       — Мы перестали быть «нами», — продолжаю я. — Мы стали отдельно. Мы прекратили существовать как пара.       — И чья вина в этом, Ария? — спрашивает он, и в его голосе — не обвинение, а какая-то тихая, щемящая тоска.       — Ничья, — качаю я головой. — Возможно, нам просто не суждено было быть вместе.       — Что за бред ты говоришь? — он резко поворачивается ко мне, и в его глазах вспыхивает огонь.       — У нас с самого начала были сложности, — я стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но он предательски дрожит. — С самого начала было много препятствий.       — Но разве ты не помнишь, как нас тянуло друг к другу? — он делает шаг ко мне, сокращая расстояние. — Не помнишь, как бы мы ни пытались — постоянно сталкивались вместе?       Я помню.       Боже, как я помню. Помню, как он смотрел на меня на переменах, когда я сидела на лавочке с книгой в руках. Помню, как его взгляд скользил по мне, обжигал, заставлял краснеть до корней волос. Помню, как мы случайно сталкивались в коридорах, как наши пальцы касались, когда он передавал мне тетрадь. Помню, как он ждал меня после уроков, прислонившись к стене, с неизменной сигаретой в руках.       Помню тот день, когда он сказал: «Ты сводишь меня с ума, Ария Лэвис». И я не знала, куда деться от счастья.       — Стив, пожалуйста, хватит, — шепчу я.       — Хватит? — он усмехается, но в усмешке нет веселья. — Не говори, что ты не видишь моего отношения к тебе. Не говори, что ты не чувствуешь того, что чувствую я к тебе.       — Я не могу сейчас, — качаю я головой.       Смотрю на него — на его сжатые челюсти, на его напряжённые плечи, на его руки, которые сжимают сигарету так, будто он пытается её сломать. Он выглядит… потерянным. Не таким, каким я привыкла его видеть. Не холодным, не собранным, не идеальным. Просто человеком. Просто мужчиной, который боится.       — Ария! — он смотрит мне прямо в глаза, и я чувствую, как мои щёки начинают гореть. — Ты посмотри на себя, — говорит он вдруг спокойно, и в этом спокойствии — больше эмоций, чем в крике. — Посмотри на свои руки. Твои татуировки говорят за тебя.       Он переводит взгляд на мои запястья, на чёрные линии, которые я набила в память о нём. На дым, который обвивает косточки.       — Посмотри на свою причёску, — продолжает он. — Она говорит за тебя. Ты не остыла ко мне. И я отказываюсь верить, если ты будешь доказывать обратное.       Я смотрю на него. На его глаза — тёмные, почти чёрные в свете фонаря, — и понимаю, что он прав.       Я не остыла.       Я пыталась. Боже, как я пыталась. Я топила эту любовь в алкоголе, в наркотиках, в чужих руках, в чужих губах. Я убеждала себя, что это прошло, что это было просто глупое, подростковое увлечение, что я переросла, что я стала другой. Но сейчас, стоя здесь, в холодной ночи, с его курткой на плечах и его сигаретами в руках, я понимаю — это не прошло.       Это никуда не делось.       Оно просто спряталось. Затаилось. Ждало момента, чтобы вырваться наружу.       — Стив, пожалуйста, прекрати эту тему, — шепчу я, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам.       — Я не могу больше молчать, Ария, — он делает ещё шаг ко мне.       — Я тоже, — коротко отвечаю я.       Он подходит ближе. Я чувствую его тепло — даже сквозь куртку, даже сквозь холодный воздух, который разделяет нас. Чувствую его дыхание на своей щеке — горячее, с горьковатым привкусом кофе и табака.       И я поддаюсь к нему.       Секунда — и меня словно пронизывает удар молнии. Всё тело испытывает бешеный разряд, который проходит сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, застревая где-то глубоко внутри.       Наши губы находятся в миллиметре друг от друга.       Я вижу его глаза — расширенные зрачки, в которых отражаются огни парковки. Вижу, как его дыхание сбивается, как его грудь поднимается и опускается чаще обычного. Чувствую, как моё сердце колотится где-то в горле, как кровь шумит в ушах, как мир вокруг перестаёт существовать.       — Стив, — вырывается у меня, но это не его имя. Это мольба. Это просьба о пощаде.       Я одёргиваюсь, собирая себя в кулак. Отступаю на шаг. Потом ещё на один. Холодный воздух врывается между нами, и я чувствую, как дрожь пробегает по телу.       — Думаю, нам стоит вернуться, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Давай поговорим об этом, когда всё наладится. Пожалуйста.       Я смотрю на него. На его лицо — бледное, с заострившимися скулами, с морщинкой между бровей, которая стала глубже за этот вечер. На его глаза — в них что-то мелькает, что-то тёплое, что-то такое, от чего мне хочется забыть обо всём и просто упасть в его объятия.       — Мне тоже тяжело, — продолжаю я, и голос срывается. — Мне тяжело видеть тебя. Мне тяжело быть рядом с тобой, потому что я буквально удерживаю себя. Каждый раз я строю стену между нами, но стоит тебе заговорить со мной — и она рушится в одно мгновение.       Он молчит. Смотрит на меня, не отрываясь.       — Но только не сейчас, — добавляю я. — Я не могу соображать так хорошо и не хочу потом чувствовать вину снова. Пожалуйста.       Слова вылетают сами, без контроля, без фильтра. Я выплёвываю их, как рвоту, как что-то, что годами копилось внутри и наконец нашло выход.       — Да, прости, — говорит он тихо и отводит взгляд.       Смотрит в асфальт, на свои ботинки, на тень, которую отбрасывает фонарь. Выдыхает дым, и он тает в холодном воздухе, как и всё, что мы не сказали друг другу.       — Прости, что налетел на тебя, — продолжает он. — Просто… не знаю, что на меня нашло.       — Извиняться не нужно, — качаю я головой.       Я беру его за руку. Его пальцы холодные, но они сжимают мои в ответ. Крепко. Надёжно.       — Просто мы оба напряжены, — добавляю я. — Прости, Стив.       Он поднимает на меня глаза. В них — усталость, боль, что-то ещё, что я не могу назвать. Но нет осуждения. Нет злости. Только какая-то тихая, щемящая грусть.       — Пойдём, — говорит он, кивая в сторону больницы. — Холодает.       Я киваю. Он тушит сигарету, я делаю то же самое. Мы идём обратно — мимо пустых машин, мимо ярких фонарей, мимо стеклянных дверей, которые отражают наши тени.       В холле тепло. Слишком тепло. Я чувствую, как жар обволакивает меня, как сжимает грудную клетку, как заставляет дышать чаще.       — Спасибо, — говорю я, снимая его куртку и протягивая ему.       — Не за что, — он вешает её на руку и садится на тот же пластиковый стул.       Я сажусь рядом. Между нами — несколько сантиметров, которые кажутся пропастью. Но мы не касаемся. Не смотрим друг на друга. Смотрим на дверь реанимации.       И ждём.