Май\15\22 ВС

      В понедельник я снова вернулась в больничные стены, которые за последнее время стали мне едва ли не ближе собственного дома. Мои будни превратились в бесконечный цикл между белыми коридорами и редкими вылазками на свежий воздух. Я всё чаще оставалась ночевать в палате у отца, сворачиваясь калачиком на неудобной койке, лишь бы слышать его мерное дыхание.       Ему становилось заметно лучше. Взгляд прояснился, в голосе пропала та пугающая хрипота, а на щеках наконец-то появился намек на здоровый румянец. Хоть врачи по-прежнему не разрешали ему вставать, папа стал гораздо активнее: он мог часами расспрашивать меня о делах, шутить и даже ворчать на больничную еду. Глядя на него, я чувствовала, как тяжелый ком в груди, мешавший дышать недели напролет, наконец-то начинает таять.       Кэтрин заходила к нам строго по расписанию, но теперь её визиты перестали казаться просто частью медицинского протокола. Однажды она принесла из дома старую коробку с «Монополией» — потертую по углам, со смешными самодельными фигурками. Мы резались в неё втроем, и в такие моменты, под её тихий смех и папино азартное «Я покупаю эту улицу!», больница переставала казаться клеткой. Мы с ней даже немного подружились; в её спокойной уверенности я находила ту опору, которой мне так не хватало. Заглядывала и Мэгги с сыном. Малыш носился по палате, наполняя её детским хохотом и заставляя отца улыбаться той самой широкой, искренней улыбкой, которую я так боялась потерять.       Правда, почти каждый день в полдень мне приходилось разыгрывать один и тот же спектакль.       — Ну всё, пап, мне пора бежать в «The Lodge», смена сама себя не отработает, — лгала я, поправляя сумку на плече.       Я так и не решилась сказать ему, что меня уволили. Видеть его гордость за мою «самостоятельность» было невыносимо, но еще невыносимее было бы признаться в собственном провале сейчас, когда он только пошел на поправку. Поэтому вместо бара я отправлялась в своеобразное изгнание.       Иногда я запиралась дома, продираясь сквозь дебри диплома под методичный стук клавиш ноутбука. В другие дни я встречалась с ребятами, жадно впитывая новости из их «нормальной» жизни, которая теперь казалась мне кинофильмом на перемотке. Но чаще всего я примеряла на себя папину роль — ездила на его рабочие встречи, стараясь держать лицо и делать вид, что полностью контролирую ситуацию. Сидя в строгом костюме напротив серьезных мужчин, я чувствовала себя самозванкой, но стоило мне вспомнить папино лицо в больничной палате, как во рту появлялся привкус железа, а в теле — холодная решимость. Я должна была сохранить всё то, что он строил, пока он сам не сможет снова твердо встать на ноги.       Сегодня воскресенье. В обычной жизни это слово значило для меня что-то приятное — выходной, возможность выспаться, долгий завтрак, прогулка с Сэмми, встреча с ребятами. Здесь, в больнице, воскресенье значит другое: никаких анализов, никаких процедур, от которых отцу становится больно. Только тишина. Только мы. Только этот странный, ни на что не похожий покой.       Я сижу на стуле рядом с его койкой, поджав под себя ноги. Стул жёсткий, пластиковый, с прямой спинкой — такие специально ставят в больницах, чтобы никто не засиживался. Но я сижу уже третий час и не чувствую дискомфорта. Или чувствую, но привыкла.       Отец тоже сидит. Не лежит — сидит, подпирая спину подушками, которые я притащила из его дома в понедельник, когда ездила за его вещами и заодно забрала их. Они пахнут домом, его одеколоном, тем, который он носит уже много лет. Я помню этот запах с детства: когда он наклонялся надо мной перед сном, чтобы поцеловать в лоб, или когда мы обнимались перед разлукой. Странно, как запахи могут быть якорем, привязывающим тебя к времени, которого уже нет.       Перед отцом — небольшой столик-поднос, пластиковый, белый, с бортиками, которые вечно мешают. На столике — карточки УНО. Их принесла Мэгги в четверг, когда заходила с Лукасом, и оставила, сказав: «Вам обоим нужно развеяться». Я тогда подумала, что это глупость — играть в карты в больнице, когда вокруг столько настоящих, серьёзных проблем. Но сейчас, глядя на отца, который сосредоточенно перебирает свои карты и хмурится, я понимаю: она была права.       — Твой ход, — говорю я, кладя синюю пятёрку.       Отец смотрит на свои карты, потом на меня, потом снова на карты.       — Я думаю, — говорит он.       — Ты уже пять минут думаешь.       — Это стратегия.       — Это называется «я не знаю, какой цвет выбрать».       Он усмехается. Кладет жёлтую семёрку.       — Меняй цвет.       — Пап, я поставила синий. Ты не можешь менять цвет, когда я поставила синий.       — Могу. Это мои правила.       — Твои правила не работают, когда мы играем по моим.       — А мы играем по твоим?       — Конечно, — я забираю его карту и возвращаю обратно. — Ты проигрываешь, поэтому пытаешься жульничать.       — Я не жульничаю, — он смотрит на меня с притворной обидой. — Я адаптируюсь к ситуации.       Я смеюсь. И он смеётся. И в этом смехе, в этой дурацкой игре в УНО, в этом пластиковом столике и запахе лекарств — есть что-то такое, чего не было между нами очень долго.       Раньше, когда я была маленькой, мы часто играли в УНО. Это была наша традиция: после ужина, когда Анжи оставляла меня у него на каникулы, мы с отцом садились за кухонный стол и играли. Иногда по часу. Иногда по два. Иногда до тех пор, пока я не начинала клевать носом, а он — подшучивать надо мной.       — Сдавайся, Ари, — говорил он, когда у него оставались две карты.       — Ни за что, — отвечала я, хотя уже знала, что проиграю.       У нас были свои правила. Не те, что в инструкции, а те, что придумали мы сами. Например, если у тебя есть карта того же цвета, что и верхняя, ты обязан её положить. Даже если не хочешь. Даже если это рушит всю твою стратегию. Иногда это правило работало против нас — мы ругались, спорили, пересматривали партию. Но никогда не злились по-настоящему. Ещё мы играли на желания. Если я проигрывала, я должна была убрать со стола или помыть посуду. Если проигрывал он — он читал мне перед сном. Это был его способ быть рядом, когда у него не хватало сил на разговоры. Он работал тогда много, я это понимала даже в детстве. И эти партии в УНО были нашим маленьким секретным миром, куда не впускали никого.       Иногда, когда он выигрывал, он говорил: «Ты слишком добрая, Ари. Чтобы выигрывать, иногда нужно быть жестокой». Я не понимала тогда, что он имеет в виду. Теперь — понимаю.       — Ари, — голос отца вырывает меня из воспоминаний. — Ты задремала?       — Нет, — я моргаю, фокусирую взгляд на картах в своих руках. — Просто задумалась.       — О чём?       — О нас, — говорю я. И не вру.       Он смотрит на меня. Долго. Внимательно. Потом откладывает карты в сторону, откидывается на подушки, и я вижу, как он устал. Не физически — хотя и физически тоже, — а как-то по-другому. Глубоко.       — Давай поговорим, — говорит он.       Я тоже откладываю карты.       — О чём?       — О важном.       Я чувствую, как внутри что-то сжимается. Не страх — нет. Скорее предвкушение. Тот момент, когда ты знаешь, что разговор будет сложным, но нужным. Как операция. Больно, но без этого не выздороветь.       — Я хочу, чтобы ты знала, где лежат деньги, — говорит он.       Я молчу. Не потому что не знаю, что сказать. А потому что не ожидала, что он начнёт с этого.       — Пап…       — Выслушай, — он поднимает руку, останавливая меня. — Пожалуйста.       Я закрываю рот. Киваю.       — В моём кабинете дома, в столе, в верхнем ящике, есть конверт. Там наличные. Не большая сумма, но если что — хватит на первое время. Ключи от ячейки в банке — в том же ящике, в маленькой металлической коробке. Код от сейфа — твоя дата рождения, только число и месяц поменяны местами. Запомнишь?       — Пап, зачем ты мне это говоришь? — голос звучит ровнее, чем я чувствую себя внутри. — Ты не умираешь. Врачи сказали, что идёшь на поправку.       — Я знаю, — он кивает. — Но я не хочу, чтобы ты оказалась в ситуации, когда не знаешь, что делать. Когда паникуешь. Когда…       — Когда тебя не станет, — заканчиваю я.       Он молчит.       И это молчание говорит больше, чем любые слова.       — Пап, — я беру его за руку. Его ладонь — сухая, тёплая, с синеватыми венами, которые проступают сквозь бледную кожу. — Ты не умрёшь. Я не позволю.       — Ты не можешь это контролировать, Ари, — он сжимает мои пальцы. — Я тоже не могу. Никто не может.       — Но зачем сейчас? — я чувствую, как к горлу подступает комок. Не плакать. Только не сейчас. — Зачем говорить об этом сейчас, когда тебе становится лучше?       — Потому что я чуть не умер, — отец смотрит на меня. В его глазах — та самая серьёзность, которая появлялась, когда он принимал важные решения. —Я лежал на этом столе, и хирург говорил мне: «Мистер Лэвис, мы будем делать прокол. Есть риск». И я лежал и думал: «А знает ли Ария, где лежат документы? Сможет ли она разобраться с банком? Вспомнит ли код от сейфа?»       Я молчу.       — И я понял, — продолжает он, — что нет. Не знает. Не сможет. Не вспомнит. Потому что я никогда не говорил тебе об этом. Думал, что ещё успею. Думал, что время есть.       — Время есть, — говорю я. — Оно есть, пап.       — Есть, — соглашается он. — Но я больше не хочу рисковать.       Он отпускает мою руку, откидывается на подушки, закрывает глаза.       — Запиши, — говорит он. — Прямо сейчас. Чтобы не забыть.       Я достаю телефон, открываю заметки. Отец диктует — медленно, чётко, как будто боится, что я пропущу что-то важное. Адрес банковской ячейки. Номер сейфа. Код. Где лежат ключи от квартиры — запасные, на случай, если я потеряю свои. Где хранятся документы на машину, которую разбили в аварии, и страховка, которая до сих пор не выплачена. Имя адвоката, который ведёт его дела. Номер телефона бухгалтера.       Я записываю. Палец скользит по экрану, буквы складываются в слова, слова — в предложения. Всё это кажется таким чужим, таким неправильным. Как будто он не просто делится информацией, а передаёт мне эстафету. Свою жизнь — в список заметок на моём телефоне.       — Всё, — говорит он, когда заканчивает. — Теперь ты знаешь.       Я смотрю на экран. Чёрные буквы на белом фоне. Цифры, адреса, имена. Чужая жизнь, упакованная в сухие строчки.       — Спасибо, — говорю я. И не знаю, за что благодарю. За доверие? За заботу? За то, что он не умер и я не узнала обо всём этом слишком поздно?       Отец открывает глаза. Смотрит на меня.       — Ари, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты знала. Я… я знаю, что иногда я перегибаю палку.       Я поднимаю голову.       — Что?       — Ты слышала, — он усмехается. Грустно, без насмешки. — Я знаю, что моя забота иногда… душит. Что я давлю. Что ты чувствуешь себя как в клетке.       Я молчу. Потому что он прав. И потому что не ожидала, что он это признает.       — Я просто… — он замолкает, подбирает слова. — Я боюсь за тебя, Ари. Боюсь, что ты сорвёшься или уже сорвалась. Боюсь, что ты сделаешь что-то, что нельзя будет исправить. Боюсь, что однажды я проснусь, а тебя не станет.       — Пап…       — Дай закончить, — он качает головой. — Я знаю, что это звучит как паранойя. Но я видел тебя в том состоянии, Ари. В пятнадцать лет. Ты лежала на койке в реанимации, и врачи говорили, что неизвестно, выживешь ты или нет. Я сидел в коридоре и смотрел на дверь. Ждал. Три дня. Три дня, Ари. Я не спал. Не ел. Просто сидел и смотрел на дверь.       Он замолкает. Я вижу, как его кадык двигается, когда он сглатывает.       — И когда ты пришла в себя, когда врачи сказали, что всё будет хорошо, я поклялся себе, что больше никогда не допущу этого. Что буду следить. Контролировать. Защищать. А потом ты снова сорвалась в эту бездну, а я даже не мог заметить это. И когда ты, рядом со Стивом, рассказывала мне об этом. Я думал, что сойду с ума. Я даже не видел этого, Ария. Я не мог и предположить. А Логан и вся эта чертова семейка. Чёрт, я был молод и глуп, думал, что дочери будет лучше с матерью, и не мог даже понять, что сделать. И сейчас…       — И ты начал душить, — тихо говорю я.       — Да, — он не спорит. — Наверное. Я не знал, как иначе.       Я смотрю на свои руки. На татуировки, которые он, наверное, ненавидит. На кольцо, которое он подарил мне на день рождения. На браслет Мэтта, который я не снимаю уже много лет.       — Пап, я понимаю, — говорю я. — Правда. Я понимаю, почему ты так делал. Но это не работало.       — Знаю.       — Твоя гиперопека… она делала только хуже. Я чувствовала себя как под микроскопом. Каждый мой шаг — под подозрением. Каждое слово — ложь, даже когда я говорила правду.       — Знаю, — повторяет он.       — Я врала тебе, потому что боялась твоей реакции. Не потому что хотела обмануть. А потому что знала: если скажу правду, ты запрешь меня дома. Или вызовешь полицию. Или… я не знаю. Сделаешь что-то, что меня уничтожит.       Он молчит.       — Я не могла дышать, пап. Буквально. Когда ты начал обыскивать мою комнату… когда ты вывернул всё на пол, когда ты сорвал дверь с петель, когда ты кричал на меня… я чувствовала себя как в тюрьме.       — Я не хотел…       — Я знаю, что не хотел, — перебиваю я. — Я знаю, что ты любишь меня. Я знаю, что ты боялся. Но это не оправдание.       Он закрывает глаза.       — Ты права, — говорит он. — Не оправдание.       Мы сидим в тишине. Слышно, как за окном шумит город — далёкий, не касающийся нас. Кто-то идёт по коридору — шаги, голоса, катящаяся тележка.       — Я не хочу, чтобы ты боялся за меня, — говорю я. — Я не хочу, чтобы ты думал, что я сорвусь в любой момент. Я не та девочка, пап.       — Я знаю.       — Я выросла. Я научилась справляться. По-другому, не так, как ты хотел, но я научилась.       Он открывает глаза. Смотрит на меня.       — Ты права, — говорит он. — Ты выросла. И я… я не заметил этого. Я всё видел в тебе ту пятнадцатилетнюю девочку, которая лежала в реанимации. И не замечал, что ты уже не она.       — Я буду напоминать тебе, — я улыбаюсь. — Если ты снова начнёшь меня контролировать, я скажу: «Пап, я взрослая».       — И что я отвечу?       — А что ты всегда отвечаешь? — я усмехаюсь. — «Для меня ты всегда будешь маленькой».       Он смеётся. И я смеюсь. И в этом смехе — не обида, не боль, не упрёк. А что-то другое. Что-то вроде прощения.              Он замолкает на минуту. Смотрит в окно, на голубое небо, на белые облака, которые плывут куда-то на юг. Я смотрю на него и жду. Чувствую, что он ещё не всё сказал.       — Не знаю, что бы я делал без него, — наконец произносит отец.       Я не спрашиваю, о ком он. Я знаю.       — Он единственный, кому я доверяю тебя, — отец поворачивается ко мне. В его глазах — не вопрос, не надежда. Просто констатация факта.       — Пап…       — Когда я лежал на операционном столе, — перебивает он, — я думал о нём. О том, что если меня не станет… он позаботится о тебе. Он не оставит тебя.       Я молчу.       — И я знаю, что ты скажешь, — продолжает он. — Что вы расстались. Что это в прошлом. Что у каждого своя жизнь.       — Это правда, — говорю я.       — Правда, — соглашается он. — Но это не отменяет того, что он хороший человек. И что он любил тебя. И что, возможно, любит до сих пор.       Я сжимаю пальцы на коленях.       — Пап, мы…       — Я не прошу вас быть вместе, — он поднимает руку, останавливая меня. — Я просто говорю, что я вижу. Как он смотрит на тебя. Как он приезжает каждый день. Как он сидит в этой палате, когда тебя нет, и ждёт, когда ты вернёшься.       Я опускаю взгляд.       — Я не знаю, что между вами произошло, — продолжает он. — И не хочу знать. Это ваше дело. Но я хочу, чтобы ты знала: я не жалею о том, что вы были вместе. И если бы у вас был второй шанс…       — Пап, — я поднимаю голову. — Мы не будем вместе. Правда.       — Почему ты так уверена?       Я вздыхаю. Провожу рукой по волосам, заправляя прядь за ухо.       — Потому что наше расставание не было ошибкой, — говорю я. Медленно, подбирая слова. — Это было осознанное решение. Двух взрослых людей.       Отец смотрит на меня. Молчит.       — Мы любили друг друга, — продолжаю я. — Очень. Наверное, даже слишком. Но любовь — это не только чувства. Это… совпадение. Когда у вас совпадают цели, желания, планы. А у нас не совпали.       — Но ты до сих пор…       — До сих пор не могу его отпустить, — я усмехаюсь. — Да. Это правда. Я не могу забыть его. И, наверное, никогда не смогу. Но это не значит, что мы должны быть вместе.       — Я не понимаю, — качает он головой. — Как можно любить человека и не быть с ним?       — Так бывает, пап. — я смотрю на него. В его глаза, в которых отражается моя усталость и его тревога. — Любишь — отпустишь. Вроде так говорят?       Я усмехаюсь, но усмешка выходит грустной.       Отец молчит. Долго. Я вижу, как его лицо меняется — от непонимания к принятию. Не сразу. Не полностью. Но он не спорит.       — Жаль, — наконец говорит он. — Я видел в нём того, кто тебе нужен.       — Может, когда-то и был нужен, — говорю я. — Но сейчас… сейчас мы просто учимся быть друзьями. Или коллегами. Или кем-то ещё. Я не знаю. Но мы пытаемся.       — Это хорошо, — он кивает. — Пытаться — это уже что-то.       — Да, — соглашаюсь я. — Это уже что-то.       Мы снова замолкаем. Я беру карты, перетасовываю их, смотрю на цветные прямоугольники, которые мелькают перед глазами.       — Давай доиграем, — говорю я. — А то я уже почти выигрывала.       — Ты никогда почти не выигрывала, — усмехается отец.       — Сегодня почти.              Он берёт свои карты. Смотрит на них. Потом на меня.       — Ты сдаёшься? — спрашиваю я.       — Ни за что, — отвечает он.       И мы играем. Как в детстве. По своим правилам. С жульничеством, которое мы оба замечаем, но делаем вид, что не замечаем. С дурацкими шутками и громкими спорами. Со смехом, который разгоняет этот больничный воздух, делает его почти домашним.       Я смотрю на отца и думаю: как же хорошо, что он жив. Как же хорошо, что мы можем сидеть вот так, играть в дурацкие карты и говорить о том, что важно. Не успеть — самое страшное, что может случиться. Не успеть сказать. Не успеть простить. Не успеть понять.       — А как твои друзья? — неожиданно говорит он. — Зик, Чарли… Как там Харлей?       Я удивлена. Он редко спрашивает о них. Раньше я думала, что ему всё равно. Что они для него — просто шум, который сопровождает мою жизнь, нечто, не заслуживающее внимания. Но сейчас, глядя на его лицо, я понимаю — ему не всё равно. Просто он не знал, как спросить. Или боялся ответа.       — Всё нормально, — отвечаю я. — Они работают. Много. Мы реже видимся теперь, но…       — Но?       — Но мы всё так же близки, — я улыбаюсь. — Просто жизнь такая. У всех свои дела.       Отец кивает.       — И чем они занимаются?       Вот оно. Вопрос, которого я боялась. Прямой. Открытый. Требующий ответа.       — У каждого своё, — говорю я уклончиво. — Зик… он в IT. Что-то связанное с компьютерами. Не спрашивай меня подробностей, я всё равно не понимаю.       Я улыбаюсь. Он улыбается в ответ.       — А Чарли?       — Чарли… у него небольшой бизнес. Связанный с автомобилями. Покупает, ремонтирует, продаёт. Он в этом деле с детства, очень хорошо разбирается.       Это не совсем ложь. Чарли действительно разбирается в машинах. И иногда он их покупает. И ремонтирует. И продаёт. Просто основной его доход — не от этого.       — А Харлей? — отец смотрит на меня. В его глазах — любопытство. Или подозрение? Я не могу разобрать.       — Харлей… — я замолкаю. Подбираю слова. — Он помогает Чарли. И ещё работает в каком-то клубе. Барменом, кажется. Я не уверена.       Отец кивает. Верит.       — Хорошие ребята? — спрашивает он.       — Хорошие, — отвечаю я. И это правда. — Ты можешь не волноваться. Они… они не связаны с плохими вещами. Честно.       Я смотрю ему в глаза, когда произношу это. Стараюсь, чтобы голос звучал уверенно. Убедительно. Но внутри меня всё сжимается.       Потому что это — ложь. Самая большая ложь, которую я говорю ему сегодня.       Я смотрю на отца. На его лицо — спокойное, расслабленное. Он верит мне. Он хочет верить. И я не могу разрушить эту веру.       Но внутри меня — темнота.       Она копилась годами. Сначала — маленькие точки, как чёрные дыры, которые появлялись после каждой ссоры с матерью, после каждого унижения в школе, после каждого раза, когда я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Потом они стали расти. Сливаться. Образовывать пятна, которые расползались по мне, как масло по воде.       А потом пришёл Мэтт.       Мэтт, который не пытался меня спасти. Который просто был рядом. Который не говорил «ты справишься» или «всё будет хорошо». Он говорил: «Я здесь. И я не уйду». И это было важнее любых обещаний.       Я помню наш первый разговор о его работе. Мы сидели на крыше его дома, пили дешёвое пиво, курили его сигареты и я спросила: «А ты не боишься?»       Он посмотрел на меня. Усмехнулся.       — Боюсь, — сказал он. — Каждый день. Но у меня нет выбора.       — Как это — нет выбора?       Он затянулся. Выдохнул дым в темнеющее небо.       — Знаешь, Ари, — сказал он. — Из этого дерьма нет выхода. Как из трясины. Чем больше дёргаешься, тем глубже увязаешь. Можно только… научиться плавать в ней. Не тонуть. Держаться на поверхности.       — И ты не пытался?       — Пытался, — он усмехнулся. — Несколько раз. Но когда ты вырос в этом, когда твои друзья — это твои коллеги, когда твоя семья — это те, кто работает с тобой… какой выход? Уйти и остаться одному? Или остаться и продолжать тонуть вместе со всеми?       Я не поняла тогда. Думала, что он просто оправдывается. Что если бы он захотел, он бы смог. Выбрался. Начал новую жизнь.       Теперь я понимаю.       Теперь я знаю, что такое трясина.       Мэтт всегда пытался огородить меня от этого мира. Я помню, как он злился, когда я впервые пришла на одну из его сделок. Я приехала на заброшенную парковку, где он встречался с покупателями. Стояла в стороне, смотрела, как он перекидывается короткими фразами, как его руки передают маленький свёрток, как чужие пальцы отсчитывают купюры. Всё это заняло меньше минуты.       — Ты что здесь делаешь? — прошипел он, когда покупатель ушёл.       — Хотела посмотреть, — сказала я.       — Не смей больше, — он схватил меня за плечо, встряхнул. — Это не твоё дело. Не лезь.       — Но я хочу помочь, — сказала я. — Ты всегда один. Тебе нужен кто-то, кто…       — Мне нужен кто-то, кто будет в безопасности, — перебил он. — Не ты. Ты остаёшься в стороне. Поняла?       Я не поняла. Думала, что он просто боится за меня. Думала, что если я буду рядом, если я научусь, то смогу… не знаю. Сделать его жизнь легче? Защитить его? Глупо. Наивно.       Очень глупо.       Я лезла. Снова и снова. Мэтт злился, но потом перестал. Понял, что я не отступлю. Разрешил мне иногда бывать на мелких встречах. Смотреть. Учиться. Не участвовать. Я думала, что так я помогаю ему. Что моё присутствие — это поддержка. Что если я буду рядом, ему будет не так одиноко в этом мире, где каждый сам за себя. Теперь я понимаю: я не помогала. Я подставлялась. Я лезла в то, что рано или поздно должно было меня уничтожить. И оно уничтожило. Не меня. Его.       Интересно, что бы Мэтт подумал сейчас. Глядя на меня. На то, как я живу. На то, что я делаю. Он бы разозлился. Наверное, даже больше, чем тогда, на парковке. Схватил бы меня за плечи, встряхнул, закричал: «Я же говорил тебе! Я же просил! Не лезь!» А потом, наверное, обнял бы. И сказал: «Но ты всё равно лезешь. Потому что ты — это ты. И я тебя не переделаю».       Он знал меня. Лучше, чем кто-либо. Знал, что я не умею сидеть на месте. Что я должна быть в гуще событий. Что мне нужно чувствовать, что я живу, даже если это «живу» стоит мне слишком дорого.       А теперь я здесь. В этой больнице. Рядом с отцом, который верит, что я «уже слишком взрослая для всех этих тусовок». И в этом его «верит» — вся моя трагедия. Потому что я не взрослая. Я всё та же шестнадцатилетняя девочка, которая лезет туда, куда не надо, потому что не может иначе. Которая не умеет быть в безопасности. Которая не знает, что такое «достаточно».       Зик. Чарли. Харлей. Они были подчинёнными Мэтта когда-то. Работали на него. Выполняли его поручения. Были частью его мира — того самого, который он пытался от меня скрыть. А теперь…       Теперь они — моя семья. Странно, да? Мэтт ушёл, а его мир остался. Его люди остались. Его работа осталась. И я… я в этом мире. Чарли был ближе всех к Мэтту. Я знаю это. Они вместе начинали. Вместе росли. Вместе тонули в этой трясине. Для Чарли Мэтт был не просто боссом — он был братом. Тем, кого у него не было. Зик пришёл позже. Но тоже стал своим. Умный, спокойный, расчётливый. Он всегда был мозгом операции — тем, кто просчитывал риски, кто видел схему на несколько шагов вперёд. Мэтт доверял ему. Я доверяю тоже.       Харлей… Харлей был самым молодым. Самый взрывной. Самый непредсказуемый. Мэтт иногда на него злился, но никогда по-настоящему. Потому что в Харлее было что-то такое… живое. То, что сам Мэтт потерял уже давно.       А теперь они — мои.       Случайно? Или так должно было случиться? Я часто задаю себе этот вопрос. Иногда думаю: Мэтт привёл нас друг к другу. Он знал, что я останусь одна. Что мне нужно будет на что-то опереться. И он оставил мне их. Своих людей. Свою семью. А может, это просто стечение обстоятельств. Я пришла к ним, потому что не знала, куда идти. Они приняли меня, потому что я была сестрой Мэтта. И как-то так получилось, что мы стали неразлучны. Я не знаю.       Но иногда, по ночам, когда я не могу уснуть, я думаю: хотел ли он этого? Хотел ли, чтобы я была в этой банде? Чтобы я знала то, что знаю? Чтобы я делала то, что делаю? Думаю, нет. Думаю, он хотел, чтобы я была далеко. В безопасности. В другой жизни.       Но он умер. А я осталась. И теперь я здесь. С ними. В этом мире. В этой трясине, из которой, как он говорил, нет выхода.       — Ари? — голос отца вырывает меня из мыслей.       — Прости, — я моргаю, возвращаясь в реальность. — Просто задумалась.       — О чём?       — О Мэтте, — говорю я. И не вру.       Отец молчит. Он знает, кто такой Мэтт. Не всё, конечно, но достаточно. Знает, что он был моим другом. Что он умер. Что я до сих пор оплакиваю его.       — Ты часто думаешь о нём? — спрашивает отец.       — Да, — киваю я. — Часто.       — Он был хорошим человеком?       Я смотрю на отца. На его лицо — спокойное, без осуждения.       — Он был… сложным, — говорю я. — Но хорошим. Да. Он был хорошим.       — Ты скучаешь по нему?       — Каждый день, — говорю я. — Каждый день, пап.       — Понимаю, милая, — отец говорит тихо, и я чувствую, как его ладонь ложится на моё плечо. Тёплая, сухая, чуть шершавая — такая же, как в детстве, когда он укрывал меня одеялом — Но он всегда рядом. Всегда в твоём сердце.       Эти слова — простые, почти банальные — ударяют куда-то в самое нутро. Потому что я знаю, что он прав. Мэтт действительно всегда со мной. В каждом моём вдохе, в каждом решении, в каждой глупости, которую я совершаю. Он — тот голос в моей голове, который иногда шепчет: «Остановись, дура», а иногда кричит: «Давай, сделай это, я с тобой».       — Я знаю, пап, — говорю я, и голос предательски дрожит.       Хмурюсь. Сжимаю губы, чтобы не разреветься. Но слёзы всё равно подступают — горячие, колючие, они жгут глаза, и я моргаю, моргаю, моргаю, чтобы они не потекли. Не сейчас. Не здесь.       — Я скучаю по нему, — выдыхаю я. — И по Ви. Очень скучаю.       Имя Вероники срывается с губ почти шёпотом. Я редко произношу его вслух. Оно слишком тяжёлое, слишком острое, как битое стекло. Но сейчас, в этой палате, с отцом, который держит меня за плечо, оно кажется… допустимым. Как будто это место — за пределами обычного мира, где можно говорить о мёртвых, не боясь, что они окончательно исчезнут.       Отец молчит. Его ладонь гладит моё плечо — медленно, успокаивающе, так, как он делал, когда я была маленькой и боялась грозы.       — Всё в порядке, солнышко, — говорит он. — Это нормально. Скучать по тем, кого любил, — это нормально.       Я смотрю на него. На его лицо — бледное, с тенями под глазами, с морщинами, которых раньше не было. Он постарел за этот месяц.       Боюсь даже допустить мысль о том, что могла потерять его. Она приходит незаметно, подкрадывается, как тень, и я отгоняю её прочь, как надоедливую муху. Не сейчас. Не сегодня. Я не готова.       — Я люблю тебя, пап, — говорю я.       Голос звучит твёрже, чем я чувствую себя внутри.       Он улыбается. Грустно, но тепло.       — И я тебя, дочка.       К пяти часам мне нужно было быть в офисе.       Я не хотела вновь просить помощи у Стива — в последнее время он и так делал для меня больше, чем я могла бы ожидать от бывшего парня. Поэтому добралась самостоятельно. Такси, пробки, мелькающие за окном витрины — всё как обычно, но в этот раз я чувствовала себя почти уверенно. Почти как взрослый человек, который справляется с жизнью без чужой помощи.       Перед этим мне нужно было заехать домой. Погулять с Сэмми — он последние дни смотрел на меня такими голодными глазами, будто я бросила его на неделю, хотя так по сути и было. Переодеться во что-то приличное. Не в ту растянутую кофту, в которой я торчу в больнице, а в нечто, что не будет кричать: «Я не спала трое суток и вообще не понимаю, что здесь делаю».       Кажется, только благодаря тому, что я заменяю отца на работе, в моём гардеробе появились более официальные вещи. Раньше моя «деловая» одежда ограничивалась чёрными джинсами и рубашкой, которую я носила на собеседования. Да, у меня и так было полно рубашек — все из-за Стива, на которого я так упорно и неосознанно хотела быть похожей. Чёрные, белые, тёмно-синие, с длинным рукавом и с коротким, строгие и чуть более свободные. Я ловила себя на мысли, что когда-то выбирала их, думая: «А как бы это сочеталось с тем, что носит он?». Иронично. Теперь он сам носит почти то же самое, и мы иногда выглядим как пара из корпоративного каталога. Жизнь любит шутить.       Но теперь у меня появились брюки. И даже пиджак. Не такой классический, приталенный, а более свободного кроя, тёмно-синий, почти чёрный. Я купила его в «Zara» на распродаже за полцены, когда ездила переодеваться в прошлую субботу. И он мне правда понравился. Не потому что делал меня «взрослее» или «серьёзнее», а потому что в нём я чувствовала себя… собой. Не Арией-бунтаркой в кожаной куртке, не Арией-официанткой в заляпанном фартуке. Просто Арией. Которая, оказывается, может выглядеть прилично, если ей это нужно. Перед зеркалом я крутилась минут десять. Сэмми сидел на кровати и наблюдал за мной с таким выражением, будто хотел сказать: «Ты куда опять? Ты только пришла». Я погладила его по голове, пообещала, что вернусь не поздно, и вышла.       В офис я вошла ровно в пять. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Ресепшен уже знал меня в лицо — девушка за стойкой, Сара, улыбнулась и кивнула на конференц-зал.       — Все уже там, — сказала она. — Кофе на столике у входа.       — Спасибо, — ответила я и двинулась по коридору.       Сегодня была не классическая задача — встреча с клиентами, которых нужно ублажать, уговаривать, подписывать с ними договора. Нет. Сегодня было целое совещание всех сотрудников. Тех, кто работает в Чикаго, и тех, кто приехал из Вашингтона — бизнес-партнёры из офиса отца Стива, Тома Бернарда. Отличный шанс познакомиться. Я зашла в зал.       Большое, светлое помещение с панорамными окнами, выходящими на Мичиган-авеню. Длинный стол из тёмного дерева, на котором расставлены бутылки с водой, блокноты, ручки. У стен — стулья для тех, кому не хватило места за основным столом. Прямо сейчас там сидело человек пятнадцать. Кто-то в строгих костюмах, кто-то в более casual, но все — с сосредоточенными лицами и планшетами в руках.       В дальнем конце стола — Том Бернард. Высокий, седой, с цепким взглядом и такой же манерой держаться, как у его сына. Он мало говорил, но когда говорил — все слушали. Рядом с ним — Стив. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и листал какие-то бумаги. Когда я вошла, он поднял голову, наши взгляды встретились, и он едва заметно кивнул. Ни улыбки, ни лишних эмоций. Профессионально. Как и должно быть.       Я заняла место в конце стола, ближе к выходу. Достала ноутбук, блокнот, ручку. Всё как положено.       Совещание началось ровно в пять десять.       Том открыл его кратким приветствием, представил новых сотрудников, рассказал о планах на остаток мая и июнь. Говорил он чётко, по делу, без лишней воды. Я слушала и записывала — фамилии, даты, цифры. Мне по факту нужно было просто записать всё, что обсуждается, чтобы потом передать отцу. И посидеть, покрасоваться, изображая из себя полноценного работника, который понимает, что происходит.       Честно? Я понимала не всё. Процентов шестьдесят, может, семьдесят. Терминология иногда ускользала, какие-то финансовые схемы вызывали лёгкое головокружение. Но я старалась. Писала, кивала, иногда задавала уточняющие вопросы — те, что казались уместными и не слишком глупыми. Пара человек даже посмотрели на меня с интересом, будто удивившись, что «дочка Ричарда» не просто украшение.       Стивен говорил несколько раз. О вашингтонском офисе, о новых клиентах, о проблемах с логистикой. Его голос был ровным, спокойным, как всегда. Ни тени той мягкости, что появлялась, когда мы оставались наедине. Только холодный, профессиональный расчёт.       Я слушала его и думала: как странно. Всего несколько дней назад он сидел со мной на скамейке в сквере, гладил меня по плечу, говорил, что скучал. А сейчас — будто чужой. Будто тот разговор не имел значения. Но это не так. Я знаю.       Всё прошло гладко. Без скандалов, без неожиданностей, без моментов, когда я чувствовала себя полной дурой. Я делала то, что должна была: слушала, записывала, задавала вопросы, когда это было уместно. Никто не смотрел на меня с подозрением, никто не шептался за спиной. Может, потому что я стала лучше выглядеть. Может, потому что Стив успел предупредить всех, что я «в курсе дел». Может, потому что я просто перестала бояться.       Было просто и не то чтобы долго. Всего лишь час этого брейншторма. Час, за который я исписала семь страниц блокнота мелкими, торопливыми буквами. Час, за который я выпила две чашки кофе и один раз сходила в туалет поправить макияж — под глазами всё равно залегли тени, но консилер немного спасал ситуацию.       Когда совещание закончилось, люди начали расходиться. Кто-то обменивался визитками, кто-то договаривался о встречах, кто-то просто собирал вещи и уходил. Я сидела на месте, просматривала свои записи, сверяла их с тем, что успела напечатать на ноутбуке.       — Ария.       Я подняла голову. Передо мной стоял Том Бернард.       — Мистер Бернард, — я встала, протянула руку. Он пожал её — крепко, по-мужски.       — Как отец? — спросил он. В его голосе — искренняя забота, не та дежурная, которую включают из вежливости.       — Лучше, — ответила я. — Врачи говорят, анализы улучшаются с каждым днём.       — Отлично, — он кивнул. — Передавай привет. И если что-то понадобится — звоните. Вы знаете мой номер.       — Спасибо, — сказала я.       Он ушёл. Я смотрела ему вслед и думала о том, как мало знаю этого человека. Он был частью жизни моего отца, но не частью моей. Может, это стоило изменить.       Стив подошёл, когда я уже закрывала ноутбук.       — Как ты? — спросил он. Тихо, чтобы никто не слышал.       — Нормально, — ответила я. — Всё прошло гладко.       — Я видел, — он кивнул. — Ты молодец.       Я не знала, что ответить. Сказала просто:       — Спасибо. — я взяла ноутбук со своим блокнотом в руки — Ну я пойду…       — Да, конечно, если понадобится подвезти, то я у себя. — он слегка улыбнулся, провожая меня взглядом.       Я захожу в кабинет отца после совещания, когда все уже разошлись. Здесь тихо. Слишком тихо для помещения в самом центре Чикаго, где за окнами гудит Мичиган-авеню, а в соседних офисах кто-то постоянно говорит по телефону. Но звукоизоляция здесь на высшем уровне — ещё одна деталь, которая напоминает, что этот бизнес, эта жизнь, эти люди принадлежат к другому миру. Миру, в который я вхожу только потому, что отец не может.       Я сажусь за его стол. Кожаное кресло скрипит подо мной — такое же, как в конференц-зале, но это — его. Оно хранит тепло его тела, его привычек, его присутствия. Я провожу ладонью по подлокотнику и на секунду закрываю глаза.       Пахнет здесь отцом. Не лекарствами, не больницей, а тем самым, домашним, которое я чувствую, когда прижималась к его плечу на диване. Древесина, кофе, лёгкий аромат одеколона. Я вдохаю этот запах, и на мгновение мне кажется, что он здесь. Рядом.       Но нет. Он в больнице. А я — здесь. И должна делать то, что он не может.       Я открываю глаза и перевожу взгляд на стол. Ноутбук отца — закрытый, в кожаном чехле. Несколько папок с документами, аккуратно сложенных стопкой. Органайзер с ручками — чёрными, синими, красными. Часы — массивные, металлические, которые он носил каждый день, пока авария не оставила его без сил даже на то, чтобы застегнуть ремешок.       И рядом с монитором — небольшая фоторамка.       Я беру её в руки. Серебряная, простая, без лишних украшений. Стекло чистое, будто его протирали только вчера. Под стеклом — фотография.       Я ещё совсем малышка. Лет пять, может, шесть. Волосы — тёмные, натуральные, те, что были до того, как я начала красить их сначала в белый, а потом в чёрный в попытке стать ближе к Стиву. Смешной джинсовый сарафан, в котором я, кажется, была на дне рождения какой-то одноклассницы. На руках у отца.       Он держит меня крепко, уверенно. Я сижу на его плече, обхватив его голову руками, и смеюсь. Тот самый беззаботный, детский смех, который я забыла. Он улыбается в камеру, и в его глазах — такая гордость, такая любовь, что у меня перехватывает дыхание.       Я помню этот день.       Это было после суда.       После того, как Анжи пыталась выставить его тираном. После того, как она требовала запретить ему видеться со мной. После того, как я сидела в зале заседаний, ничего не понимая, и смотрела, как отец сжимает кулаки, как его лицо становится каменным, как его голос дрожит, когда он говорит: «Я люблю свою дочь. Я никогда её не брошу».       Он не выиграл. Судья поверила Анжи. И в тот день, когда всё закончилось, он забрал меня на пол часа, купил мне мороженое, и мы пошли в парк рядом с судом. Кто-то сделал это фото. Наверное, прохожий, которого он попросил.       «Улыбайтесь», — сказал тот человек.       И мы улыбнулись.              Я смотрю на эту фотографию сейчас, спустя столько лет, и думаю: как же мы были счастливы. Как же я была маленькой. Как же я не знала, что впереди. Я ставлю рамку обратно на место. Аккуратно, чтобы не сдвинуть ни на миллиметр. Потому что это — его место. Его память. Его жизнь. Откидываюсь на спинку кресла. Кожа скрипит, подстраиваясь под мой вес. Кресло большое — отец выше меня, шире в плечах. Я теряюсь в нём, как в детстве терялась в его объятиях. Задираю голову, смотрю в потолок. Тяжело вздыхаю. В кабинете так тихо. Так пусто.       Отец толком не успел обжиться здесь. Стол, стул, компьютер, пара папок — вот и всё, что говорит о том, что это место принадлежит ему. Ни семейных фотографий на стенах, ни безделушек, ни личных вещей. Всё впереди. Или ничего. Я не знаю.       Поворачиваюсь на стуле к стеллажу за спиной.       Высокий, до самого потолка, из светлого дерева. Полки заставлены — но не книгами, как можно было бы ожидать. Коробки. Много коробок, подписанных разными датами: «2020», «2021», «январь-март 2022»… Я провожу пальцем по корешкам, читаю надписи. Архив. Документы, которые нельзя выбросить, но и не нужно держать под рукой.       Рядом — пара статуэток. Какие-то абстрактные фигуры из стекла, которые, наверное, подарили партнёры. Они выглядят дорого, но бездушно. Как и многое в этом кабинете.       И кипа бумаг. Несколько папок, просто сложенных на полке, не убранных в коробки. Я смотрю на них, и что-то внутри меня шевелится. Любопытство. Или тревога. Или то и другое вместе.       Встаю. Подхожу ближе.       На средней полке, между стопкой каких-то отчётов и статуэткой, стоит небольшая коробка. Не картонная, как остальные, а пластиковая, прозрачная. Внутри — конверты. Много конвертов. Письма. Я смотрю на них и понимаю: это не деловая переписка. Конверты разные — белые, кремовые, один даже светло-голубой. На некоторых — марки, на других — только адрес, написанный от руки.       — Наверное, это не правильно, — говорю я вслух.              Голос звучит глухо в пустом кабинете. Эхо отражается от стен, будто кто-то надо мной смеётся. Правильно. Не правильно. Но я всё равно беру конверты в руки.       Пару — из офиса в Вашингтоне. Официальный бланк, сухой канцелярский язык. Что-то о совместных проектах, о сроках, о необходимости подписать документы. Ничего личного. Ещё парочка конвертов — от какого-то клиента. Благодарность за сотрудничество, пара тёплых слов о профессионализме отца. Я откладываю его в сторону. Несколько счётов на оплату. И чеки, чеки, чеки. Всё это так скучно, так обыденно, так… не о том.       И вдруг — письмо из клиники.       Я узнаю этот конверт. Логотип Northwestern Memorial, тот самый, где отец лежал после аварии. Адрес, печать, дата — начало апреля. На конверте пометка: «Результаты обследования. Лично в руки».       Сердце пропускает удар. Письмо уже открыто. Клапан надорван, конверт не заклеен. Отец читал его. Знал, что внутри.       — Он ведь уже открыт, — шепчу я, оправдываясь перед собой. — Значит, можно посмотреть.       Я достаю бумаги. Результаты анализов. МРТ. КТ. Всё то, что я видела в больнице, всё то, что врачи объясняли мне на языке, который я понимала лишь наполовину. Анализы крови, показатели воспаления, уровень лейкоцитов.       И неожиданно — результат ЭКГ.       Я смотрю на него и не понимаю. «Снижение вольтажа (амплитуды) зубцов». Что это значит? Я не кардиолог. Я даже не медик. Я просто дочь, которая пытается разобраться в том, что происходит с её отцом.       Дальше — рентген грудной клетки. «Небольшое уплотнение». Я подношу снимок к свету, поворачиваю его так и эдак. На серо-белом фоне — силуэт грудной клетки, рёбра, позвоночник. И сердце. Оно выглядит… не так, как должно? Мне кажется, оно слегка расширено. Или мне просто кажется?       Я смотрю на бумаги, на снимок, на конверт, из которого всё это выпало. В голове шум. Мысли путаются.       Неужели он знал? Неужели папа знал, что с ним что-то не так? Что сердце работает хуже, чем нужно? Что это уплотнение — то самое, которое позже превратилось в жидкость, которая чуть не убила его?       Почему врач ничего не сказал? Я говорила с ним — после аварии, когда отца выписывали, когда мы обсуждали план реабилитации. Он сказал: «Всё в порядке, динамика положительная, организм восстанавливается». Ни слова о сердце. Ни слова о рисках.       Я сжимаю бумаги в руках. Края мнутся, пальцы дрожат. Отец знал. И молчал. Зачем?       Дверь распахивается с грохотом. Я вздрагиваю так сильно, что бумаги летят на пол. Листы разлетаются в разные стороны, снимок падает к ногам входящего. Моё сердце, и так колотившееся где-то в горле, подпрыгивает и замирает на секунду.       — Ох, прости! — голос звонкий, испуганный. — Я думала, тут Стивен.       Я оборачиваюсь. На пороге — она. Та самая девушка. Со дня рождения Остина. Стоит, приоткрыв дверь, и смотрит на меня широко раскрытыми глазами.       Я узнаю её сразу. Хотя видела всего пару раз, этого хватило, чтобы запомнить. Трудно забыть ту, кто была рядом со Стивом в тот вечер. Кто стояла в дверях, пока он помогал ей снять пальто. Кто сидела с ним в машине, когда они уезжали вместе.       Она яркая. Слишком яркая для этого офиса, для этих серых стен, для этого строгого кабинета. Русые волосы, уложенные в лёгкие волны. Глаза — зелёные, как у кошки, с длинными ресницами. Губы накрашены помадой цвета спелой вишни. На ней — лёгкое платье в цветочек, не деловое, не официальное, а какое-то… летнее. Такое, в котором ходят на свидания или на бранчи с подругами. Тонкая фигура, но при этом всё при ней. Не тощая, не измождённая, а такая… правильная. Ухоженная. Легкий макияж, который только подчёркивает черты лица, не перегружая их. Блестящие глаза, в которых — жизнь, энергия, что-то такое, чего у меня не было уже давно. Я смотрю на неё и чувствую себя… серой. Блеклой. Мятой, как бумаги, которые только что рассыпались у моих ног.       — Ничего, — отвечаю я. Голос звучит растерянно, будто я не спала неделю. Хотя, наверное, так и есть.       Она наклоняет голову, рассматривает меня. В её взгляде — любопытство. Не злое, не оценивающее. Просто… человеческое.       — А ты… — она задумывается на мгновение, будто подбирая имя. — Ария, правильно?       Я киваю.       — Да. Ария.       — А я Кристи, — улыбается она. Улыбка открытая, искренняя. Такая, которая располагает к себе.       — Приятно познакомиться, Кристи, — говорю я. И чувствую, как смущение заливает щёки.       Почему я смущаюсь? Я не должна. Она — никто. Просто сотрудница. Просто девушка, которая ищет Стива. Но внутри меня всё сжимается. Кристи. Та самая Кристи. Таинственная девушка, с которой был Стив. В тот вечер в «Black Hole Bar». В больнице, когда отца только привезли. И сейчас — здесь, в офисе. Она — часть его жизни. Той, в которую меня не пускают.       — Так, — Кристи словно выводит меня из ступора. Хлопает себя ладонью по лбу. — Не подскажешь, где Стивен? Я ищу его уже десять минут, а этот офис как лабиринт.       — Ах, да, прости, — я улыбаюсь, стараясь быть приветливой. — Его кабинет чуть дальше. Прямо по коридору и налево. Там табличка.       — Спасибо! — она уже собирается уходить, делает шаг назад, в коридор.       — Кристи, — я не знаю, зачем говорю это. Слова вылетают сами, без моего разрешения.       Она оборачивается.       — Да?       Я мнусь. Понимаю, что вопрос глупый. Неуместный. Но не могу остановиться.       — Вы со Стивеном… Вы…       Она смотрит на меня. В её глазах мелькает что-то — удивление или понимание, я не разбираю.       — Мы? — она улыбается. И в этой улыбке — что-то неоднозначное. То ли она знает, о чём я спрашиваю, то ли просто играет. — Мы старые друзья, Ария. Очень близкие.       Она делает паузу. И добавляет:       — Стивен — удивительный человек. Я восхищаюсь им. Тем, как он работает, как заботится о близких, как…       Она замолкает, будто говорит о чём-то личном, сокровенном.       — Он много для меня значит.       Я смотрю на неё и чувствую, как внутри закипает что-то горячее, тяжёлое. Ревность.       Она не сказала прямо, что они вместе. Не сказала, что между ними что-то есть. Но эти слова — «очень близкие», «восхищаюсь им», «много для меня значит» — они хуже любого признания. Они оставляют пространство для фантазий. Заставляют меня думать о том, что я не хочу думать.       Кристи — та, которую он выбрал.       Не я. Она.       Стив мог сказать что угодно в том сквере. «Скучал», «ты мне не безразлична», «я здесь». Но слова — это просто слова. А реальность — вот она, стоит на пороге кабинета отца, смотрит на меня своими зелёными глазами и улыбается.       Мне кажется, что все недавние разговоры со Стивом приобрели теперь другой смысл. А точнее, абсолютно потеряли его. Всё, что он говорил, всё, что я чувствовала, всё, на что надеялась — всё это рассыпалось в прах за одну минуту.       Потому что он выбрал не меня.       Он выбрал её.       Я злюсь. На себя. За то, что позволила себе слабость. За то, что открылась ему. За то, что поверила, что между нами ещё может быть что-то. За то, что впустила его в свою голову, в своё сердце, которое и так едва держится.       — Кристи, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спасибо.       Она кивает. Улыбается ещё раз — такую же яркую, открытую улыбку.       — Приятно было познакомиться, Ария.       — И мне, — отвечаю я.       Она уходит. Дверь закрывается.       Я остаюсь одна. Стою посреди кабинета, смотрю на бумаги, разбросанные по полу, и чувствую, как внутри меня что-то обрывается. Не с грохотом, не с треском — а тихо, почти незаметно. Как струна, которая лопается от перенапряжения.       Я опускаюсь на колени. Собираю листы. Один за другим. Сначала анализы, потом снимок, потом письма, чеки, конверты. Пальцы дрожат, бумага выскальзывает из рук, но я продолжаю. Не могу позволить себе развалиться. Не сейчас. Складываю всё в коробку. Ставлю на место. Аккуратно, ровно, как было.       Потом подхожу к столу, забираю свой ноутбук, папку с записями. Надеваю пиджак — тот самый, тёмно-синий, свободного кроя, который мне так нравился ещё час назад. Сейчас он кажется чужим. Ткань грубой. Пуговицы — лишними.       Я выхожу из кабинета. Закрываю дверь. Проверяю, заперто ли. И иду по коридору. Не оглядываясь. Не останавливаясь. Не попрощавшись ни с кем. В лифте я достаю телефон. Смотрю на экран, на иконку контактов. Нажимаю на имя Харлея. Трубку берёт почти сразу.       — Харли, — начинаю я и запинаюсь. Голос дрожит. — Ты…       Я замолкаю. Что я хочу сказать? Что мне плохо? Что я не знаю, куда идти? Что мне нужно, чтобы кто-то был рядом?       — Ты можешь приехать ко мне? — наконец выдыхаю я.       — Конечно, малышка, — в его голосе — усмешка. Довольная. Он не спрашивает, почему. Не уточняет, что случилось. Просто принимает. — Встретимся там.       — Хорошо, — говорю я.       И сбрасываю звонок.       Лифт останавливается на первом этаже. Двери разъезжаются, и я выхожу в холл. Люди снуют туда-сюда. Кто-то улыбается, кто-то говорит по телефону, кто-то пьёт кофе у стойки. Мир живёт своей жизнью, не замечая, что внутри меня только что что-то умерло.       Я иду к выходу. Стеклянные двери разъезжаются передо мной, впуская вечерний воздух.       Май. Чикаго. Мичиган-авеню. Всё как всегда. Кроме меня. Я останавливаюсь на тротуаре, смотрю на машины, на людей, на небо, которое постепенно темнеет, и думаю: что я делаю? Зачем я здесь? Кто я вообще такая? Стив выбрал не меня. Он выбрал Кристи. Имеет полное право. Мы не вместе уже два года. Я сама сказала: «Нам нужно время». Я сама отказывалась от него. Я сама строила стены.       Но почему так больно? Почему я чувствую себя преданной, хотя никто мне ничего не обещал? Я не имею права на эту боль. Не имею права на ревность. Не имею права злиться. Но я всё равно злюсь. На себя. На Стива. На эту Кристи, которая такая яркая, красивая, правильная. На отца, который ничего мне не сказал о своём сердце. На весь этот мир, который продолжает вращаться, не спрашивая, готова ли я к этому.       Я не готова.       Я никогда не была готова.       Но у меня нет выбора.              Я перехожу дорогу, ловлю такси и называю адрес. Делавэр-Плейс.       Он уже ждал меня у подъезда. Прислонился к стене, засунув руки в карманы своей неизменной чёрной толстовки. Свет фонаря падал на его лицо, выхватывая из темноты острые скулы, впалые щёки, эту вечную полуулыбку, которая сводила меня с ума. Увидев меня, он оттолкнулся от стены и сделал шаг навстречу.       — Привет, детка, — сказал он, и его голос — низкий, чуть хриплый — скользнул по коже, как тёплая вода. — Я даже скучал.       Он не ждал ответа. Просто обнял меня. Крепко, по-своему — так, что рёбра хрустнули, а воздух вышибло из лёгких. Я уткнулась носом в его плечо и почувствовала, как напряжение, которое копилось во мне весь день, начало понемногу отпускать. Не исчезать — нет. Просто… прятаться. Уступать место чему-то другому.       — Пошли домой, — сказала я. Слегка холодно. Слишком холодно для человека, который только что позволил себя обнять.       Но Харлей не обиделся. Он вообще редко обижался на мою холодность. Наверное, потому что знал, что под ней — кипяток.       Мы зашли в квартиру. Сэмми встретил нас радостным лаем, прыгая на задних лапах, виляя хвостом так, что, казалось, вот-вот оторвёт его. Я присела, потрепала его за ухом, поцеловала в чёрную макушку. Он был тёплым, живым, настоящим. Единственным, кто не задавал вопросов.       — Я сейчас, — бросила я Харлею и ушла в ванную.       Вода текла по пальцам — холодная, обжигающая. Я смотрела на свои руки, на татуировки, на кольцо, подаренное отцом, и думала о том, как сильно хочу снять с себя эту одежду. Этот пиджак, эти брюки, эту кожу.       Выйдя из ванной, я прошла в спальню. Харлей шёл за мной — я слышала его шаги, тяжёлые, уверенные, как у человека, который знает, что ему здесь рады. Он открыл шкаф, достал свою футболку — ту самую, серую, с потёртым воротом, которую я храню для него. Снял худи.       Я не хотела смотреть.       Но мой взгляд предательски скользнул по его спине — широкой, мускулистой, с татуировками, которые я знала наизусть. Дракон на левой лопатке. Цепь на правом предплечье. Какие-то символы на рёбрах, смысла которых он так и не объяснил. Он был прекрасен в своей грубой, животной красоте. И я ненавидела себя за то, что замечаю это.       Я быстро отвела глаза, стянула с себя официальную рубашку, натянула домашнюю футболку — старую, растянутую, с пятном от кофе на животе. В ней я чувствовала себя собой. Не «мисс Лэвис», не «дочь Ричарда», не «девушка, которая заменяет отца на работе». Просто Ария.       Харлей переоделся и встал у двери, наблюдая за мной. В его взгляде — не вопрос, не насмешка. Просто ожидание.       — Пойдём, — сказала я.       Мы прошли на кухню. Я открыла верхний шкафчик, достала виски. «Jameson». Мы пили его с Дагом после тяжёлых смен давольно часто. Пальцы привычно нашарили стаканы, лёд из морозилки, лайм из холодильника.       Харлей сел на стул, наблюдая за моими движениями. Я не смотрела на него. Сосредоточилась на процессе, как учил Даг: сначала лёд, потом виски, потом долька лайма, которую нужно слегка отжать, но не выжимать до конца. Маленькие ритуалы, которые делают жизнь выносимой.       — У тебя есть что-то с собой? — спросила я, ставя перед ним стакан.       — Обижаешь, — ухмыльнулся он.       — Отлично.       Я выпила свою порцию залпом. Виски обжёг горло, растекаясь по пищеводу горячей волной. Кислота лайма ударила в рецепторы, заставляя зажмуриться. На секунду — всего на секунду — стало легче.       Я налила ещё.       — Воу, воу, — Харлей рассмеялся, но в его голосе сквозила тревога. — Куда ты так разогналась?       Я не ответила.       — Что-то случилось? — спросил он.       Я поставила стакан на стол, провела пальцем по краю, собирая капли виски.       — Отец всё знал, — сказала я. Коротко. Сухо.       — Что? — он не понял.       — Он всё знал. Знал, что его сердце плохо работает. Я нашла результаты его обследования. Ещё после аварии. — я подняла на него глаза. — И он не сказал мне ни слова. Скорее всего, подговорил врача.       Харлей замолчал. Я видела, как он переваривает информацию, как его лицо меняется — от удивления к пониманию.       — Может, он не знал, что это серьёзно, — сказал он. Искал оправдание. Причину, по которой мой отец не был виноват.       — Не знаю, — я тяжело вздохнула. — Но сегодня…       Я замолчала. Достала сигарету из пачки — красный «Мальборо». Зажигалка щёлкнула, пламя лизнуло кончик. Я затянулась, не желая выходить на улицу, не желая соблюдать правила. Дым поплыл по кухне, смешиваясь с запахом виски и лайма.       — Сегодня он продиктовал мне важные вещи, — продолжила я. — Те, которые вряд ли говорят просто так. Банковские ячейки, коды от сейфов, где лежат документы… — я выдохнула дым. — Он готовится к смерти, Харли. А я ничего не могу с этим сделать.       — Ари… — Харлей взял мою свободную руку, сжал её. Его ладонь была тёплой и такой знакомой. — Уверен, он просто перестраховаться хотел. Не бери всё в голову.       — Но почему он не говорил ничего? — я повысила голос, сама не замечая этого. — Почему он молчал? Я не понимаю.       Гнев поднимался изнутри, горячий, липкий. Не на отца. На себя. На то, что я не заметила. Не спросила. Не настояла.       — Ты уже говорила с ним? — спросил Харлей.       — Нет, — я цокнула, раздражённая вопросом. — Я сразу из офиса позвонила тебе.       — Из офиса?       — Ага. Было совещание.       Он замолчал на секунду. Я видела, как его глаза сузились, как он что-то просчитывал в голове.       — Так… — он вздохнул, потёр переносицу. — И там что-то произошло? Помимо результатов?       — Нет, — фыркнула я.       — Не верю, — он усмехнулся. — Рассказывай.       — Туда припёрлась эта девка… — я осеклась, поняв, что сказала лишнее.       — Хм? — он приподнял бровь, требуя подробностей.       — Не важно, — я затянулась снова. Дым обжёг лёгкие.       — Я понял, — он кивнул. — Ты просто хотела отвлечься со мной?       Я смотрела на него. На его лицо — спокойное, чуть насмешливое, но в глазах — понимание. Он видел меня насквозь. Знал, что я использую его. Что прихожу, только когда мне больно. Что он для меня — как тот самый виски: средство забыться, но не вылечиться.       Я не ответила.       Харлей усмехнулся. Потянулся, забрал у меня сигарету, затянулся сам, выпустил дым колечком. Потом затушил её в пепельнице. Он встал, потянул меня за руку. Я не сопротивлялась. Позволила увести себя.       Он усадил меня к себе на колени. Моё тело, напряжённое, как сжатая пружина, сначала замерло, не зная, как реагировать. Но его руки — тёплые, уверенные — легли мне на талию, притягивая ближе. Его дыхание коснулось моей шеи.       Он взял моё лицо в ладони. Большие пальцы провели по скулам, по краям губ. Я смотрела в его глаза — карие, почти чёрные в полумраке кухни. В них плясали искры. Огонь, который мог согреть или сжечь.       Он поцеловал меня. Долго. Нежно. Собственнически. Его губы двигались медленно, изучая, пробуя на вкус. Виски, лайм, табак — всё это смешивалось, теряло границы, превращаясь в нечто новое, общее. Его пальцы скользнули в мои волосы, массируя затылок, и я выдохнула — тяжело, прерывисто.       — Полегчало? — он отстранился, но не убрал руки. Смотрел в мои глаза, ждал.       — Не знаю, — выдохнула я.       Это была правда. Я не знала. Боль никуда не делась — она просто затихла, свернулась где-то в глубине, как зверь, зализывающий раны. Но рядом с ним… рядом с ним дышать было легче.       Он усмехнулся. Довольный.       — Можем перейти на место поудобнее, — его голос стал ниже, почти шёпотом. — Я помогу тебе отвлечься поинтереснее, чем просто поцелуй.       В его глазах — искра. Та самая, опасная, которая всегда предвещала беду. Я покачала головой.       — Нет, Харли. Не сейчас.       Он не спросил, почему. Не обиделся. Просто кивнул.       — Как скажешь.       — Тогда могу предложить тебе пару разноцветных конфеток.       — Давай, — кивнула я.       Я пересаживаюсь обратно на стул. Наблюдаю, как Харлей достаёт из рюкзака свою коллекцию. Маленькие пакетики, разноцветные, как леденцы. Кристаллы, порошки, таблетки. Он раскладывает их на столе, как ювелир свои сокровища. Я смотрю на это богатство и чувствую пустоту.       — Травку, — говорю я. — Просто травку.       Харлей поднимает бровь.       — Серьёзно?       — Серьёзно.       Он кивает. Убирает остальное. Достаёт зип-пакет с зеленью, гриндер, бумагу. Я смотрю на его руки — ловкие, быстрые. Он скручивает косяк так же привычно, как я когда-то готовила заказы. На Тишина в кухне — только шорох бумаги и наше дыхание.       — Пойдём, — говорит он, зажигая кончик.       Мы вылезаем на пожарную лестницу. Весенний воздух ударяет в лицо, свежий, немного влажный. Город внизу шумит — далёкие гудки, музыка из открытых окон, чей-то смех. Звёзды на небе почти не видны — засветка слишком сильная. Но я всё равно смотрю на них. Харлей садится на холодный металл, притягивает меня к себе. Я оказываюсь у него на коленях, спиной к нему. Его руки обнимают меня за талию, подбородок упирается в моё плечо.       Он делает первую затяжку.       — Держи, — выдыхает дым мне в шею, протягивает косяк.       Я беру. Вдыхаю. Горячий дым наполняет лёгкие, оставляет на языке горьковатый привкус. Я задерживаю дыхание на секунду-другую, потом выпускаю. Дым тает в воздухе, уносится вверх, к звёздам, которых не видно. Медленно, очень медленно, напряжение начинает отпускать.       Не сразу. Сначала — только лёгкое головокружение, приятное, как после первого глотка виски. Потом — тяжесть в веках, расслабление в плечах, которое я не замечала, пока оно не пришло.       — Медленнее, — шепчет Харлей. Забирает косяк, делает свою затяжку. — Не торопись.       Я откидываюсь на него. Его грудь — твёрдая, горячая — служит опорой. Я чувствую, как бьётся его сердце. Ровно, спокойно. Не то что моё.       — Харли, — говорю я.       — М?       — Ты не боишься?       — Чего?       — Всего этого, — я делаю неопределённый жест рукой. — Жизни. Смерти. Будущего.       Он молчит. Затягивается. Выдыхает.       — Боюсь, — наконец говорит он. — Но не сейчас. Сейчас… сейчас я просто сижу здесь, с тобой. И мне хорошо.       — Ты всегда такой простой?       — Не всегда, — он усмехается. — Иногда я сложный. Но когда я с тобой, я не хочу быть сложным. Я хочу быть тем, кто делает тебе легче.       Я закрываю глаза.       — Ты делаешь, — шепчу я. — Делаешь.       Это правда. С Харлеем я не думаю. Я просто… есть. Не анализирую, не прокручиваю в голове сотню вариантов, не боюсь сказать лишнее. Он принимает меня любой. Даже когда я злая. Даже когда я ломаюсь. Даже когда я использую его.       Особенно когда я использую его. Он знает это, наверное. Чувствует. И ему, кажется, всё равно. Потому что каждый раз, когда я прихожу к нему, он получает то, что хочет. Не любовь — нет. Власть. Надо мной. Над моими слабостями. Над моими срывами. Он привязывает меня к себе. Не словами — действиями. Тем, что всегда рядом. Тем, что не задаёт вопросов. Тем, что принимает мои правила и навязывает свои. Тихо, почти незаметно. Как дым, который проникает в лёгкие и остаётся там, даже когда ты уже не куришь.       Я знаю это. Но мне всё равно. Потому что сейчас — только сейчас — мне легче.       Косяк догорает. Харлей тушит его о перила, выбрасывает вниз. Смотрит на тлеющий огонёк, который падает и гаснет.       — У тебя есть ещё? — спрашиваю я.       — Есть, — он улыбается. — Но не торопись. Дай организму привыкнуть.       Я киваю. Мы сидим в тишине. Город внизу шумит — машины, люди, жизнь. Я смотрю на огни и думаю: как же хорошо, что есть это. Этот момент. Эта лестница. Эти руки, которые держат меня.       — Харли, — снова зову я.       — М?       — Зик знает про нас, — выдаю я как на лету.       Слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их обдумать. Но назад их не вернуть. Харлей замирает. Я чувствую, как напряглись его мышцы под моей спиной.       — Что? — он приподнимает бровь. В его голосе — удивление, но не паника.       — Он видел нас, — я запинаюсь, подбирая слова. — Когда я приехала к вам домой в ночь увольнения. И на следующее утро. Он… он зашёл в твою комнату. И видел нас. В твоей кровати.       Харлей молчит. Я чувствую, как его рука на моей талии сжимается чуть сильнее. Не больно, но ощутимо.       — И мы с ним говорили, — продолжаю я. — Я сказала, что это было случайно.       — Так и есть, — он усмехается. Коротко, безрадостно. — Это произошло случайно.       — Да, — киваю я. — И длится уже несколько месяцев…       Он не отвечает сразу. Только выдыхает — медленно, тяжело.       — Тебя это не устраивает? — спрашивает он.       — Пока меня это устраивает, — говорю я честно. — Но никто не должен был узнать.       — Да, я знаю, — соглашается он.       Я замолкаю. Воспоминания о том утре накатывают, как мутная волна.       Зик не скандалил. Не кричал. Не обвинял. Он просто смотрел на меня — и в этом взгляде было столько всего, что я не могла разобрать. Гнев, да. Но не только. Разочарование. Боль. Что-то ещё, чему я не знала названия.       Он слегка поворчал. Сказал: «Я рад, что сейчас ты хотя бы одета». Но я чувствовала и видела по его выражению лица, по его движениям — этот жуткий гнев. Он кипел внутри него, как лава, готовая выплеснуться. И честно, мне было даже страшно.       А потом оказалось, что он давно подозревал нас в этом. Мол, видел наши взгляды, то, что мы с тобой стали иначе общаться. И всё такое.       — Да, я представляю его реакцию, — Харлей тяжело вздыхает. Сжимает мою талию, прижимая меня к себе ближе. — Не хорошо это…       — Да, — соглашаюсь я.       Нам обоим не хорошо. Но мы оба знаем, что ничего не изменим.       — Нам нужно либо прекратить, — говорю я, — либо быть осторожнее.       — Я выбираю второй вариант, — он усмехается. В его голосе — знакомая, наглая уверенность. — Иначе с кем мне работать в клубах?       — Нужно быть…       — Да, да, — перебивает он. — Я знаю, малышка. Будем осторожнее.       — Ладно, — я вдыхаю полной грудью свежий воздух.       Холодный, майский, пахнущий бензином и весной. Он заполняет лёгкие, вытесняя остатки дыма. Голова немного кружится, но это приятное головокружение. То, которое говорит: ты жива. Ты ещё здесь.       — У меня завтра диплом, — говорю я.       — Сходить с тобой? — предлагает он.       Я мешкаюсь. Представляю его в университетских коридорах, среди профессоров в мантиях и родителей, которые будут снимать своих детей на телефоны. Он будет выглядеть чужим. Неуместным. Но, может, именно это мне и нужно? Кто-то, кто не вписывается в эту картинку идеального будущего, которое все ждут?       — Да, наверное, — говорю я. — Если ты сейчас сделаешь ещё один косяк, — добавляю, стараясь, чтобы голос звучал строго, — то я точно соглашусь.       — Я тебя услышал, — усмехается он.       И целует мою шею. Слегка кусает — так, что по коже бегут мурашки, а внутри всё переворачивается. Я выдыхаю. Вцепляюсь пальцами в его колено.       — Харли…       — М?       — Спасибо. Что ты есть.       Он молчит секунду. Потом говорит:       — Всегда, детка. Всегда.       Мы сидим на лестнице ещё немного. Он закуривает новую сигарету, протягивает мне. Я отказываюсь — голова и так приятно гудит. Он пожимает плечами и курит сам. Смотрю на его профиль. Освещённый тусклым светом из окна, он кажется высеченным из камня.. Он красивый. Но не так, как Стив — правильной, классической красотой. А по-другому. Опасной. Дикой. Как бездомная собака, которую приласкали один раз, и она больше не может без тебя. Он — моя темнота. Мой побег. Моя слабость. И я не могу от него отказаться. Не сейчас.       — Пойдём внутрь, — говорит он, тушит сигарету. — Холодает.       — Пойдём, — соглашаюсь я.       Мы залезаем обратно в квартиру. Сэмми уже спит на диване, свернувшись калачиком. Я прохожу мимо, глажу его по голове, иду на кухню. Харлей за мной.       — Я сделаю коктейль, — говорю я. — И заодно ещё один косяк. Для храбрости перед завтрашним днём.       — Я за, — он улыбается.       Пока я проделываю все эти барменский махинации, которым меня обучал сначала Мэтт, а потом и Даг, Харлей сидит за столом и смотрит на меня. В его взгляде — нежность. Та, которая появляется, только когда мы одни. Когда никто не видит.       — Ты волнуешься? — спрашивает он.       — Немного, — признаюсь я. — Диплом — это важно.       — Ты справишься, — он говорит это так уверенно, будто знает будущее. — Ты всегда справляешься.       — Не всегда, — качаю головой.       — Всегда, — повторяет он.       Я ставлю перед ним бокал. Он берёт её, делает глоток, морщится от яркого вкуса лайма.       — Ты когда-нибудь жалел, что связался со мной? — спрашиваю я.       Он смотрит на меня. Долго. Внимательно.       — Ни разу, — говорит он. — Ты — лучшее, что случилось со мной.       — Я — самая большая проблема, что случилась с тобой, — усмехаюсь я.       — Может, и так, — он пожимает плечами. — Но без проблем скучно.       Я сажусь напротив него. Беру свою чашку, грею ладони.       — Харли, — зову я. — Ты боишься, что однажды я исчезну?       Он замирает.       — Что ты имеешь в виду?       — Не знаю, — я опускаю взгляд. — Просто… иногда мне кажется, что я слишком много для тебя. Что я тебя использую. Что когда-нибудь ты это поймёшь и…       — И что? — перебивает он.       — И уйдёшь.       Он ставит стакан на стол. Встаёт, подходит ко мне, берёт моё лицо в ладони. Смотрит в глаза.       — Ария, — говорит он. Медленно, чётко, как будто читает молитву. — Я никуда не уйду. Даже если ты меня прогонишь. Даже если ты скажешь, что я тебе не нужен. Даже если ты найдёшь кого-то лучше.       — Лучше не бывает, — шепчу я, понимаю, что лгу и ему и пытаюсь убедить себя в этой лжи.       — Вот видишь, — он усмехается. — Тогда о чём разговор?       Он целует меня. Легко, почти невесомо, как будто боится сломать.       — У тебя завтра диплом, — говорит он. — Тебе нужно выспаться.       — Знаю, — вздыхаю я.       — Иди в душ, — он отстраняется. — Я пока приберусь.       — Ты? Приберёшься? — я не верю своим ушам. — Умею, между прочим, — он обиженно надувает губы. — Не только косяки крутить.       Я смеюсь. Впервые за весь день. По-настоящему, от души.       — Ладно, — говорю я. — Доверяю.       Я ухожу в ванную, оставляя его на кухне. Слышу звон посуды, шум воды. Он моет стаканы. Мой Харлей моет стаканы. Странно. Приятно. Правильно.       Я стою под душем, закрыв глаза. Горячая вода стекает по лицу, по плечам, по груди. Смывает усталость, страх, эту липкую тревогу, которая прилипла ко мне сегодня в офисе. Думаю о Кристи. О её яркой улыбке. О её словах: «Он много для меня значит». Пытаюсь убедить себя, что это ничего не значит. Что они просто друзья. Что Стив не сказал бы мне всё это в сквере, если бы между ними было что-то. Но не получается.       Ревность сидит во мне, как заноза. Глубокая, острая, гнойная. Я выключаю воду. Вытираюсь. Надеваю чистую футболку — ту, которую Харлей оставил мне в прошлый раз. Пахнет им.       Дымом и чем-то сладким.       Выхожу в гостиную. На столе — две чашки с чаем. Косяк, уже скрученный, лежит на пепельнице. Харлей сидит на диване, Сэмми устроился у него на коленях.       — Иди сюда, — он похлопывает по месту рядом с собой.       Я сажусь. Он обнимает меня, прижимает к себе.       — Всё будет хорошо, — говорит он. — Завтра ты сдашь диплом. Отец поправится. А всё остальное… остальное мы решим.       — Ты слишком в этом уверен, — шепчу я.       — Потому что я — оптимист, — он ухмыляется.       — Ты — наркоман, — поправляю я.       — И это тоже, — соглашается он.       Мы зажигаем косяк. Дым плывёт по комнате, медленно, как туман.       — Харлей, — говорю я.       — М?       — Ты ведь знаешь, что я тебя не люблю?       Он молчит. Секунду. Две.       — Знаю, — наконец говорит он. — Но это не важно.       — Почему?       — Потому что я люблю тебя достаточно за двоих.       Я закрываю глаза. Прижимаюсь к нему сильнее.       — Ты глупый, — шепчу я.       — Знаю, — он целует меня в макушку. — Но ты это не говори никому. А то репутация пострадает.       Я улыбаюсь. В темноте, которую никто не видит.       Мы лежим на диване. Я на его груди, он гладит меня по волосам. Сэмми спит в ногах. За окном — ночной Чикаго, который не спит никогда.       — Завтра я поеду с тобой, — говорит он. — В университет. Буду сидеть в первом ряду и аплодировать.       — Ты даже не знаешь, о чём мой диплом, — усмехаюсь я.       — Знаю, — он делает паузу. — О ресторанах. Или о чём-то таком.       — Маркетинговое исследование, — поправляю я.       — Вот-вот, — кивает он. — Я это и сказал.              Я смеюсь. И снова — искренне, легко, как будто не было сегодняшнего вечера. Как будто не было Кристи, писем, результатов ЭКГ.       — Ты — идиот, — говорю я.       — Твой идиот, — поправляет он.