Май\07\22СБ

      В приёмном покое Feinberg Pavilion пахло не так, как в других больницах. Я поняла это на следующее утро нахождения тут. Не хлоркой. Не мочой и дешёвым дезинфектором. Здесь пахло деньгами и стерильностью. Чистота была такой абсолютной, что, казалось, здесь не болеют — здесь просто проводят техническое обслуживание. Я не знала, хорошая ли это больница. Я прочитала вывеску на стеклянной двери, когда маршировала по коридорам в ожидании.       Feinberg Pavilion. Звучало дорого. Надёжно. Как стейк в ресторане, который ты не можешь себе позволить, но твой папа заказывает его, потому что у него день рождения.       В понедельник, второго мая, всё решилось за шесть долгих часов. Я помню каждое слово хирурга, хотя тогда они казались набором звуков. Во втором часу ночи к нам подошла женщина в белом халате. Волосы собраны в строгий пучок, лицо без макияжа, под глазами — синяки. Врач, который не спал двое суток, но держится так, будто только что выпила зелёный смузи и сделала йога-нидру.       — Мисс Лэвис?       Я вскочила.       — Да. Как он?       — Операция ещё идёт. Доктор Элиот попросил меня выйти к вам, чтобы вы не волновались.       — Не волновалась?              Она улыбнулась. Устало, по-матерински.       — Знаю, глупо звучит. Но правда в том, что всё идёт по плану. Пункция прошла успешно. Мы откачали жидкость. Сейчас доктор проверяет, не повреждены ли сосуды, и устанавливает дренаж.       — Жидкость. Много?       — 420 миллилитров. — она сказала это так спокойно, будто речь шла о лимонаде. — Это чуть меньше пол-литра. Для перикарда — очень много. Но мы всё убрали, сердце больше не сдавлено.       — И теперь он... выкарабкается?       Врач посмотрела на меня. На секунду её профессиональная маска дрогнула, и я увидела женщину, которая каждый день говорит людям плохие новости и научилась не брать их боль домой.       — Пока рано говорить. Жидкость была гнойной. Это значит, что внутри — инфекция. Мы взяли анализы, определим возбудителя и назначим антибиотики. Если инфекцию удастся подавить, он поправится. Если нет...       Она не договорила.       — Что «если нет»?       — Тогда придётся оперировать снова. Удалять часть перикарда.       Я кивнула, хотя не поняла ни слова. Перикард. Дренаж. Возбудитель. Эти слова были чужими, как инструкция к пылесосу, который ты купил в ИКЕА, и он так и не собрал.       — Спасибо, — сказала я.       Врач кивнула и ушла. Я села обратно в кресло рядом со Стивом. Бегущая строка всё так же ползла по экрану. Грабежи, безработица, политики, которые врут.       Я закрыла глаза.       Перикардиоцентез. Они прокололи грудную клетку длинной иглой под мечевидным отростком, чтобы добраться до сердца. Четыреста миллилитров жидкости — почти пол-литра того, что мешало ему дышать, что медленно сдавливало его жизнь. Врачи говорили, что операция прошла успешно, но их лица оставались бесстрастными, профессионально-отстранёнными. Когда отца наконец перевели из реанимации, я впервые увидела его по-настоящему. Меня пустили к нему только под ранее утро. В палате пахло иначе, чем в приёмном покое. Не деньгами и стерильностью, а страхом и молитвами, которые никто не произносил вслух. Воздух был холодным, почти ледяным — в крупных больницах реанимации всегда держат при температуре 18-20 градусов, чтобы снизить риск бактериальных инфекций. Я вошла в палату и сразу поняла, почему здесь так холодно: отцу было жарко.       Он лежал на кровати, подключённый к трём мониторам. Один показывал пульс — зелёная кривая, которая прыгала вверх-вниз в такт ударам его сердца. Второй — давление, цифры менялись каждые несколько секунд, будто не могли определиться, хотят ли они оставаться в зелёной зоне или скатиться в красную. Третий — сатурацию, кислород в крови.       Из его груди торчала трубка. Прозрачная, чуть толще спагетти. На конце — пластиковый контейнер, где собиралась розоватая жидкость. Дренаж. Чтобы гной не скапливался снова. На шее, чуть ниже ключицы, — ещё одна трубка. Центральный венозный катетер. Через него капали антибиотики и обезболивающее. Капельница висела на штативе; прозрачная жидкость падала в пластиковую ёмкость с неумолимой регулярностью метронома.       — Пап, — сказала я.       Он не открыл глаза. Но пальцы на его левой руке, той, что без катетеров, шевельнулись. Я взяла её. Тёплая, влажная, с синеватыми венами, проступающими сквозь бледную кожу.       — Я здесь, — сказала я. — Ты в больнице. Тебе сделали операцию. Теперь ты будешь лежать тут и выздоравливать.              Он не ответил.       Я села на стул — узкий, с прямой спинкой, предназначенный для того, чтобы на нём было неудобно и можно было заснуть только от полного изнеможения. И приготовилась ждать.       Я не могла уйти. Просто не физически. Стив остался со мной в ту первую ночь. Мы сидели в неудобных креслах, плечом к плечу, почти не разговаривая. Его присутствие было единственным якорем в этом океане кафеля и неонового света. Он ушел только на следующее утро, когда за окнами забрезжил серый, неуютный рассвет, а я осталась.       В шесть утра в палату заглянула медсестра. Молодая, лет двадцати пяти, с красными от недосыпа глазами. Розовые сияющие щёки, тонкие руки.       — Мисс Лэвис? Мистер Бернад? Вам стоит пойти отдохнуть. Восемь часов — врачебный обход, вы сможете вернуться.       — Я не устала, — соврала я.       Я не могла сомкнуть глаз, в то время, как Стив мирно посапывал, облокотившись на моё плечо. Девушка мягко улыбнулась, и я поняла, что слышит эту фразу каждый день.       — Вам принести кофе?       — Да. Пожалуйста.       Она ушла — и вскоре вернулась с чашкой чёрного кофе из автомата. Вкус был как у растворимого Nescafe на заправке, но я выпила его залпом, обжигая горло.       Медсестра представилась. Её звали Кэтрин. Она работала в реанимации третий год и, казалось, сохранила способность улыбаться, потому что ещё не понимала, во что ввязалась.       — Ваш отец — крепкий мужчина, — сказала она, проверяя показатели на мониторах. — Давление стабилизировалось. Пульс 90. Сатурация 94. Это хорошо для послеоперационного.       — Он придёт в себя?       — Должен. Морфин ещё действует, но через пару часов начнёт отходить. Будет больно, но мы дадим обезболивающее.       — Ему будет больно?       Кэтрин посмотрела на меня. В её глазах — тень того, что она видела на этой работе: людей, которые кричали, когда их переворачивали, которые умоляли о смерти, которые не просыпались уже никогда.       — Мы сделаем всё, чтобы ему было не больно, — сказала она.       К 9 утра Стиву позвонили с работы и ему нужно было уехать.       — Стив, — позвала я.       — М?       — Спасибо. Что ты был со мной.       Он помолчал.       — Я всегда буду, Ария. Если ты позволишь.       Я не ответила. Я не знала, что сказать. «Позволю» или «не позволю»? Эти слова потеряли смысл где-то между второй капельницей и тем, как отец застонал от боли. Перед уходом Стивен сунул мне в руку несколько купюр.       — На кофе и еду, — сказал он. — Не спорь.       Я не стала спорить. Я вообще перестала спорить с тех пор, как увидела отца.       Первые трое суток я провела в его палате, проваливаясь в тревожный сон прямо на краю его кровати или в кресле. Моё тело ныло от неудобных поз, а глаза жгло от сухого больничного воздуха. Я просыпалась от каждого шороха: когда заходила медсестра, чтобы поменять капельницу, или когда отец начинал стонать во сне.       Врачи постоянно кружили вокруг него, как назойливые тени. Его мучили бесконечными анализами, проверяли давление, слушали сердце, вливали в вены литры прозрачных лекарств. Диагноз — экссудативный перикардит — звучал как приговор, но вердикт давал надежду: «Состояние стабильно тяжелое с положительной динамикой». Это значило, что он выкарабкивается, но медленно, по миллиметру.       Утром 5 мая пришёл доктор Элиот. Он был в хорошем настроении — насколько это возможно для человека, который несёт ответственность за чужую жизнь.       — Анализы показывают небольшое улучшение, — сказал он, листая планшет. — С-реактивный белок снизился. Лейкоциты тоже. Антибиотики работают.       Я боялась спросить «а если нет?», но спросила:       — А если нет?       — Если через неделю улучшений не будет — будем говорить об операции. Пока рано.       Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут.       Я кивнула.       6 мая, в пятницу, отца перевели в обычную палату окончательно — из той, где были двухместные номера с видом на озеро, в ту, где был только вид на парковку. Но нам было всё равно. Парковка или озеро — какая разница, если ты не можешь встать с кровати.       Обычную палату. Это считалось хорошим знаком. Я должна была радоваться, но вместо радости чувствовала только пустоту.       Палата оказалась на четвёртом этаже, в крыле кардиологии. Двухместная, но вторую койку не заняли — больница была неполной, или у отца была хорошая страховка, или доктор Элиот просто пожалел нас.       Здесь пахло не страхом, а лекарствами. Валерьянка, перекись водорода, что-то сладковатое, похожее на сироп от кашля. Окно выходило на восток, на северную часть города и парковку, как я поняла позже она предназначалась для сотрудников. Я стояла у окна, смотрела и думала: сколько ещё.       Сколько ещё длиться этому кошмару?       Сколько ещё он будет лежать в этой палате?       Сколько ещё я смогу держаться?       После реанимации он выглядел ещё хуже. Трубка из груди всё ещё торчала — пластиковый хвост, который собирал розовую жидкость. Катетер на шее — красное пятно вокруг пластыря, потому что кожа не выдерживала инородного тела. Отёкшие руки — в них кололи слишком много раз, и вены прятались, как червяки в дождь.       Он похудел. Это было заметно даже через одеяло. Щёки ввалились, ключицы торчали — там, где недавно была титановая пластина, теперь была просто кость, обтянутая жёлтой кожей.       — Пап, — сказала я, садясь на край кровати. — Тебя перевели в обычную палату. Это значит, что ты идёшь на поправку.       Он открыл глаза. На этот раз осознанно. Взгляд был мутным, но живым.       — Ари, — прошептал он. Голос — как скрип несмазанной двери.       — Я здесь.       — Пить.       Я поднесла стакан с водой, трубочку. Он сделал два глотка, откашлялся.       — Больно.       — Знаю. Врачи говорят, это пройдёт.       — Врут, — выдохнул он, и уголок его губ дёрнулся в подобии улыбки.       Я засмеялась. Впервые за эти дни. Звук получился хриплым, чужим, будто смеялся кто-то другой.       — Не врут, — сказала я. — Немного преувеличивают. Это разные вещи.       Он сжал мою руку. Слабо, но сжал.       — Ты здесь... всё время?       — Всё время.       — Иди домой. Выспись.       — Не могу.       — Можешь. Я не сбегу.       Я промолчала. Не сбежишь. Я знала. Но это «знала» не отменяло страха, что если я уйду, то, вернувшись, не застану его в живых.       Сегодня суббота. Прошло пять дней, но мне кажется, что я состарилась на годы. Я смотрю в зеркало в больничном туалете на свои осунувшиеся щеки и темные круги под глазами, и понимаю: я больше не та Ария, что заходила сюда в понедельник. Больница вытравила из меня всё лишнее, оставив только эту тупую, пульсирующую преданность и страх, который понемногу сменяется усталым облегчением.       Дверь открывается с тихим пневматическим шипением — в этой больнице даже двери не скрипят, как в обычных. Всё здесь продумано до мелочей. Ручки без заусенцев. Полы без пятен. Свет без теней.       — Доброе утро, Ария!       Голос Кэтрин врывается в палату раньше, чем она сама. Такой же яркий, как её улыбка. Я уже знаю эту закономерность: сначала улыбка, потом голос, потом — она сама, в своём тёмно-синем костюмчике с вышитым именем на левой стороне груди.       Я поднимаю голову от окна, где смотрю на парковку уже, наверное, час. Или два. Время здесь течёт иначе. Оно не движется — оно стоит на месте, тяжело дышит и ждёт.       — Привет, Кэтрин, — отвечаю я.       Сегодня она выглядит так же, как вчера. И как позавчера. И как в четверг, когда её назначили основной медсестрой отца. Русые волосы собраны в низкий пучок, из которого то и дело выбиваются тонкие пряди. Никакого макияжа — только блеск для губ, прозрачный, едва заметный. Под глазами — синяки, но она их не прячет. Зачем? В реанимации все выглядят одинаково.       — Сегодня ты выглядишь лучше, — говорит она, закатывая в палату свою тележку. Колёса вращаются бесшумно, как всё здесь. — Удалось выспаться?       Я смотрю на свободную койку — вторую, которую так и не заняли, и Кэтрин разрешила мне ею пользоваться. Сплю. Громко сказано. Дрема́ю. Выключаюсь на час-другой, когда у отца стабильные показатели и не нужно вызывать врача.       — Да, — отвечаю я. — Определённо спать на койке удобнее, чем на кресле.       Это почти правда. Койка — это матрас, на котором можно вытянуть ноги. Кресло — это пыточное устройство, изобретённое садистами. Но ни то, ни другое не заменяет мою кровать дома, где пахнет Сэмми и моими духами, где шторы не пропускают свет, а подушка помнит форму моей головы.       — Ну и отлично! — Кэтрин улыбается той самой улыбкой, которая должна меня успокаивать, но почему-то иногда раздражает. Слишком яркая. Слишком живая. Как будто она не работает в реанимации, а ведёт детское утреннее шоу.       Она притормаживает тележку у кровати отца, блокирует колёса — один щелчок, второй. Достаёт из верхнего ящика пакет с медикаментами. Я вижу знакомые названия на этикетках: варфарин, фуросемид, какой-то новый антибиотик, имя которого я не выучила, потому что оно меняется каждые два дня.       — Что сегодня будут делать? — спрашиваю я.       — Ничего, — Кэтрин пожимает плечами. — Только таблетки по расписанию. Завтрак, обед и ужин. В выходные не проводят никаких диагностик.       Ничего. Это слово звучит почти как отпуск. Целых два дня без анализов, без УЗИ, без врачей, которые смотрят на отца как на задачку, которую нужно решить. Только таблетки, еда и тишина.       Кэтрин подходит к кровати, нажимает кнопку на пульте. Спинка медленно поднимается, и отец, который до этого лежал почти горизонтально, оказывается в положении полусидя. Он морщится — каждое движение всё ещё причиняет ему боль. Трубка в груди, катетер на шее, синяки на руках. Его тело напоминает карту боевых действий: красные отметины от уколов, жёлтые разводы от рассасывающихся гематом, белые полосы пластыря.       — Мистер Ричард, — говорит Кэтрин, поправляя подушку у него за спиной. — Вам нужно поесть. Сегодня на завтрак овсянка с черникой и йогурт. Постарайтесь съесть хотя бы несколько ложек.       Отец открывает глаза. В них — привычная уже мутная пелена, но сегодня будто чуть больше ясности. Может, мне только кажется.       Она ставит перед ним столик-поднос — пластиковый, белый, с бортиками, чтобы тарелки не соскальзывали. На подносе тарелка с овсянкой, стакан с йогуртом, чашка с чаем и маленькая коробочка сока.       — Давай я покормлю его, — предлагаю я, подходя к кровати.       — Если получится, будет замечательно, — Кэтрин улыбается мне — на этот раз мягче, без преувеличенного энтузиазма. — У него аппетит не очень, а сил на самостоятельную еду пока нет. Кардиостимулятор временный, сердце ещё слабое.       Я сажусь на край кровати. Пружины скрипят под моим весом — единственный звук в этой палате, который не подчиняется правилу «всё должно быть идеально».       — Пап, — говорю я, беря ложку. — Давай попробуем.       Он смотрит на овсянку. На чернику. На меня.       — Не хочу, — шепчет он.       Я слышу это уже много раз. «Не хочу». «Не могу». «Потом». В среду он вообще отказывался открывать рот, и мне пришлось уговаривать его, как ребёнка, который не хочет идти в детский сад.       — Знаю, — отвечаю я. — Но врач сказал, что тебе нужно есть для сил. Иначе антибиотики не будут работать как надо.       Это неправда. Врач не говорил ничего про антибиотики и еду. Но он говорил про белок, про калории, про то, что организм не может бороться с инфекцией на голодном желудке. Я просто перевела с медицинского на человеческий.       Отец вздыхает. Открывает рот.       Я кормлю его. Медленно. Ложка за ложкой. Овсянка жидкая, почти как суп — в больницах всегда делают так, чтобы легче было глотать. Черника оставляет фиолетовые следы на его нижней губе. Я вытираю их салфеткой, которую Кэтрин предусмотрительно положила на поднос.       Он съедает шесть ложек. Потом отворачивается.       — Всё.       — Хорошо. Молодец.       Я отставляю поднос. Отец закрывает глаза. Дышит тяжело, но ровно. Монитор над кроватью показывает пульс 88, сатурацию 95. Цифры в зелёной зоне. Маленькая победа.       Кэтрин всё это время возилась с катетером. Я не смотрела — не люблю смотреть, как игла входит под кожу, и как отец морщится, даже если ему вкололи обезболивающее. Она работает быстро, привычно, как автомат. Чик — старый пластырь отклеился. Чик — ватка с антисептиком. Чик — новая игла, новый катетер, новый пластырь.       — Ах, чуть не забыла! — Кэтрин выпрямляется, хлопает себя по лбу. Жест такой живой, такой человеческий, что я на секунду забываю, где нахожусь.       Она наклоняется к нижней полке тележки, достаёт оттуда тарелку. Простую, голубого цвета — не такую, как в столовой для пациентов, а другую, домашнюю.       — Вот, я привезла и тебе кое-что, — улыбается она, протягивая тарелку мне. — Я сама приготовила.       На тарелке — кусок пирога. Слой теста, слой какой-то начинки, ещё тесто, присыпанное сахарной пудрой. Края неровные, кое-где тесто подгорело — видно, что пекла не профессиональная кондитерская фабрика, а живые руки. От пирога пахнет ванилью и чем-то фруктовым.       — Спасибо, — говорю я, принимая тарелку. Пальцы касаются тёплого фарфора. — Выглядит очень здорово.       — Это мой фирменный рецепт, — Кэтрин сияет. — Пирог с грушей. Мой муж его просто обожает. Каждую пятницу пеку, и уговариваю его не съесть всё сразу.       Я смотрю на пирог. На неровные края. На сахарную пудру, которая уже начала впитываться в тесто. На кусочки груши, проглядывающие сквозь пропечённые бока.       — Я попробую, — обещаю я.       — Обязательно, — она подмигивает. — Ешь, не стесняйся. В столовой еда нормальная, но домашнее — оно домашнее.       Кэтрин действительно кажется мне ангелом. Не в религиозном смысле — я в это не верю. Но в том смысле, что она слишком добрая для этого места. Слишком улыбчивая. Слишком живая. Ей двадцать три. Всего на пару лет больше, чем мне. Но мы такие разные, что кажется, будто она из другого мира.       Я смотрю на неё: как она поправляет одеяло отца, как заправляет выбившуюся прядь под шапочку, как шепчет ему что-то ободряющее, хотя он уже спит. Она работает здесь, видит смерти каждый день — или, по крайней мере, то, что к ним ведёт. Знает, что большинство пациентов не поправляются. Что некоторые койки в этой палате скоро станут пустыми, а потом на них положат кого-то другого.       И всё равно улыбается.       Как у неё это получается? Как она не сломалась?       Хотя, наверное, работать здесь — и ночевать здесь, как делаю я, — совершенно разные вещи. Кэтрин приходит, делает свою работу и уходит домой. К мужу, который обожает её пирог с грушей. К обычной жизни за пределами этих стен. А я... Я здесь живу. Сплю на койке рядом с отцом. Просыпаюсь от каждого писка монитора. Ем больничную еду, которая теряет вкус после третьего дня.       — Кэтрин, — обращаюсь я к ней.       Она заканчивает с катетером, заклеивает свежий пластырь.       — М? — поднимает голову. Улыбается.       — Спасибо тебе.       — Это моя работа, Ария. — она выпрямляется, поправляет рубашку. — Я верю, что твой отец скоро поправится.       — Всё равно спасибо.       Я не объясняю, за что именно. За пирог. За улыбку. За то, что каждый день входит в эту палату и делает вид, что всё будет хорошо, хотя сама не может этого знать. За то, что не сломалась. За то, что своим существованием доказывает: не всё здесь потеряно. Есть ещё люди, которые могут улыбаться в реанимации.       Кэтрин собирает использованные салфетки, упаковки от шприцев, пустые флаконы. Всё это летит в специальный контейнер для медицинских отходов — красный, с предупреждающей надписью.       — Сегодня ты можешь съездить домой, — говорит она, не глядя на меня. — На ночь. Да и в целом, на этих выходных. Думаю, у тебя есть свои дела. Да и переодеться наверняка стоит.       Я смотрю на свою кофту. Серую, растянутую, с пятном от кофе на рукаве. На джинсы, которые не стирались уже почти неделю. На кеды, которые Стив заменил новыми, но которые почему-то всё равно выглядят уставшими.       — Наверное, — усмехаюсь я.       — Подумай над этим предложением, — мягко говорит Кэтрин. — Твой отец будет под наблюдением. Мы позвоним, если что-то изменится.       — Хорошо, — отвечаю я. Улыбаюсь. Она улыбается в ответ.       — Не забудь покормить его через десять минут, — напоминает Кэтрин, уже толкая тележку к выходу.       — Хорошо, — повторяю я.       Дверь закрывается. Шипение пневматики. Тишина.       Я остаюсь одна с отцом, который спит, и куском пирога, который остывает на подоконнике.       Подхожу к окну. Смотрю на парковку. На чёрные машины, которые то появляются, то исчезают. На людей, которые идут по своим делам — кто в больницу, кто из больницы. Кто-то плачет, кто-то смеётся. Кто-то держит в руках цветы. Кто-то — пустые руки.       Я думаю о предложении Кэтрин. Домой. На Делавэр-Плейс. К Сэмми, которого я не видела уже чёрт знает сколько дней. Ребята присылали фото — он спит на диване, он ест, он гуляет. Он жив. Он не знает, что происходит. Собакам повезло — им не нужно ничего объяснять.       Но ехать домой... Это значит признать, что я не могу контролировать то, что происходит здесь. Что моё присутствие ничего не меняет. Что отец может поправиться и без того, чтобы я сидела на стуле у его кровати и смотрела, как капают капельницы. Или не может. Я не знаю.       Я поворачиваюсь к отцу. Он спит. Дышит. Монитор пищит — ровно, скучно, как метроном. Я беру кусок пирога. Откусываю. Груша, ваниль, немного корицы. Тесто рассыпается на языке, сладкое, маслянистое. Домашнее. Кэтрин, двадцать три года. Она печёт пироги для незнакомых людей в больнице, потому что считает, что это поможет. Может, она права.       Я доедаю пирог. Мою руки в раковине у двери. Сажусь на кровать отца, беру его за руку — тёплую, живую, с синеватыми венами, которые пульсируют в такт сердцу. За окном — суббота, 12:30 дня. Чикаго живёт своей жизнью. А я сижу в палате 422, держу отца за руку и жду.       Чего? Я не знаю.       Но я буду ждать столько, сколько понадобится.       Четыре часа дня. Время в больнице размечено не солнцем, а визитами Кэтрин. Когда я снова слышу знакомое дребезжание её тележки, мне кажется, что это единственный звук, связывающий меня с реальностью. Она заходит всё с той же неизменной улыбкой       — Обед, — объявляет она — Я смотрю, ты всё ещё на месте?       — А куда мне идти? — отвечаю я от окна.       Она усмехается, но ничего не говорит. Я уже заметила: Кэтрин не комментирует мою привязанность к этому месту. Не говорит «вам нужно отдыхать» и не смотрит с жалостью. Она просто делает свою работу, а если ей есть что сказать — говорит прямо. Я это ценю.       Всё проходит так же, как и утром, так же, как и вчера: я кормлю отца, заставляю его поесть, он отнекивается, а Кэт делает свои медицинские дела.       Кэтрин заканчивает с капельницей, записывает что-то в планшет.       — Ария, — говорит она, уже у дверей. — Ты ела?       Я смотрю на пустую тарелку из-под пирога. Она до сих пор стоит на подоконнике.       — Да, — отвечаю я. — И пирог был... Кэтрин, это было лучшее, что я ела за последнюю неделю. Честно.       Она улыбается — на этот раз не профессиональной улыбкой медсестры, а той, настоящей, которая появляется, когда тебя хвалят за то, что ты сделала от души.       — Правда? — переспрашивает она.       — Правда. Я не преувеличиваю.       — Тогда в воскресенье принесу ещё. С яблоками. Муж говорит, что яблочный у меня даже лучше получается.       — Я буду ждать, — улыбаюсь я.       Она выходит. Шипение двери. Тишина.       В половине пятого в дверь палаты стучат. Тихий, уверенный стук. Это не Кэтрин — она ушла всего двадцать минут назад, и не дежурный врач. Я открываю дверь и замираю. На пороге стоит Стив. Он в тёмных джинсах и своей неизменной черной рубашке с закатанными рукавами. Волосы собраны в низкий пучок — те самые, чёрные, как и мои, которые я до сих пор крашу в тот же цвет, чтобы быть ближе. Сегодня он без пиджака, без галстука, почти домашний. Под глазами — круги, но не такие глубокие, как у меня.       — Привет. Как ты? — спрашивает он с ходу, едва наши взгляды встречаются. В его голосе столько искреннего беспокойства, что мне на секунду хочется прислониться лбом к его плечу и просто закрыть глаза.       — Нормально, насколько это вообще возможно здесь, — отвечаю я и отступаю назад, возвращаясь к своему «посту» у окна. Это место стало моим убежищем: за стеклом жизнь, здесь — ожидание.       — Ты умничка, Ария, — тихо говорит он. Я лишь криво усмехаюсь. «Умничка». Какое странное слово для человека, который чувствует себя разваливающимся на части механизмом.       Я лишь усмехаюсь. Коротко, беззвучно. Не потому, что смешно — потому что не знаю, что ответить. «Спасибо»? «Не за что»? «Ты прав»? Ни одно слово не подходит, когда кто-то называет тебя умничкой за то, что ты просто сидишь в больнице и ждёшь, когда твой отец умрёт или выживет.       Стив закрывает за собой дверь. Не спрашивает разрешения. Просто входит и садится в кресло, которое стоит у стены.       — Как Ричард?       — Врачи говорят — лучше. Но я... я не знаю, Стив. Он почти всё время спит. Иногда сопит, иногда просто лежит с закрытыми глазами. Бодрствует от силы минут десять, пока ест, — я начинаю тараторить, слова цепляются друг за друга, я пытаюсь убедить его, а на самом деле — саму себя. — Но они настаивают, что это норма. Мол, организм восстанавливается, идёт на поправку.       Я тараторю. Я знаю, что тараторю. Но если я не буду говорить, в палате станет слишком тихо, а в тишине слышно, как бьётся моё сердце — и как бьётся его.       — Хорошо. Это действительно хорошие новости, — он делает паузу, внимательно изучая моё лицо.       — Так... — я замолкаю на секунду, собираясь с мыслями. — А ты... Ты как?       — Всё стабильно, — улыбается он. Уголки губ поднимаются ровно настолько, чтобы улыбка не выглядела фальшивой, но и не была слишком радостной. — Работа, работа и много работы.       — Как и всегда, — вырывается у меня. Язвительно. Слишком. Я сама не понимаю, зачем сказала это.        Стив не обижается. Он вообще редко обижается на мои выпады — или просто перестал обращать на них внимание.       — Зачем приехал? — спрашиваю я, отворачиваясь к окну.       — Хотел узнать, как идут дела, — говорит он. Пауза. — И как ты.       — Понятно, — отвечаю я. Коротко. Холодно.       Я отворачиваюсь к окну, рассматривая пустую парковку.       — Ария, тебе стоит съездить домой на выходные, — говорит он. Я слышу, как он встаёт с кресла, как его шаги приближаются ко мне. Останавливается в полуметре. Не нарушает дистанцию, не вторгается в моё пространство. Просто — рядом. — Уверен, врачи прекрасно за ним проследят. А тебе...       — А мне нужно переодеться и выспаться? — перебиваю я. Это уже не вопрос. Это цитата, которую я слышала от всех — от Кэтрин, от доктора Элиота, от самой себя в те редкие минуты, когда позволяю себе быть слабой.       — Как минимум, — слегка улыбается он.       — Не знаю, Стив, — я качаю головой. — Я... не знаю.       Я действительно не знаю. Мысль о том, чтобы уехать отсюда, пусть даже на одну ночь, кажется предательством. Будто если я уйду, то он... Будто моё присутствие — единственное, что держит его здесь, на этой койке, среди этих трубок и капельниц.       — Поверь, — голос Стива становится тише, мягче. — Ничего не произойдёт от того, что ты сможешь нормально отдохнуть.       — Возможно, — отвечаю я. Коротко. Холодно. Но теперь это «возможно» звучит не как отказ, а как сомнение. Как трещина в стене, которую я выстроила вокруг себя.       — Да и Кэтрин сказала, что тебе так будет лучше, — добавляет он.       Я поворачиваюсь.       — Кэтрин?       — Да, — кивает он. — Я встретил её в коридоре, когда искал нужную палату. Она попросила передать, что ты можешь не переживать. Что они присмотрят за Ричардом.       — Ясно, — говорю я. И не могу сдержать улыбку. Слабую, едва заметную, но улыбку. — Она и тебя успела завербовать.       — Она убедительна, — улыбается он в ответ. — И права.       Я молчу. Смотрю на него.       Стив не наседает. Он не говорит «ты должна», не давит. Он просто предлагает. Просто стоит рядом и ждёт, когда я сама приму решение. Как учитель, который знает ответ, но не подсказывает ученику. Потому что только так ученик запомнит.       — Пойдем прогуляемся, — говорит он, и в его голосе — не вопрос, не приказ. Просто предложение. Щадящее, как просьба. — Тебе как минимум нужно проветриться, иначе ты совсем тут зачахнешь.       Я делаю паузу. Смотрю на отца. Он спит. Монитор пищит ровно — пульс 80, сатурация 95. Всё в зелёной зоне.       — Хорошо, — говорю я.       Не спорю. Потому что он прав. Потому что Кэтрин права. Потому что я устала дышать этим воздухом, в котором смешались запахи лекарств, страха и надежды.       Беру с кресла свою кофту — ту самую, серую, растянутую. Телефон. Ключи, которые ни разу не пригодились за эту неделю. Кладу всё в карманы.       — Ненадолго, — говорю я, глядя на отца. — Я скоро вернусь.       Он не слышит. Но мне легче, когда я говорю это вслух.       Когда автоматические двери больницы разъезжаются, на меня обрушивается воздух. Он кажется невероятно чистым, сладким, пахнущим дождем и цветущими деревьями. Я и забыла, что у улицы есть запах, отличный от спирта и кварцевых ламп.       Я делаю ещё один вдох. И ещё.       Моё тело бросает в мелкую дрожь. Ветер — прохладный, майский — пробирается под кофту, касается кожи, напоминая, что зима закончилась. Я не заметила, как это случилось.       — Не мёрзни, — говорит Стив.       Я чувствую, как что-то тяжёлое и тёплое ложится мне на плечи. Его куртка. Кожаная, мягкая, пахнущая им — деревом, кофе и чем-то ещё, что я никогда не могла определить, но что всегда ассоциировалось у меня с ним.       — Спасибо, — говорю я.       Он улыбается.       — Куда пойдём? — спрашиваю я.       — Куда хочешь, — пожимает плечами. — Город в твоём распоряжении.       — Не знаю... — я задумываюсь. Смотрю на улицу, на людей, на машины, на небо — голубое, чистое, без единого облака. — Наверное, сейчас я бы не отказалась от вкусного кофе и сигареты.       — Отличная идея, солнышко, — усмехается он.       Это слово — «солнышко» — падает в тишину между нами. Я не вздрагиваю. Не отмахиваюсь. Просто принимаю. Потому что сегодня, в эту секунду, мне хочется быть солнышком. Хочется, чтобы он так меня называл снова.       Мы идём по Хьюрон-стрит в сторону Мичиган-авеню. Стив выбирает маршрут — не потому, что я не могу, а потому, что я позволила. Я следую за ним, как тогда, в школе, когда он вёл меня в этой жизни, и я шла, потому что знала: он не приведёт туда, где будет больно.       Мы заходим в маленькую кофейню на углу. Не сетевую, не «Старбакс», а какую-то местную, с вывеской на итальянском и витриной, заставленной пирожными. Стив заказывает два американо — один для меня, один для себя — и какой-то десерт, названия которого я не расслышала.       — Заплачу, — говорю я, доставая карту.       — Ария. — он смотрит на меня. В его взгляде — не снисхождение, не жалость. Просто факт. — Не сейчас.       Я убираю карту.       Мы выходим с бумажными стаканчиками в руках. Я делаю глоток — кофе обжигает язык, горький, крепкий, настоящий. Не тот эрзац, который льют в больничном автомате. Я закрываю глаза на секунду, позволяя вкусу растекаться по языку.       Стив достаёт сигареты — свои, «Мальборо», красные. Я смотрю на пачку.       — Мои остались в палате, — говорю я. — Или закончились. Я уже не помню.       — Угощаю, — он протягивает одну.       Я беру. Прикуриваю от его зажигалки — серебряной Zippo, которую я помню ещё с тех времён, когда мы встречались. Старая, потёртая, с гравировкой на боку, которую я разбирала запотевшими глазами в темноте его машины — но так и не прочитала.       Первая затяжка. Дым заполняет лёгкие, вытесняя из них запах антисептика и страха. Я выдыхаю — медленно, наблюдая, как сизый дым растворяется в голубом небе.       — Стив, — говорю я, не глядя на него.       — М?       — Спасибо. Что приехал.       — Тебе не за что благодарить, — отвечает он.       — Есть за что.       Мы идём дальше. Мимо нас проходят люди — кто-то с собакой, кто-то с детьми, кто-то в наушниках, кто-то в разговоре по телефону. Обычная суббота в Чикаго. Жизнь идёт. Мир не остановился, потому что у нас с отцом случилась катастрофа.       Мы доходим до маленького сквера у перекрёстка — несколько скамеек, клумбы с ещё не распустившимися цветами, фонтан, который не работает, потому что ещё май. Стив садится на скамейку, я — рядом. Не рядом — так, чтобы между нами оставалось место. На всякий случай.       — Ты знаешь, — говорит он, делая глоток кофе, — когда мне было тяжело, я тоже закрывался в себе. Не хотел никого видеть. Думал, что если я справлюсь сам, то буду сильнее.       Я смотрю на него. На его профиль — чёткий, как вырезанный из дерева.       — И что? — спрашиваю я.       — И понял, что это не работает. — он поворачивается ко мне. Его глаза — тёмные, почти чёрные — смотрят внимательно, без укора. — Сила не в том, чтобы справляться одному. Сила в том, чтобы позволить другим помочь.       Я молчу.       — Ты не обязана быть героем, Ария, — говорит он тихо. — Ты просто дочь, которая любит своего отца. Этого достаточно.       В горле встаёт ком. Я сглатываю. Не позволяю себе расплакаться. Стив берёт меня за руку. Я чувствую тепло его ладони через свою — ту самую, пальцы которой замёрзли от больничного кондиционера и вечного ощущения, что здесь, внутри этих стен, никогда не бывает по-настоящему тепло.       — Я не герой, Стив, — говорю я.       Останавливаюсь. Поворачиваюсь к нему. Смотрю прямо в его лицо.       В лицо, которое когда-то знала лучше, чем своё собственное. Каждую морщинку у глаз — те, что появлялись, когда он улыбался моим глупым шуткам. Родинку на левой щеке — ту, которую я трогала губами, когда он просыпался позже меня. Ямочку на подбородке — след от падения с велосипеда в детстве, о котором он рассказывал мне в три часа ночи, когда мы не могли уснуть.       Он не изменился.       Или изменился — просто я не хочу этого замечать.       Стив смотрит на меня. В его глазах нет удивления — он ждал этого разговора. Ждал, наверное, с того самого момента, как я оборвала его. Или раньше. Или всегда.       — Знаю, — тихо говорит он. — Ты не герой. И я не герой. Мы просто... люди.       — Которые когда-то любили друг друга, — добавляю я. И голос не дрожит. И это меня пугает больше всего. Потому что, когда я говорю об этом сейчас, в этом сквере, под майским небом, с запахом кофе и сигарет на губах, я не чувствую боли. Только странную, щемящую пустоту. Как будто смотрю на фотографию, где мы оба чужие.       Стив усмехается. Коротко, безрадостно.       — Любили, — повторяет он. — Интересно, почему мы говорим об этом в прошедшем времени?       — Ты хотел поговорить об этом ещё тогда,— говорю я. — Я помню.       — А ты сказала «не сейчас», — кивает он.       — Я боялась, — признаюсь я. — Что если мы начнём говорить об этом, то... я не выдержу. Что всё, что я держала внутри, вырвется наружу, и я не смогу быть сильной. Не смогу сидеть в этом кресле и ждать, когда врачи выйдут и скажут, жив он или нет.       — А сейчас?       — Сейчас, — я делаю паузу. Подбираю слова. — Сейчас я уже не боюсь. Потому что поняла: мы с тобой... Это не про боль. Это про что-то другое.       Стив смотрит на меня. В его взгляде — вопрос.       — Про что же?       Я отворачиваюсь. Смотрю на фонтан, который не работает. На клумбы, где ещё не распустились цветы. На людей, которые проходят мимо и не знают, что мы здесь говорим о том, что когда-то нас раздавило.       — Про время, — наконец говорю я. — Про неправильное время.       Он молчит. Не перебивает. Не торопит.       — Знаешь, — начинаю я, и слова текут сами, без усилий, будто всё это время ждали своего часа. — Я много думала об этом в последние дни. Когда сидела в палате и смотрела, как отец спит. У меня было много времени. Слишком много. И я поняла одну вещь.       — Какую?       — Мы не ссорились. — я поворачиваюсь к нему. — Ты слышишь? У нас не было той громкой, уродливой ссоры, после которой хочется разбить что-то тяжёлое. Мы просто... затихли. Ты возвращался с работы — и у тебя не было сил даже на то, чтобы спросить, как прошёл мой день. А я... я не хотела тебя грузить. Думала, что если буду тихой, если не буду требовать внимания, тебе станет легче.       — Я не просил тебя молчать, — тихо говорит он.       — Я знаю. Это я сама. — я сжимаю стакан с кофе, чувствуя, как бумага нагревается от моих пальцев. — Ты разрывался между школой и фирмой твоего отца. Эта работа в «Лейк-Вью»... ты же не просто так туда ходил. Ты вкладывал в этих детей душу. Я видела, как ты проверял их сочинения ночами, как переживал за каждого, кто не сдал экзамен. А фирма требовала разъездов, стратегий, встреч. Тебе нужно было быть в двух местах одновременно, и ты был. Только меня в этом списке почти не осталось.       Стив опускает голову. Проводит ладонью по лицу — жест, который я помню. Так он делал всегда, когда уставал настолько, что не мог говорить.       — Я не хотел, чтобы так вышло, — говорит он. Голос глухой, с хрипотцой. — Я не выбирал работу вместо тебя. Просто... я не умел иначе. Если я брался за дело, я должен был сделать его хорошо. Иначе зачем вообще браться?       — А я не умела просить, — говорю я. — Я росла с мыслью, что если я буду кому-то в тягость — меня бросят. Мать бросила. Отец... он не бросал, но он был далеко. И я решила: лучше быть удобной, чем брошенной. Я не говорила, что мне плохо. Не говорила, что я хочу, чтобы ты был рядом. Просто... ждала. Думала, что ты сам догадаешься.       — Но я не догадался, — он поднимает голову. Смотрит на меня. Его глаза — тёмные, глубокие — сейчас кажутся невероятно чёрными. — Я думал, что раз ты молчишь — значит, всё в порядке. Что ты справляешься. Что тебе не нужна моя помощь.       — А мне была нужна, — признаюсь я. — Очень. Но я не знала, как это сказать. Боялась, что если признаюсь в слабости, ты... не знаю... разлюбишь меня. Или решишь, что я слишком много от тебя хочу.       — Глупо, — усмехается он. Но не зло. Скорее — грустно.       — Глупо, — соглашаюсь я. — Мы оба были глупыми.       Мы сидим в тишине. Мимо проезжает машина с открытыми окнами — из динамиков орёт что-то про любовь, которая не умирает. Я провожаю её взглядом.       — Помнишь, как всё начиналось? — спрашиваю я. — Я тогда была... просто испуганной девчонкой, которая не знала, куда себя деть. Ты спас меня от Итана. От меня самой. Я думала, что если ты рядом — у меня всё получится. Что ты сможешь вытащить меня из той грязи, в которой я увязла.       — Я не спасал тебя, — качает он головой. — Я просто был рядом. Всё остальное сделала ты сама.       — Неправда, — говорю я. — Без тебя я бы не справилась. Ты был моим якорем. Когда мир рушился, я знала, что есть хотя бы один человек, которому я небезразлична. Это держало меня на плаву.       — А потом? — спрашивает он. — Что пошло не так?       Я задумываюсь. В голове всплывают картинки — не чёткие, не последовательные. Обрывки. Он за ноутбуком в три часа ночи. Я на диване с книгой, которую не читаю. Мы в одной комнате, но в разных мирах.       — Наверное, когда кризис миновал, — говорю я медленно. — Когда я стала... стабильнее. Не такой сломанной. И мы остались вдвоём — без драмы, без угрозы, без необходимости кого-то спасать. И я не знала, как быть в этих «нормальных» отношениях. Ты тоже не знал. Мы привыкли жить в режиме «чрезвычайная ситуация». А когда чрезвычайная ситуация закончилась... мы не нашли, о чём говорить.       — Я думал, что если у нас будет больше пространства, если мы не будем всё время вместе, то станет только лучше, — говорит Стив. — Я ошибался.       — Я думала, что если не буду мешать, если не буду требовать внимания, ты сам ко мне придёшь, — говорю я. — Я тоже ошиблась.

25 апреля 2020 года. Квартира на Делавэр-Плейс. Вечер.

      Чай остыл уже полчаса назад. Я смотрю в свою кружку — белую, с отколотым краем, ту самую, которую мы купили на блошином рынке прошлым летом. Тогда мы смеялись, потому что Стив хотел взять две одинаковые, а я настояла на разных. «Чтобы не путать», — сказала я. Теперь мы не путаем. Мы вообще ничего не путаем. Потому что перестали пить чай вместе. Он сидит напротив — за этим же столом, за которым когда-то мы строили планы. Наши колени почти касаются под столешницей, но между нами — пропасть. Я чувствую её кожей, воздухом, тишиной.       На кухне грязно. Не потому, что мы не убираем, а потому, что у нас нет на это сил. Раковина полна посуды, которую никто не моет уже три дня. На столе — крошки от хлеба, который я купила в прошлый вторник. Кофейные пятна, которые я перестала вытирать. Всё здесь говорит об усталости. О той тягучей, всепоглощающей усталости, которая не проходит после сна, потому что мы не спим. Мы просто отключаемся на несколько часов, чтобы утром снова включиться и продолжить этот бесконечный, бессмысленный бег.       — Мы стали как соседи, — говорю я.       Голос звучит ровно. Слишком ровно. Я не узнаю его. Будто говорит кто-то другой, взрослый, уставший, который давно перестал надеяться.       Я всё ещё смотрю в кружку. В тёмную гладь остывшего чая. В своё отражение — бледное, с кругами под глазами, с волосами, которые я не красила уже два месяца.       — Мы проходим друг мимо друга по коридору. Ты приходишь, когда я уже сплю, а уходишь, когда я ещё сплю.       Стив не отвечает сразу. Я слышу, как он вздыхает. Тяжело, грудью, так, будто этот вздох стоил ему всех сил, которые у него остались.       Я поднимаю глаза. Он сидит, откинувшись на спинку стула. Волосы — длиннее, чем обычно, он не стригся уже месяца три. Под глазами — синяки, которые не скрывает даже тусклый свет кухонной лампы. На нём старая футболка с дырочкой на вороте — я хотела её выкинуть, а он сказал: «Не надо, она удобная». Сейчас она выглядит так, будто он спал в ней. Возможно, так и есть.       — Я знаю, — наконец говорит он. Проводит рукой по лицу — жест, который я видела тысячу раз. — Я это чувствую. И я не знаю, как это изменить.       Он делает паузу. Смотрит куда-то в сторону, на холодильник, обвешанный магнитами — половина из них сломана, но мы так и не выбросили.       — Школа, отчёты отца... У меня нет ни капли сил, Ария. Ни на что.       — И у меня, — говорю я. — Учёба, работа... Я пытаюсь держаться, но мы... мы перестали понимать друг друга с полуслова. Теперь мне приходится объяснять, что у меня на душе. А у меня на это тоже нет сил.       Я замолкаю. В голове крутятся слова, которые я хотела сказать ещё неделю назад. Месяц назад. Полгода назад. Но каждый раз, когда я открывала рот, я видела, как он устал, и решала: «Не сейчас. Потом. Когда он отдохнёт». Но он никогда не отдыхал. И я никогда не говорила.       — Знаешь, что самое странное? — я поднимаю на него глаза. — Я не злюсь на тебя. Я не злюсь на работу, не злюсь на твоего отца, не злюсь на эту чёртову квартиру, которую мы снимаем, но в которой никогда не бываем вместе.       — На что же ты злишься?       — На обстоятельства, — говорю я. — На время. На то, что мы оба выбрали не те приоритеты.       Стив смотрит на меня. Впервые за этот разговор — прямо, не отводя взгляда. В его глазах — не гнев, не обида, не раздражение. Только грусть. И усталость. Такая глубокая, что мне становится страшно.       — И что мы делаем? — спрашивает он тихо. — Мы оба закопались по уши в своей жизни и тянем друг друга на дно от чувства долга?       — Нет, — качаю я головой. — Не от долга.       Я чувствую, как по щеке катится слеза. Я даже не замечаю её появления — она просто возникает, тёплая, солёная, и я не вытираю её. Пусть течёт. Пусть будет. Мне уже всё равно.       — Но... мы теряем себя. И друг друга. И от этого больнее.       Стив молчит. Он смотрит на свои руки — лежат на столе, расслабленные, но я знаю, что внутри они сжаты в кулаки. Он всегда умел скрывать напряжение. Это была его суперсила. И его проклятие.       — Мне нужно уехать, — говорит он. Голос — глухой, почти безжизненный. — В Вашингтон. Отец давно зовёт. Там открывается филиал, нужен кто-то, кто будет контролировать процесс. А здесь... здесь одни воспоминания.       Он замолкает на секунду.       — О боли, которую мы прошли. И о том, как мы теперь не можем быть счастливы.       Я закрываю глаза.       — Я знаю, — говорю я. — И тебе нужно уволиться из «Лейк-Вью». Ты там сгораешь. Я вижу это каждый день. Ты приходишь домой и падаешь на диван, даже не ужиная. Ты перестал читать. Перестал смотреть фильмы. Ты перестал жить, Стив. Ты просто... функционируешь.       Он не спорит. Не говорит: «Я справлюсь» или «Всё наладится». Он просто кивает. Потому что знает — я права.       — А мне нужно сдать экзамены, — продолжаю я. — И попробовать жить своей жизнью. Без костылей.       — Ты никогда не была для меня костылем, — говорит он, и в его голосе впервые за этот вечер появляется что-то живое. — Ты была... всем.       — И ты для меня, — отвечаю я. — Но сейчас мы не можем быть всем друг для друга. Мы даже не можем быть просто парнем и девушкой.       Тишина.       Такая плотная, что, кажется, её можно резать ножом. Я слышу, как тикают часы на стене — те, которые мы купили на распродаже, потому что старые сломались, а новые стоили дёшево. Их тиканье раздражало меня первые две недели. Потом я перестала замечать. Как и многое другое.       — Я не хочу расставаться, — говорит Стив. — Но я не знаю, как это исправить. Я не могу бросить работу. Не могу сказатьпапе: «Извини, я хочу побыть с девушкой». Это не так работает.       — Я знаю, — говорю я. — Я не прошу тебя бросать работу. Я прошу тебя... быть честным. С собой. Со мной.       — Я честен, — он смотрит на меня. — Я люблю тебя, Ария. Я любил тебя с того самого дня, когда ты вошла в мой кабинет с этим своим взглядом — испуганным, злым, но таким... живым. Я не перестал любить тебя. Я просто... перестал успевать.       — Я тоже люблю тебя, — говорю я. Слова даются тяжело, будто я вытаскиваю их из себя, по одному, с кровью. — Но любовь — это не только чувство. Это действие. Это когда ты встаёшь утром и выбираешь человека. Каждый день. Снова и снова. А мы... мы перестали выбирать. Мы просто существуем рядом.       Стив закрывает глаза. Я вижу, как двигаются его веки — быстро, нервно. Он пытается сдержать слёзы. Или злость. Или что-то ещё, чему я не знаю названия.       — Что ты предлагаешь? — спрашивает он.       — Я не предлагаю ничего, — говорю я. — Я констатирую факт. Мы оба загнаны в угол. И если мы продолжим в том же духе, то начнём ненавидеть друг друга. А я не хочу тебя ненавидеть. Я хочу помнить тебя таким... каким ты был. Когда мы были счастливы.       — Ты хочешь расстаться сейчас, потому что боишься, что потом мы разойдёмся врагами?       Я киваю. Говорить больше нет сил.       Стив встаёт. Подходит к окну. Смотрит на улицу — на пустую парковку, на редкие машины, на фонари, которые зажглись слишком рано, потому что апрель в Чикаго всегда темнеет внезапно.       — Я не хочу уезжать, — говорит он, не оборачиваясь. — Но я понимаю, что ты права. Нам нужно время. Пространство. Чтобы не сломать то, что ещё можно сохранить.       — Что мы сохраним? — спрашиваю я.       — Дружбу, — говорит он. — Надеюсь. Уважение. Воспоминания.       Он поворачивается. Смотрит на меня. Его лицо — в полумраке, подсвеченное только уличным фонарём — кажется чужим. Или моим. Я уже не различаю.       — Я не говорю «прощай», — говорит он. — Я говорю «до свидания». Потому что я верю, что мы ещё встретимся. И, возможно, тогда у нас получится.       Я встаю. Подхожу к нему. Останавливаюсь в шаге — не ближе. Смотрю в его глаза — тёмные, влажные, полные того, что он не может выразить словами.       — До свидания, Стив, — говорю я.       — До свидания, Ария, — отвечает он.

Настоящее время.

      Я сижу на скамейке, смотрю на Стива и понимаю, что тот вечер на кухне не был концом. Он был паузой. Долгой, мучительной, необходимой паузой, которая позволила нам обоим выжить.       — О чём задумалась? — спрашивает он, заметив, что я замолчала.       — О чае, — говорю я. — О том, как он остывает, если его не пить вовремя.       Он смотрит на меня. Понимает. Кивает.       — Но чай можно подогреть, — говорит он.       — Можно, — соглашаюсь я. — Но вкус уже будет не тот.       — Не тот, — кивает он. — Но иногда это даже лучше. Новый вкус. Новая глава.       Я улыбаюсь. Он улыбается в ответ. И мы замолкаем. Солнце начинает клониться к закату. Тени становятся длиннее. На другой стороне улицы женщина выгуливает двух золотистых ретриверов — они тянут поводки, радуясь вечерней прохладе.       — Стив, — говорю я.       — М?       — А ты жалеешь?       — Нет, — говорит он. — Не жалею. Потому что если бы мы не расстались тогда, мы бы не стали теми, кто мы есть сейчас. Ты бы не пошла в колледж. Не нашла бы своих друзей. Не стала бы сильнее. А я... я бы не понял, что работа — это не вся жизнь. Что иногда важнее просто быть рядом.       — И ты смог бы это сделать? — спрашиваю я. — Сейчас, если бы у тебя была вторая попытка...       Он смотрит на меня долго. Так долго, что я начинаю жалеть о своём вопросе.       — Не знаю, — наконец отвечает он. — Хотел бы верить, что да. Но правда в том, что я не могу обещать того, в чём не уверен. Я умею только быть честным.       — Я знаю, — говорю я.       И это правда. Я знаю Стива. Его главная сила и главная слабость — в том, что он не умеет врать. Даже когда ложь была бы милосерднее.       — Но знаешь, что я понял за эти дни? — спрашивает он.       — Что?       — Что я скучал. По тебе. По нашим разговорам. По тому, как ты читала книги, а потом рассказывала мне о них. По твоему смеху, когда ты думала, что никто не слышит.       — Я тоже скучала, — признаюсь я. — По ночам, когда не могла уснуть. По тому, как ты гладил меня по голове, когда я плакала. По твоему голосу, когда ты читал вслух.       — Мы могли бы попробовать снова? — спрашивает он. И в его голосе — нет надежды. Только вопрос. Тихий, осторожный, как шаг по тонкому льду.       Я молчу. Смотрю на свои руки. На новые татуировки.       — Не сейчас, Стив, — говорю я. — Я не могу сейчас об этом думать. Мой отец там, — я киваю в сторону больничных башен, — и я не знаю, выживет он или нет. Не знаю, что будет завтра. И думать о нас... это слишком. Слишком.       — Я понимаю, — кивает он. — Я не прошу ответа сейчас. Я просто... хотел, чтобы ты знала: я никуда не ушёл. Я здесь. Если ты захочешь поговорить — я приеду. Если захочешь, чтобы я ушёл — я уйду.       — Я не хочу, чтобы ты уходил, — говорю я тихо. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Просто... не как раньше. Не как тот Стив, которого я любила и которого боялась потерять. А как тот, кто есть сейчас.       Он улыбается. Грустно. Понимающе.       — Договорились, — говорит он. — Я буду просто Стивом. А ты — просто Арией. Без обязательств, без обещаний. Просто два человека, которые когда-то любили друг друга и которые теперь пытаются быть взрослыми.       Я тоже улыбаюсь.       — Звучит как план.       Он протягивает руку. Я смотрю на его ладонь — широкую, с длинными пальцами, с татуировкой на запястье. Я пожимаю её. Крепко.       — Пойдём, — говорю я, вставая. — Обещал же вернуться к отцу.       — Пойдём, — кивает он.       Я всё же поддалась на уговоры.       Стив довёз меня до самого подъезда, не задавая лишних вопросов, не предлагая зайти — только сказал на прощание: «Если что-то понадобится — звони в любое время». Я кивнула, вышла из машины и остановилась у двери, глядя, как его тёмный автомобиль сворачивает за угол и исчезает в вечерних сумерках.       В подъезде пахло так же, как всегда — дешёвым освежителем воздуха и чьей-то жареной курицей с третьего этажа. Я поднялась на второй, достала ключи, которые почти забыла на ощупь, и открыла дверь.       Квартира встретила меня запахом. Не тем, который был в больнице — стерильным, чужим, безликим. А своим, домашним, чуть затхлым от того, что окна не открывались больше недели. Пахло Сэмми — его шерстью, его лежанкой, его миской, в которой, наверное, ещё оставались крошки от корма. Пахло мной — моей пылью, моими книгами, моей старой кофтой, висевшей на спинке стула.       Сэмми не спал. Он сидел в прихожей, словно ждал меня всё это время. Когда я вошла, он не бросился ко мне с лаем, как делал обычно. Он просто подошёл, ткнулся мокрым носом в мою ладонь и замер. Потом лизнул пальцы.       — Я скучала по тебе, малыш, — сказала я, опускаясь на корточки и запуская пальцы в его густую чёрную шерсть.       Он вильнул хвостом. Раз, другой. Потом лизнул меня в щёку.       Я просидела в прихожей, обнимая пса, наверное, минут пять. А может, и все десять. Время здесь текло иначе — не так, как в больнице, где каждый час растягивался в вечность. Здесь оно будто остановилось, замерло в ожидании, когда я снова войду в свой ритм.              Но сначала нужно было навести порядок. Я скинула куртку, прошла на кухню и открыла холодильник. Запах ударил в нос сразу — резкий, кислый, въедливый. Молоко, которое я купила в прошлую пятницу, превратилось в густую, слоеную массу. Овощи в ящике для овощей обвисли и почернели. Хлеб в хлебнице покрылся белой, пушистой плесенью. Я вытаскивала всё это и выбрасывала в мусорный пакет, не глядя, не жалея, не думая о том, сколько денег ушло на эти продукты. Всё равно они уже ничего не стоили. На это ушло минут двадцать. Я протёрла полки уксусным раствором, вымыла ящики, выбросила просроченные соусы с дверцы. Потом заглянула в шкафчики — там, к счастью, было всё в порядке. Крупы, макароны, консервы. Я достала пачку риса и банку тунца — на ужин хватит.       Потом была стирка. Я сгребла вещи из корзины — а их там набралось прилично, — запустила машину, добавила порошка и кондиционера. Машина загудела, зашумела, и этот звук — обычный, бытовой, ничем не примечательный — вдруг показался мне самым успокаивающим в мире. Потому что он означал, что жизнь продолжается. Что здесь, в этих стенах, ничего не изменилось. Пока стиралось бельё, я принялась за комнату.       Беспорядок был не катастрофическим, но заметным. Книги, которые я читала перед отъездом, так и лежали на тумбочке — одна раскрытая, вниз обложкой, я так и не дочитала её. Косметика на столе — тюбики, баночки, кисти — была разбросана так, будто здесь прошёл маленький ураган. На полу валялись какие-то бумаги, старые чеки, одна серьга, которую я потеряла ещё в марте и так и не нашла.       Я включила музыку — что-то старое, спокойное, без слов — и принялась за уборку. Протирала пыль, складывала вещи по местам, заправляла кровать, на которой никто не спал больше недели. Сэмми ходил за мной хвостом, ложился на только что вытертый пол и смотрел, как я двигаюсь по комнате.       — Ты мой главный помощник, — сказала я ему, погладив по голове. — Не то что некоторые.       Он вильнул хвостом.       В какой-то момент я поняла, что всё сделано. Квартира сияла — насколько это было возможно. Полы блестели, посуда в сушилке ждала своего часа, бельё висело на верёвке, и сквозь приоткрытое окно тянуло вечерней прохладой.       Я взяла Сэмми на поводок, и мы вышли.       Улица — та же, что и всегда. Фонари горят тем же жёлтым светом. Соседские окна светятся тем же тёплым свечением. Кто-то выгуливает свою таксу, кто-то возвращается с работы, кто-то сидит на лавочке и разговаривает по телефону. Обычная жизнь. Та, от которой я отвыкла за эту неделю.       Мы прошли наш обычный маршрут — до угла, потом в маленький сквер, потом обратно. Сэмми обнюхал каждый столб, каждую травинку, каждого встречного пса. Я шла и смотрела на звёзды — те самые, которые не видно из больничного окна, потому что там всегда слишком светло.       Потом был магазин. Я купила корм для Сэмми — большой пакет, которого хватит на две недели. Хлеб, яйца, масло, молоко. Немного овощей — тех, что не портятся быстро. И кофе. Много кофе. Тот самый, который я пила по утрам до всего этого.       — Вы давно не заходили, — сказала кассирша — пожилая женщина с добрыми глазами. — Я уж думала, вы переехали.       — Была в отъезде, — улыбнулась я.       Она не стала спрашивать, где. Спасибо ей за это.       Дома я разобрала пакеты, покормила Сэмми, поставила чайник. Пока он грелся, прошла в ванную.       Душ. Я встала под горячую воду и закрыла глаза. Сначала я просто стояла, чувствуя, как струи бьют по лицу, по плечам, по спине. Вода была горячей, почти обжигающей, но я не уменьшала температуру. Мне нужно было это жар, чтобы почувствовать, что я ещё жива. Что моя кожа помнит, что такое тепло. Что мои мышцы умеют расслабляться. Я стояла так, наверное, минут двадцать. А может, и все полчаса. Потом взяла мочалку — ту самую, розовую, с выцветшим рисунком — и начала тереть себя. Руки, плечи, грудь, живот. Сильно, почти до красноты. Будто пыталась смыть с себя запах больницы — тот самый, который впитался в кожу, в волосы, в лёгкие. Я смывала с себя неделю. Неделю страха, неделю бессонницы, неделю, когда я жила в режиме ожидания. Неделю, когда я забыла, что такое быть собой.       Когда выключила воду, пар заволок всё зеркало. Я провела по нему ладонью — в стекле отразилось бледное лицо с красными глазами и мокрыми волосами. Я не узнала себя. Или узнала — ту, которая была до всего этого. До аварии, до больницы, до того, как моя жизнь разделилась на «до» и «после». Я вытерлась, надела старую растянутую футболку и спортивные штаны — ту самую пижаму с Hello Kitty, которую Стив когда-то назвал «милой». Заварила кофе. Взяла чашку — свою, любимую, с трещиной на ручке, которую я всё никак не могла заклеить.       И села на оранжевый диван. Сэмми тут же запрыгнул следом, устроился у меня на коленях, положил голову на мою руку. Я обняла его, прижалась щекой к его мягкой, пахнущей собакой и домом шерсти, и сделала глоток. Кофе был горячим, горьким, настоящим. Не тем эрзацем, который наливают в больничном автомате и который пьёшь только потому, что нужно хоть как-то взбодриться. А настоящим — из свежемолотых зёрен, заваренным в моей турке, такой, как я люблю.       Я сидела на диване, обняв пса, и смотрела на свою квартиру. Я думала, что этот вечер проведу в одиночестве. Думала, что буду сидеть на диване, обнимать Сэмми, пить кофе и смотреть какой-нибудь глупый сериал, чтобы не думать. Думала, что у меня будет время переварить всё, что случилось за эту неделю. Разговор со Стивом в сквере. Его слова. Его взгляд. Но планы — это то, что мы строим, чтобы жизнь посмеялась над нами.       Ключ повернулся в замке в тот момент, когда я как раз наливала себе вторую чашку кофе. Щелчок. Скрип двери. Тяжёлые шаги в прихожей. Сэмми не залаял. Он вообще не двинулся с места — только уши насторожились, а хвост начал медленно вилять. Значит, свой.       — О, ты дома? — голос Чарли раздался из прихожей, будничный, спокойный, словно он заходил сюда каждый день, а не впервые за неделю.       Я выглянула из-за угла гостинной. Он стоял, уже снимая куртку, — высокий, в своей неизменной чёрной толстовке, с рюкзаком за плечом. Взгляд — цепкий, внимательный — скользнул по квартире, по мне, по Сэмми, на секунду задержался на моём лице.       — Да, — ответила я. — Забыла написать, что на выходные вернусь.       Он усмехнулся. Скинул кроссовки, прошёл в гостиную, по-хозяйски осмотрелся. Дверь за ним закрылась сама — пневматика, которую я так и не починила.       — Я рад тебя видеть, — сказал он, и в его голосе не было той дежурной вежливости, которая появляется между людьми, которые не знают, о чём говорить. Было что-то другое. Более глубокое. Настоящее.       Я не сдержалась. Сделала шаг, потом второй — и вот я уже влетаю в его объятия, утыкаюсь носом в его плечо, вдыхаю запах, который так хорошо знаю. Дым, стиральный порошок, немного пота — рабочий, мужской запах человека, который не сидит на месте.       — И я тебя, — говорю я в его толстовку. — Ты совсем пропал куда-то.       Его руки смыкаются у меня на спине. Не сразу — сначала одна, потом вторая, будто он проверяет, можно ли. Потом крепко, по-настоящему, так, что хрустят рёбра.       — Да, работа. Дело такое, — отвечает он.       Мы стоим так несколько секунд. Может, больше. Я не считаю. Потом он отстраняется первым. Берёт меня за плечи, смотрит в лицо. В его глазах — вопрос, который он не задаёт вслух. Как ты? Действительно как, не для проформы.       — Расскажешь? — спрашивает он. Кивает в сторону дивана. — Я не тороплюсь.       Я киваю. Он раздевается окончательно — скидывает толстовку, остаётся в футболке. Тело — поджарое, жилистое, с татуировками, которые я знаю наизусть. Проходит в гостиную, садится на диван, пододвигает Сэмми, который уже успел занять полдивана. Пёс не сопротивляется — только вздыхает и перекладывает голову ему на колени.       — Наглый, — усмехается Чарли, чешет Сэмми за ухом.       — Мама научила, — отвечаю я.       Я сажусь рядом. Не слишком близко, но и не на другом конце дивана. Просто — рядом.       — Кофе будешь? — спрашиваю я.       — Лучше пиво, если есть.       — Есть.       Я встаю, иду на кухню, открываю холодильник. Там, на нижней полке, стоит две бутылки крафтового пива. Смотрю на них секунду, потом достаю. Возвращаюсь в гостиную. Чарли сидит, откинувшись на спинку, и смотрит на меня. Во взгляде — то самое, что я научилась распознавать, но не научилась принимать.       — Держи, — говорю я, протягивая банку.       — Спасибо.       Он открывает её, делает глоток. Я сажусь рядом, поджимаю под себя ноги, обнимаю колени. Тишина. Не та, тяжёлая, которая давила в больнице. А та, спокойная, которая бывает между старыми друзьями. Им не нужно говорить, чтобы чувствовать себя комфортно.       — Ну, рассказывай, — говорит он наконец. — Как там твой старик?       Я вздыхаю.       — Лучше. Врачи говорят, идёт на поправку. Но медленно. Очень медленно.       — Он крепкий, — кивает Чарли. — Выкарабкается.       — Надеюсь, — отвечаю я.       И это «надеюсь» звучит так, будто я сама в него не верю.       Чарли молчит. Пьёт пиво. Смотрит в окно на темнеющее небо.       — Слушай, — говорит он после паузы. Лезет в рюкзак, который так и стоит у его ног. — У меня есть кое-что. Если хочешь, конечно. Расслабиться немного.       Он достаёт небольшой прозрачный пакетик. Внутри — травка. Хорошая, я чувствую запах даже с расстояния. Свежая, сладковатая, с горьковатым оттенком.       Я смотрю на пакетик. Потом на него. Он не давит. Не говорит «тебе нужно» или «давай, отвлечёшься». Просто держит в руке и ждёт.       — Обалдеть, — выдыхаю я. — Я уже неделю ничего не употребляла.       — Оно и хорошо же, — усмехается Чарли.       — Да, верно, — смеюсь я. И чувствую, как смех этот вырывается откуда-то из глубины, из той самой Арии, которая была до больницы. — Но как же я мечтала об этом эту неделю.       Он протягивает пакетик. Я беру. Скручиваю косяк — быстро, привычно, почти автоматически. Пальцы помнят, что делать. Зажигалка щёлкает. Первая затяжка — горькая, сладкая, острая. Дым заполняет лёгкие, и я чувствую, как напряжение, которое я носила в себе все эти дни, начинает потихоньку отпускать.       Не сразу. Не полностью. Но оно отпускает.       Мы курим в полумраке гостиной, приоткрыв окно, чтобы не оставлять запах — не то чтобы меня это волновало, но привычка есть привычка. Сэмми давно ушёл на свою лежанку — он не любит дым.       — Ну что, — говорит Чарли, забирая у меня косяк и делая свою затяжку. — Рассказывай, как ты вообще?       — А ты? — перебиваю я. — Я же тебя спросила. Ты куда пропал?       Он усмехается. Смотрит в потолок.       — Да всё туда же. Дела, дела.       — Какие дела?       — Обычные. Сбываю, закупаю, договариваюсь. Знаешь, как это работает.       Я знаю. Я сама работала с ним. Недавно. Совсем недавно — в апреле, когда убегала от отца, от его подозрений, от себя.       — Чарли, — говорю я осторожно. — У тебя всё в порядке? Серьёзно.       Он поворачивает голову ко мне. В его глазах — усталость, которую он обычно прячет за маской спокойствия.       — Всё нормально, Ари. Даже лучше, чем нормально.       — В смысле?       — В смысле, — он делает паузу, набирает в лёгкие дым, выпускает медленно, наблюдая, как он растворяется в воздухе. — Я вышел на новый уровень. Связался с крупной бандой. Южане. У них отличный товар, стабильные поставки, хорошие цены.       Я замираю.       — Что значит «связался с крупной бандой»?       — То и значит, — он говорит это так, будто речь идёт о покупке новой машины или смене работы. — Работаем. Они дают объёмы, я распределяю. Всё под контролем.       — Чарли, — я сажусь прямее, смотрю на него в упор. — Это опасно.              Он усмехается.       — Ария, наше дело всегда было опасным. Ты же знаешь.       — Но это другое, — настаиваю я. — Крупные банды — это не мелкие сделки на районе. Это серьёзные люди. С серьёзными правилами. И если что-то пойдёт не так...       — Ничего не пойдёт не так, — перебивает он. Голос — ровный, спокойный, будто он уже сто раз прокрутил в голове все сценарии.       — Ты не можешь этого знать.       Я чувствую, как внутри поднимается паника. Та самая, липкая, которая появляется, когда ты слишком хорошо знаешь, чем кончаются такие игры.       — Помнишь Мэтта? — спрашиваю я. Мой голос срывается, становится тише, почти шёпотом. — Он тоже думал, что всё под контролем. Он тоже связался с «нужными людьми». И чем это кончилось?       Чарли замирает.       Имя Мэтта повисает между нами, тяжёлое, как надгробная плита.       Он не говорит «не надо». Не говорит «не поминай его вслух». Он просто молчит. Смотрит на свои руки.       — Я помню, — наконец говорит он. Голос глухой, почти безжизненный. — Я каждый день помню, Ари. Он был мне как брат. Ты знаешь.       — Знаю, — отвечаю я. — Поэтому и боюсь.       Чарли откидывается на спинку дивана. Смотрит в потолок. Я вижу, как двигаются его кадык, когда он сглатывает.       — Это другое, — говорит он. — Мэтт влез в чужую территорию. На чужой товар. На чужие деньги. А я работаю с теми, кто сам меня позвал. Поставщики, не конкуренты.       — Разве это что-то меняет?       — Меняет. — он поворачивается ко мне. Смотрит прямо в глаза. — Я контролирую ситуацию. У меня есть люди. Есть связи. И если что-то пойдёт не так — у меня есть план отхода.       — У Мэтта тоже был план, — тихо говорю я.       Чарли замолкает.       Я вижу, как напрягаются его челюсти. Как желваки ходят ходуном. Он не любит, когда я возвращаюсь к этой теме. Не любит, когда я напоминаю ему о том, что могло бы случиться — и случилось.       — Чарли, — я кладу руку на его плечо. Он вздрагивает — едва заметно, но я чувствую. — Я не хочу потерять ещё одного близкого человека.       Он смотрит на мою руку. Потом на меня.       — Не потеряешь, — говорит он. — Я обещаю.       — Ты не можешь этого обещать.       — Могу. И обещаю.       В его голосе — сталь. Та самая, которая держала его на плаву, когда всё вокруг рушилось. Которая помогла ему выжить в этом городе, среди этих улиц, среди этих людей.       Я убираю руку.       — Я просто... не хочу больше никого хоронить, — говорю я. — Чарли, я не выдержу.       Он молчит.       Потом я чувствую, как его рука ложится на мою — осторожно, почти невесомо. Как он сжимает мои пальцы. Как его тепло передаётся мне, разгоняя этот внутренний холод, который поселился во мне ещё в марте.       — Я знаю, — говорит он тихо. — Я тоже.       Чарли закуривает новую сигарету — прямо в гостиной, но я не против. Сейчас мне плевать на запах, на правила, на то, что соседи могут пожаловаться. Пусть жалуются. Он рассказывает о своих делах — уже спокойно, без той надрыва, что был минуту назад. О том, как съездил в Милуоки за товаром. О том, как новые клиенты — «надёжные, проверенные, платят без задержек». О том, как купил себе новую куртку — кожаную, чёрную, «почти как у тебя, только мужскую».       Я слушаю вполуха. Киваю. И думаю о том, как сильно изменилась наша жизнь за эти годы. Как изменились мы. Раньше такие разговоры пугали меня. Теперь... Теперь они стали нормой. Частью нашей реальности. Но я всё равно боюсь. Боюсь, что однажды он не вернётся. Что телефон не ответит. Что Зик позвонит и скажет те слова, которые я слышала уже однажды.       — Эй, — Чарли щёлкает пальцами перед моим лицом. — Ты где зависла?       — Вспомнила, — говорю я. — Просто вспомнила.       Он не спрашивает, что именно. Он знает. Он всегда знает.       — Всё будет хорошо, — говорит он. — Вот увидишь.       И в этот момент мне хочется верить ему. Правда. Несмотря ни на что. Потому что если не верить — то что остаётся?       Мы сидим на диване, курим, пьём пиво, болтаем о всякой ерунде. Как в старые добрые времена, когда не было ни больницы, ни аварии, ни этого тяжёлого груза на плечах. Я смотрю на Чарли. На его профиль — чёткий, резкий, с твёрдой линией подбородка. На его руки — сильные, в татуировках, которые рассказывают историю его жизни. На его глаза — тёмные, глубокие, которые смотрят на меня с той теплотой, которую я не могу принять. Он не говорит о своих чувствах. Никогда. Но я знаю. Я чувствую это кожей, воздухом, тем, как он смотрит на меня, когда думает, что я не вижу.       И мне больно. Потому что я не могу ответить.