Май\16\22\ПН

      Просыпаться в одной постели с Харлеем было слишком беспокойно. Это вошло в привычку совсем недавно, и каждый раз меня преследовало чувство, будто я хожу по тонкому льду. После того как Зик узнал наш секрет, я дала клятву — и ему, и самой себе, — что между нами всё кончено. Я обещала прекратить это безумие. Я дала слово. Я поклялась, что больше не позволю себе падать в эту яму, не позволю Харлею быть моим наркозом, моим побегом, моей слабостью.       Но вчера я вновь оказалась в его руках.       Мы слишком много разговаривали. В памяти всплывали обрывки ночного спора, и мне было совестно за свою грубость. Я сказала Харлею в лицо, что не чувствую к нему того, что должна была бы чувствовать. Наверное, я просто слишком запуталась в этом клубке из привязанности, страха и страсти. К тому же, он и сам не строил иллюзий. Харлей совершенно открыто говорил, что между нами просто игра. Все эти месяцы были для нас лишь возможностью сбежать от реальности и почувствовать хоть какое-то человеческое тепло.        Я не люблю его. Я знаю это. Я не чувствую к нему того, что чувствовала к Стиву. Той всепоглощающей, жгучей, безумной любви, которая сжигала меня изнутри. С Харлеем всё по-другому. С ним — пустота. Тёплая, обволакивающая, как вата. Он не вызывает у меня трепета. Не заставляет сердце биться чаще. Он просто... есть. И я цепляюсь за него, потому что боюсь остаться одна.       Но почему тогда мне так больно, когда он говорит, что между нами ничего нет? Почему внутри всё сжимается, когда он произносит «это просто игра»? Почему я чувствую себя преданной, хотя сама же твержу ему это каждый раз?       Я запуталась.       Я слишком запуталась в этих чувствах, чтобы признавать правду.       И всё же, несмотря на все обещания, я не сдержалась. Я снова прибежала к нему, как только почувствовала очередной укол боли, нанесенный Стивом и этой его Кристи. Глупо было надеяться, что я смогу вылечить одну рану, посыпая солью другую, но в тот момент Харлей был единственным моим лекарством.       Утром мы неспеша собрались. В воздухе висело странное оцепенение. Мы поехали в университет — сегодня был тот самый день, которого я ждала и боялась одновременно. Защита диплома.       Коридоры были полны студентов — кто-то нервно листал конспекты, кто-то обсуждал свои темы, кто-то просто стоял у стен, бледные, растерянные. Я узнала несколько лиц. Из того мира, в который я почти не вписалась. Мы никогда не были друзьями. Мы были просто людьми, которые учились в одном месте. И сейчас они смотрели на меня с любопытством — на девушку, которая всегда держалась отстранённо, которая не ходила на университетские вечеринки, которая не обсуждала сплетни. На девушку, которую привёз на защиту высокий парень в чёрной толстовке, с татуировками на руках и опасным блеском в глазах.       Харлей привлёк внимание. Он всегда привлекал внимание. Не потому, что был красивым — хотя и поэтому тоже. А потому, что в нём было что-то дикое, неподвластное правилам. Он не вписывался в этот стерильный мир академических коридоров и строгих профессоров. Он был чужим. Как и я.              Страха в моей голове было в разы больше, чем оказалось в реальности. Не могу сказать, что я метила в отличницы — я не защитилась на наивысший балл и, честно говоря, даже до среднего едва дотянула. Но, думаю, благодаря моему умению заговаривать зубы и «волшебным» таблеткам Харлея, которые помогли унять дрожь в руках, я кое-как вывезла эту задачу.       Защита тянулась мучительно долго. С восьми утра до десяти я просто сидела в коридоре, ожидая своей очереди. Нервы были на пределе, я то и дело проверяла листы в папке. Харлей всё это время был рядом. Он пытался меня успокоить, шутил, отвлекал, и, надо признать, у него это отлично получалось. Его присутствие создавало вокруг меня невидимый кокон, через который не пробивалась университетская суета.       В 10:15 меня, наконец, вызвали в большую аудиторию. Перед целым педагогическим составом я чувствовала себя как на расстреле, но, сделав глубокий вдох, начала говорить. Я изо всех сил пыталась наговорить больше, чем на самом деле написала в работе. И неплохо получалось.       Опыт работы в фирме отца неожиданно стал моим главным козырем. У меня появились именно те практические знания, которые не вычитаешь в учебниках. Я уверенно отвечала на вопросы, вплетая в теорию примеры из реального бизнеса, и упомянула об этом в отчете о практике, чем явно поразила преподавателей. Даже работа в таверне принесла свои плоды — я научилась находить подход к самым разным людям, даже если эти люди — суровые профессора в мантиях.       Когда я вышла из аудитории, двери за моей спиной закрылись, и я, наконец, смогла выдохнуть. Харлей ждал меня в холле. Он стоял у окна, прислонившись к подоконнику, и смотрел на улицу. Увидев меня, улыбнулся.       — Ну?       — 88%, — сказала я.       — Я же говорил, — он обнял меня. — Ты справилась.       — Да, — я выдохнула. — Справилась.       Гордая оценка в 88%. Для кого-то это было просто «удовлетворительно», но для меня это означало победу. Мне выдадут диплом. Я сделала это. Я выполнила то единственное, что ещё связывало меня с прежней, «правильной» жизнью и ожиданиями отца.       — Сам диплом я смогу забрать только через месяц, — сообщаю я Харлею, когда мы выходим в коридор, дальше от аудиторий. — И ура, я больше не вернусь в это место.       — Да уж, — смеётся Харлей, засовывая руки в карманы джинс. — Как хорошо, что меня это обошло стороной.       — И ты не жалеешь о том, что не учился в колледже или типа того? — спрашиваю я, искоса поглядывая на него.       — Не-а, — протягивает он, и в его голосе — ни капли сомнения. — Ты можешь представить меня таким зубрилой?       — Определённо нет, — хихикаю я, представляя его с учебником в руках. Картинка не складывается совсем.       — Пойдём отсюда, — говорю я, оглядываясь по сторонам. — Иначе мои бывшие однокурсницы захлебнутся слюной.       — А что, ревнуешь? — ухмыляется он, и в его глазах загораются те самые опасные искорки.       — Ни капли, дурачок, — я стучу кулачком ему в плечо в шутку. — Просто не хочу, чтобы они думали, что я привела с собой цирк.       — Обижаешь, — он прижимает руку к груди, изображая оскорблённую невинность. — Я — не цирк. Я — аттракцион.              Мы идём к выходу, спускаемся на первый этаж. Студенты снуют туда-сюда — кто-то радуется своим успехам, кто-то звонит по телефону, чтобы порадовать родителей. В воздухе витает странная смесь облегчения, усталости и лёгкой эйфории. Для многих этот день — финишная черта. Для меня — тоже, наверное. Но почему-то я не чувствую того восторга, который читаю на чужих лицах.       — Так, — вдруг говорит Харлей, останавливаясь. — Сегодня вечером ты со мной?       Я смотрю на него. На его лицо — спокойное, чуть насмешливое, но в глазах — ожидание. Он не давит. Не требует. Просто спрашивает.       — Ну, раз я больше не работаю в таверне, а деньги лишними не будут, то конечно, — отвечаю я.       — Ну и отлично, — довольно улыбается он и подхватывает меня за руку, сцепляя наши ладони в замок.       Я не сопротивляюсь. Позволяю его пальцам переплестись с моими. Его ладонь — тёплая, чуть шершавая.              Мы выходим из здания. Солнце светит ярко, почти по-летнему. Воздух — тёплый, со слабым ветерком, который шевелит волосы. Вокруг — куча народу. Студенты, преподаватели, родители с цветами. Кто-то обнимается, кто-то плачет, кто-то просто стоит и смотрит в небо с выражением, которое я не могу описать. Облегчение. Счастье. Пустота. Всё вместе.       И вдруг из этой толпы я слышу знакомый, звонкий голос:       — Али-и-ия!       Детский. Искренний. Громкий.       Лукас.       Я тут же выцепляю свою руку из хватки Харлея — слишком резко, слишком поспешно — и начинаю искать глазами источник крика. Харлей не говорит ни слова. Не спрашивает, почему я отдёрнула руку. Просто молча стоит рядом, засунув руки в карманы.       — Ария! — снова кричит Лукас, и наконец я вижу его.       Он бежит ко мне, расталкивая локтями взрослых, которые даже не обращают на него внимания. За ним — Мэгги. Она машет мне рукой, улыбается, ускоряет шаг.       — Привет! — улыбаюсь я, ускоряя шаг навстречу к ним.       Лукас врезается в меня, как маленький ураган. Его руки обхватывают мои ноги, он прижимается щекой к моему бедру и смотрит снизу-вверх своими огромными зелёными глазами.       — Ты здесь! — радостно вопит он.       — Я здесь, — смеюсь я, опускаясь на корточки, чтобы обнять его по-настоящему. — А ты что тут делаешь?       — Мы приехали тебя поздравить! — он светится, как новогодняя ёлка.       — Привет, Ри, — Мэгги наконец подходит, и я выпрямляюсь, чтобы обнять её. Её объятия — тёплые, привычные, пахнущие ванилью и чем-то домашним.       — Привет, Мэгс, — я сжимаю её крепче, чувствуя, как напряжение, которое я носила в себе весь день, понемногу отпускает.              Она отстраняется первой, смотрит на меня, улыбается. Потом переводит взгляд на Харлея, который стоит в паре метров, прислонившись к перилам.       — О, привет, Харлей.       — Привет, — здоровается он. Коротко, без лишних эмоций.              Лукас тут же подбегает к нему. Маленький, шустрый, неутомимый.       — Здарова, друг! — смеётся малыш, протягивая руку для рукопожатия.       — Ну, привет, хулиган, — Харлей садится на корточки и со всей серьёзностью пожимает его маленькую ладошку. — Как дела?       — Отлично! — Лукас сияет. — А у тебя?       — Тоже отлично, — Харли выпрямляется, почесывая макушку. — Спасибо, что спросил.              Мэгги смотрит на эту сцену с лёгкой улыбкой. Потом переводит взгляд на меня.       — Не думала тебя тут встретить, — говорит она Харлею.       — Да, — Харли пожимает плечами. — Арии нужна была поддержка, и я был рядом. Поэтому я тут.              Его слова звучат просто, без пафоса. «Я был рядом». Так, будто это самое естественное дело в мире. Будто он не бросил свои дела, не поехал через весь город, не сидел в этих скучных коридорах два часа, потому что я попросила.       — Понятненько, — улыбается Мэгги. Я не могу понять, что скрывается за этой улыбкой. Любопытство? Понимание? И то, и другое?       — А вы тут как оказались? — спрашиваю я, чтобы сменить тему.       — Вообще я думала, мы приедем вовремя, но там такие жуткие пробки, — вздыхает Мэгги. — Я так боялась, что опоздаем.       — Ничего страшного, — я снова опускаюсь на корточки и обнимаю Лукаса. — Как ты, малыш?       — Я так соскучился! — лепечет он, зарываясь лицом в моё плечо.       — Ооу, — протягиваю я, чувствуя, как внутри всё сжимается от умиления. — Я тоже. Очень.       — Ладно, девочки и мальчик, — усмехается Харлей. — Я оставлю вас.       — Куда поедешь? — интересуюсь я, поднимаясь на ноги.       — Нужно домой, привести себя в порядок, помочь Тринадцатому, ну и подготовиться к вечеру, — перечисляет он, загибая пальцы.       — Хорошо, — улыбаюсь я.       — До вечера? — спрашивает он, и в его глазах — та самая вопросительная искра. Ничего лишнего. Только ожидание.       — Ага, — киваю я.       Он улыбается. Коротко, по-своему. И уходит.       В этот раз — без излишних любезностей. Без запретных жестов. Без поцелуев на глазах у толпы. Просто разворачивается и идёт к выходу с парковки, засунув руки в карманы. Его фигура становится всё меньше, пока не исчезает за поворотом. Я смотрю ему вслед и не знаю, что чувствую. Облегчение? Грусть? Пустоту?       — Сходим поесть? — спрашиваю я у Мэгги, чтобы отвлечься.       — Да, я с радостью, — она улыбается. — С утра маковой росинки во рту не было, всё бегала, собиралась.       — И я! — поддакивает Лукас, подпрыгивая на месте. — Я жутко голодный!       — И я жутко голодная, — смеюсь я.       — Не-е-е-ет, я жутко голодный! — повторяет он, и мы все трое заливаемся смехом.              Мы идём к выходу с территории университета. Мэгги берёт Лукаса за руку, я иду рядом. Солнце светит, ветер играет с волосами, и на секунду мне кажется, что всё хорошо.       — Ты как? — спрашивает Мэгги, когда мы сворачиваем на главную улицу.       — Нормально, — отвечаю я. — Устала. Но нормально.       — А как отец?       — Лучше. Врачи говорят, динамика хорошая.       — Это отлично, — она кивает. — Правда, отлично.       Мы замолкаем. Лукас тянет её к фургону с мороженым, но она мягко, но настойчиво уводит его дальше.       — А ты как? — спрашиваю я. — Как дела на работе? Хлоя ещё не довела тебя до ручки?       — О, — Мэгги вздыхает. — Не говори. Она теперь просто невыносима. После того как вы с Дагом ушли, она стала ещё злее. Айзек ходит за ней хвостом, записывает каждое наше движение. Я уже боюсь лишний раз вздохнуть.       — Может, тебе тоже стоит уйти? — предлагаю я.       — Не могу, — она качает головой. — Лукас. Счета. Сама знаешь.       Я знаю. Я слишком хорошо знаю.       — Держись, — говорю я, касаясь её плеча. — Если что — я здесь. Помогу, чем смогу.       — Спасибо, Ри, — она улыбается. — Ты настоящий друг.              Мы заходим в маленькую кофейню на углу, где мы сидели с Мэгги сотню раз. Заказываем кофе, сэндвичи, сок для Лукаса. Садимся у окна.       — Рассказывай, — говорит Мэгги, когда мы остаёмся одни. — Как прошла защита?       Я рассказываю. Про Кингсли, которая пыталась меня завалить. Про то, как я отвечала на вопросы. Про 88%, которые стали для меня спасением. Мэгги слушает, кивает, улыбается в нужных местах.       — Ты молодец, — говорит она, когда я заканчиваю. — Я горжусь тобой.       — Спасибо, — я делаю глоток кофе. — Сама не знаю, как вывезла.       — Ты сильная, Ари. Ты всегда была сильной.       — Не всегда, — качаю я головой.       — Всегда, — повторяет она, как заклинание.              Лукас тем временем уже доедает свой сэндвич и начинает ёрзать на стуле.       — Мам, можно я пойду посмотрю на машинки? — спрашивает он, кивая на окно.       — Иди, — разрешает Мэгги. — Но не выходи на улицу.              Он спрыгивает со стула и бежит к витрине, прижимаясь носом к стеклу. Мы смотрим на него. На его маленькую фигурку, на его непослушные волосы, на его радость от простых вещей.       — Как там твой таинственный мужчина? — спрашиваю я, возвращаясь к прерванному разговору.       Мэгги вздыхает.       — Никак. Я всё ещё не сказала ему про Лукаса.       — Мэгс...       — Знаю, знаю, — она перебивает меня. — Я трусиха. Но я боюсь, Ари. Боюсь, что когда он узнает, всё изменится.       — А если не изменится? — возражаю я. — Если он примет?       — Тогда это будет чудо, — она горько усмехается. — А в чудеса я не верю.       — Зря, — говорю я. — Иногда они случаются.       Она смотрит на меня. Долго. Внимательно.       — Ты сейчас о ком? О себе? О Стиве? — спрашивает она.       Я отвожу взгляд.       — Не знаю, — говорю я.              Мы сидим в кофейне уже, наверное, час. За окном давно перевалило за полдень, и заведение начинает потихоньку заполняться. Кто-то забегает на быстрый ланч, кто-то берёт кофе с собой, кто-то усаживается за столики с ноутбуками, погружаясь в рабочие дела. Обычная суета буднего дня, которая кажется мне сейчас почти чужой.              Лукас нетерпеливо бегает по кофейне — то подбегает к окну, рассматривая машины, то зависает у витрины с десертами, с таким видом, будто решает, какой из тортов украсть, пока никто не видит. Мэгги то и дело бросает на него взгляд, но не одёргивает — даёт немного свободы.              Я допиваю вторую чашку кофе и отставляю пустую кружку. Внутри — странное спокойствие. Не то чтобы умиротворение, нет. Скорее, онемение после бури. Как будто всё, что должно было случиться сегодня, уже случилось, и теперь можно просто… дышать.       — Ничего не хочешь рассказать? — вдруг спрашивает Мэгги, меняя тему.              Её голос звучит непринуждённо, но я чувствую в нём что-то другое. Настороженность. Она смотрит на меня не прямо, а как бы искоса, изучая моё лицо.       — О чём ты? — я стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё сжимается.       — Ари, — она делает паузу, подбирая слова, потом наклоняется чуть ближе и говорит тише, почти шёпотом, — скажи честно. Ты снова употребляешь?       — Что? — я вытаращиваю на неё глаза, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Нет, конечно.              Мой голос звучит слишком громко, слишком резко, и я сама это слышу. Мэгги не верит. Я вижу это по её глазам, по тому, как она чуть прищурилась, будто пытается разглядеть правду сквозь мою ложь.              Она молчит. Смотрит на меня вопросительно. И в этом молчании — больше вопросов, чем в любых словах.       — Ладно, — вздыхаю я, понимая, что от неё не отделаться. — Редко. Просто травка. Ничего больше.              Это почти правда. Почти. Но я не говорю ей о тех ночах, когда белый порошок рассыпается по зеркальцу на тумбочке у Харлея. Не говорю о кристаллах, которые обжигают носоглотку и дарят ложное чувство контроля. Она не должна этого знать. Не должна видеть меня такой.             — Вот как, — Мэгги выпрямляет спину. Её лицо становится серьёзным, почти строгим. — И часто?       — Не часто, — отвечаю я. — Всё под контролем. В эти моменты я под присмотром, так что не волнуйся.       — Под присмотром твоих торчков? — цокает она, и в её голосе появляется та самая нотка, от которой мне становится не по себе. Не злость. Разочарование.       — Мэгс… — вздыхаю я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Прекрати. Ты же знаешь, они не плохие люди.       — Не плохие, — кивает она, но в глазах — сомнение. — Но есть одно большое «но». Они, как и твой Мэтт, которого я, к сожалению, не застала, тесно связаны с этим миром.              При упоминании Мэтта у меня внутри всё обрывается. Она не знает его. Она не знает, каким он был. Как он заботился обо мне. Как он пытался оградить меня от всего этого дерьма, даже когда сам был по горло в нём.             — Ты не знала Мэтта, — фыркаю я, и голос мой звучит резче, чем я планировала. — Они не похожи на него.       — И что? — Мэгги не отступает. — Это всё слишком опасно, Ария. Ты сама это знаешь.       — Я знаю, — я закатываю глаза, чувствуя, как внутри нарастает усталость от этого разговора. — Это не происходит часто, так что не думай лишнего.       — Ты знаешь, я против всего этого, — говорит она, и в её голосе звучит такая искренняя боль, что мне становится стыдно.       — Зна-а-аю, — отвожу взгляд. Не могу смотреть на неё. Потому что если посмотрю — увижу там то, что не хочу видеть. Сожаление. Страх. Любовь, которую я предаю своей ложью.       — А этот Харлей? — снова начинает она, и я чувствую, как внутри меня всё сжимается. — Куда вы идёте вечером?       — На вечеринку. Отмечать защиту диплома, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно.       — Вдвоём? — она приподнимает бровь.       — Нет, — вру я, и ложь выходит убедительной. — Конечно, не вдвоём. Там будут и другие.              Это неправда. Мы идём вдвоём. Как всегда в последнее время. Вдвоём на тусовку, вдвоём в клуб, вдвоём домой. Но Мэгги не нужно это знать.             — И между вами только дружба? — спрашивает она. Её взгляд — тяжёлый, пронзительный — буквально буравит меня.       — Да, — киваю я, глядя ей прямо в глаза. Стараюсь, чтобы взгляд был честным. Уверенным.       Но внутри — пустота. И стыд. Потому что я вру. Вру подруге, которая была со мной в самые тёмные дни. Вру, хотя обещала себе больше не лгать тем, кто меня любит.              Об этом уже знает Зик. Его взгляд — тот самый, в кухне, когда он сказал: «Я рад, что сейчас ты хотя бы одета» — до сих пор стоит перед глазами. Я не хочу, чтобы и Мэгги узнала. Не хочу видеть осуждение в её глазах. Хотя оно и так уже присутствует, скрытое за вопросами, за этим её «ничего не хочешь рассказать?».       Она знает, думаю я. Или догадывается. Или просто чувствует, что что-то не так. Мэгги всегда была проницательной. Слишком. Она видит меня насквозь, даже когда я строю стены. И сейчас, глядя на неё, я понимаю: она знает больше, чем говорит. Просто ждёт, когда я сама признаюсь.             — Он тебе не пара, Ария, — спустя минуту молчания произносит она. Тихо, почти грустно.       — А кто мне пара? — не выдерживаю я. — Стив?              Слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их обдумать. В них — столько горечи, столько злости, что Мэгги на секунду замирает.       — Да, тот же Бернард был куда лучше, — твёрдо говорит она, не отводя взгляда.       — Ты не знаешь, что было между нами, — я начинаю злиться. Не на неё. На себя. На то, что она права. На то, что я не могу это признать.       — И что? — Мэгги не отступает. — Я видела зарождение того, что у вас было, и переживала вместе с тобой, когда вы расстались. Не вешай мне лапши на уши, я видела, какая ты была, когда это случилось. Я видела, что с тобой было.              Она говорит правду. И эта правда обжигает. Я помню те дни. Бесконечные дни, когда я не вставала с кровати. Когда не ела, не пила, не говорила. Когда Мэгги приносила мне еду и сидела рядом, молча, потому что не знала, какие слова могут помочь. Когда она вытирала мои слёзы и не задавала вопросов. Она была там. Она видела.       — Я знаю, Мэгс, — цокаю я, отводя взгляд к окну. За стеклом — люди, машины, жизнь. Внутри меня — пустота. — Между мной и Харлеем ничего нет. Но и со Стивеном ничего нет, — добавляю я твёрдо, почти зло.       — Откуда ты знаешь? — она смотрит на меня с вызовом. — Если бы между вами ничего не было, он бы не сидел с тобой в реанимации до утра.              Она права. Он был там. Он держал меня за руку. Он смотрел на меня так, будто я была единственным человеком в мире. Но это ничего не значит. Или значит? Я уже не разбираюс             — У него уже есть другая, — говорю я, и голос мой звучит глухо, будто я выплёвываю что-то горькое. — И видимо, та самая, о которой он так мечтал.       — Что? — Мэгги искренне удивляется. Я вижу, как её брови ползут вверх, как она подаётся чуть вперёд, будто не расслышала.       — Да, — усмехаюсь я, но усмешка выходит жалкой. — Она приходила вчера в офис и явно дала понять, что между ними всё серьёзно. Её зовут Кристи. Я запомнила это имя, хотя хотела забыть. Её улыбка, её голос, её слова: «Он много для меня значит». Они врезались в память, как осколки стекла.       — Прям так и сказала? — фыркает Мэгги.       — Можно и так сказать, — вздыхаю я, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. — Давай сменим тему. Я не хочу обсуждать мужиков.       — Ладно, — кивает она, и я вижу, как она сдерживается, чтобы не задать ещё тысячу вопросов. — Как скажешь.              Мы допиваем кофе и собираемся. Договорившись, что заедем к отцу в больницу, мы выходим на улицу. Лукас бежит вперёд, распевая какую-то песенку из мультика. Мэгги берёт меня под руку.       Дорога до больницы занимает минут двадцать. Лукас всю дорогу смотрит в окно, комментируя каждую машину, каждого прохожего, каждое дерево. Мэгги отвечает ему — терпеливо, с той мягкой улыбкой, которая появляется у неё только когда она говорит с сыном. Я смотрю на них и думаю о том, как сильно мне не хватало этой простоты. Этой жизни, где нет наркотиков, нет тайн, нет вечного чувства вины. Просто мама и сын, которые едут в такси и обсуждают, почему у жирафа длинная шея. Но моя жизнь — не такая. И, наверное, уже никогда не будет.              Мы заходим в больницу. Лифт, коридор, знакомая дверь. Отца в палате нет — его увезли на процедуру. Медсестра говорит, что он вернётся через полчаса.       — Посидим? — предлагает Мэгги.       — Да, — киваю я.              Мы усаживаемся на пластиковые стулья у окна. Лукас тут же начинает исследовать палату — заглядывает в шкафчики, трогает пульт от кровати, крутится перед мониторами.       — Лукас, не трогай, — мягко останавливает его Мэгги.       — А что это? — спрашивает он, показывая на капельницу.       — Это помогает людям выздоравливать, — объясняю я.       — А дедушка Ричард скоро выздоровеет?       — Скоро, — улыбаюсь я. — Обязательно.              Мэгги смотрит на меня. В её глазах — вопрос.       — Что? — спрашиваю я.       — Ты хотела что-то рассказать, — говорит она. — В кофейне. Про отца.              Я вздыхаю. Достаю телефон, открываю фотографии, которые сделала вчера в офисе. Результаты обследования. Снимки. Анализы.       — Я нашла это вчера, — говорю я, протягивая ей телефон. — В кабинете отца. Он знал. Знал, что с его сердцем что-то не так. Ещё после аварии.              Мэгги берёт телефон, смотрит на экран. Её лицо меняется — сначала непонимание, потом удивление, потом шок.       — Что это значит? — спрашивает она тихо.       — Это значит, — говорю я, и голос мой дрожит, — что жидкость не появилась из ниоткуда. Были предпосылки. Он знал о них. И молчал.       — Но зачем? — Мэгги поднимает на меня глаза. — Зачем он скрывал?       — Не знаю, — я чувствую, как к горлу подступает комок. — Может, не хотел, чтобы я волновалась. Может, думал, что само пройдёт. Может, просто… не мог признаться, что он не всё контролирует.              Как и я. Я тоже не умею признаваться. Не умею говорить правду. Даже когда от этого зависит жизнь.             — Ари, — Мэгги берёт меня за руку. Её пальцы — тёплые, живые. — Это не твоя вина.       — А чья? — усмехаюсь я горько. — Его? Врачей? Судьбы? Какая разница. Главное — я могла бы настоять на обследовании. Могла бы спросить. Могла бы…       — Ты не могла знать, — перебивает она. — Никто не мог.       — Я должна была.       — Прекрати, — её голос становится твёрже. — Ты не виновата. Ты сделала всё, что могла. И даже больше.              Я молчу. Потому что не знаю, что ответить. Потому что внутри меня — такая огромная, тяжёлая пустота, что слова кажутся лишними.              Лукас подбегает ко мне, забирается на колени.       — Тётя Ария, не плачь, — говорит он, вытирая мои щёки своей маленькой ладошкой. — Всё будет хорошо.       Я даже не заметила, что плачу.       — Спасибо, герой, — шепчу я, обнимая его. — Ты прав. Всё будет хорошо.              Мэгги смотрит на меня. В её глазах — боль. Не за отца. За меня.       — Ты ему скажешь? — спрашивает она. — Что знаешь?       — Не знаю, — честно отвечаю я. — Наверное, да. Но не сейчас. Сейчас… сейчас он должен поправляться. Не хочу его расстраивать.       — Ты слишком много берёшь на себя, — тихо говорит она.       — А кто ещё? — я вытираю глаза, пытаюсь улыбнуться. — Кто-то же должен.              Мы сидим в тишине. Лукас рисует на листе бумаги, который нашёл на тумбочке. Мэгги смотрит в окно. Я смотрю на дверь, за которой должен появиться отец.              Она поворачивается ко мне. В её взгляде — вопрос, но не удивление.       — Ария, — зовёт она. — Ты не врёшь мне про этого чудика?       Я отвожу взгляд.       — Между нами ничего нет, — повторяю я, как заклинание. — Правда.       — Ари, — она вздыхает.       — Мэгс…       — Не надо, — она качает головой. — Я не осуждаю. Я просто… боюсь за тебя.       — Не нужно бояться, — говорю я, и внутри меня всё сжимается от стыда.              Потому что она права. Я вру. И себе, и ей, и всем вокруг. И чем дальше, тем сложнее остановиться.       — Они не плохие, — добавляю я тихо.       — Я знаю, — кивает она.                     Дверь открывается. Входит отец. Его везёт медбрат на кресле-каталке.       — Ари, — улыбается он, увидев меня. — Ты здесь.       — Я здесь, пап, — я встаю, подхожу к нему. — Как прошла процедура?       — Нормально, — он переводит взгляд на Мэгги и Лукаса. — О, у нас гости.       — Поздравляем с защитой диплома Ари, мистер Ричард, — улыбается Мэгги.       — Спасибо, дочка, — он кивает. — Я горжусь своей девочкой.              Я смотрю на него. На его бледное лицо. На тени под глазами. На трубки, которые всё ещё торчат из его груди. Он выглядит таким… хрупким. Не таким, каким я помню. Я должна сказать ему. Спросить, почему он молчал. Почему не доверял мне. Но я молчу.       — Пап, — говорю я вместо этого. — Ты голоден? Я принесла тебе домашний суп.       — С удовольствием, — улыбается он.              Я иду разогревать суп в комнату для персонала. Оборачиваюсь. Мэгги смотрит на меня. В её глазах — всё та же боль. И понимание. Она знает, что я не скажу. Она знает, что я буду молчать. Она знает меня лучше, чем я сама.              Мы просидели в больнице до семи вечера. После процедур отец выглядел уставшим, но довольным. Медбрат помог перебраться с кресла-каталки на кровать, и мы устроились поудобнее — я на своём привычном стуле, Мэгги на втором, который Кэтрин разрешила взять из коридора, Лукас на полу, прямо на больничном ковролине, разложив перед собой цветные карточки.       Кэтрин заглянула к нам около шести, как всегда с улыбкой и с чем-то в руках. Принесла нам всем свой фирменный пирог, мы предложили ей присоединиться к нам, но к сожалению, у неё ещё были дела.             — Кэтрин, вы наш ангел-хранитель, — улыбнулась Мэгги.       — Просто медсестра, которая любит баловать пациентов, — отмахнулась она и вышла, оставив нас.              Играть вчетвером в палате, где пахнет лекарствами и хлоркой, а за окном медленно темнеет чикагское небо — это было странно. Почти невозможно. Но в этой странности было что-то правильное. Что-то, что напоминало о том, что жизнь продолжается. Что даже здесь, среди белых стен и капельниц, можно смеяться.              Отец выбрал фишку — старый башмак, как в детстве. Я всегда брала собачку, и сейчас не изменила привычке. Мэгги взяла напёрсток, а Лукас, конечно же, потребовал паровозик. Мы раскладывали карточки, считали деньги, торговались за улицы. Отец, несмотря на слабость, включился в игру с таким азартом, что я на секунду забыла, где мы находимся.       — Покупаю Бродвей! — объявил он, когда его фишка остановилась на нужной клетке.       — Пап, у тебя уже нет денег, — засмеялась я.       — Есть, — он подмигнул. — Я просто их прячу.       — Это называется «жульничество», мистер Ричард, — улыбнулась Мэгги.       — Это называется «стратегическое планирование», — парировал он.              Лукас, который не до конца понимал правила, просто радостно кидал кубики и двигал свой паровозик куда попало. Мы не поправляли его. Пусть играет, как хочет. Главное — он был счастлив.              В какой-то момент, когда Мэгги отвлеклась на телефон, а Лукас увлечённо пересчитывал свои игрушечные деньги, я поймала взгляд отца. Он смотрел на меня. Тихо. Спокойно. С той самой теплотой, которую я помнила с детства.       — Ты сегодня молодец, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал.       — Спасибо, пап, — ответила я.       — Я горжусь тобой. Правда.       Он хотел что-то добавить, но в этот момент Лукас радостно закричал, что выиграл, и мы все переключились на него.       Я смотрела на них — на отца, который улыбался, на Мэгги, которая смеялась, на Лукаса, который прыгал от радости, — и думала о том, как сильно я хочу, чтобы этот момент длился вечно. Чтобы не было ночных клубов, наркотиков, тайн, лжи. Чтобы была только эта палата, эта игра, этот смех. Но время не остановить.              Мэгги и Лукас уехали в семь. Лукас не хотел уходить — он устроил настоящую сцену, обхватив мои ноги и крича, что останется со мной и «дедушкой Ричардом» навсегда. Мэгги с трудом оторвала его, пообещав, что они приедут снова в среду. Он надул губы, но сдался, когда я поцеловала его в макушку и сказала, что он — мой главный герой.             — Пока, тётя Ария! — крикнул он уже из коридора, и его голосок эхом разнёсся по больничному крылу.       — Пока, малыш, — ответила я, махая ему рукой.              Мэгги обернулась на пороге. В её взгляде было что-то такое, от чего у меня сжалось сердце. Не вопрос. Не упрёк. Просто — понимание. Такое глубокое, материнское почти, будто она видела меня насквозь и знала всё, что я пыталась скрыть.             — Напиши, как доберёшься, — сказала она.       — Обязательно, — кивнула я.              Она ушла. Дверь закрылась. И в палате стало тихо.              Я осталась с отцом.              Мы сидели в почти полной тишине, нарушаемой только писком мониторов и редкими шагами в коридоре. Я смотрела на свои руки, на татуировки, на кольцо, которое он подарил мне на день рождения. Он смотрел в окно, на темнеющее небо, на первые звёзды, которые едва проглядывали сквозь городскую засветку.       — Устала? — спросил он, не оборачиваясь.       — Немного, — ответила я.       — Ты сегодня много сделала. Защита, потом ко мне, потом ещё куда-то…       — Пап, — перебила я. — Я не устала. Правда.              Он повернулся ко мне. Улыбнулся. Той самой мягкой, чуть грустной улыбкой, которая появлялась у него, когда он хотел сказать что-то важное, но не знал, как начать.       — Посиди со мной ещё, — сказал он. — Немного.       — Конечно, пап. Я никуда не спешу.              Я соврала. Я спешила. Меня ждал Харлей, ждала ночь, ждал тот мир, в котором я пряталась от всего этого. Но сейчас, глядя на отца, на его бледное лицо, на его руки, которые лежали поверх одеяла такие беззащитные, я не могла уйти. Не могла оставить его одного.              Мы молчали. Это молчание было другим, не тем, тяжёлым и давящим, которое висело между нами после ссоры. Оно было тёплым, почти уютным. Как в детстве, когда я засыпала на диване, а он укрывал меня пледом и гладил по голове.       — Пап, — позвала я тихо. — Мне так жаль, что мы ругались.              Он помолчал. Потом накрыл мою руку своей.       — Мне тоже, Ари. Мне очень жаль.       — Я не хотела… — начала я, но он перебил.       — Я знаю. Я тоже не хотел. Но так получилось. Мы оба наговорили лишнего.       — Ты был прав в чём-то, — призналась я. — Наверное.       — И ты была права, — ответил он. — Я слишком сильно давил. Слишком боялся. Думал, что если буду контролировать каждый твой шаг, то смогу тебя защитить. А получилось наоборот.       — Я знаю, — я сжала его пальцы. — Но я понимаю, почему ты так делал.       — Понимаешь?       — Да. Потому что я бы делала то же самое. Если бы у меня был ребёнок. И если бы я боялась его потерять.              Он посмотрел на меня. Долго. Внимательно.       — Ты станешь хорошей мамой, — сказал он. — Когда-нибудь.              Я усмехнулась.       — Сначала нужно понять, как быть дочкой.       — Ты уже хорошая дочка, — он покачал головой. — Лучше, чем я заслуживаю.       — Не говори так, — я почувствовала, как к горлу подступает комок. — Ты лучший отец, которого я могла бы желать.              Он улыбнулся. Грустно. Тепло.       — Давай не будем ссориться больше, — предложил он.       — Давай, — согласилась я.       Это было похоже на перемирие. Хрупкое, неофициальное, но такое важное. Мы не подписывали мирных договоров, не давали торжественных обещаний. Мы просто сидели рядом, держались за руки и слушали, как за окном шумит Чикаго.              Я смотрела на отца и думала о том, как сильно я его люблю. Как сильно боялась потерять. И как мало времени мы проводили вместе по-настоящему — без ссор, без обид, без этой вечной гонки, в которой мы оба забывали, что главное — не работа, не учёба, не долги, а просто — быть рядом.       — Ты поправишься.       — Поправлюсь, — кивнул он.       — И мы ещё много раз сыграем в Монополию.       — Обязательно. И я выиграю.       — Не дождёшься, — усмехнулась я.       Он засмеялся. Тихо, чтобы не потревожить трубки, которые всё ещё торчали из его груди. Но в этом смехе было что-то живое, настоящее. То, что я боялась потерять навсегда.              Мы проговорили ещё около получаса. О всякой ерунде — о погоде, о новостях, о том, как Лукас разрисовал стену в коридоре фломастером, пока Мэгги отвлеклась на телефон. Отец смеялся, я улыбалась, и в какой-то момент мне показалось, что мы вернулись в то время, когда я была маленькой, а он — сильным и здоровым.              Я посмотрела на часы. Без пятнадцати восемь.       — Мне пора, пап, — сказала я, хотя внутри всё сопротивлялось.       — Знаю, — он кивнул. — Езжай.              Я встала, наклонилась и поцеловала его в лоб. Его кожа была тёплой, чуть влажной, пахла лекарствами и чем-то родным.       — Я завтра приду, — пообещала я.       — Я буду ждать.       — Спи спокойно.       — И ты, дочка.              Я взяла сумку, поправила волосы и вышла в коридор. Оглянулась. Он смотрел на меня. Улыбался. Я улыбнулась в ответ. Дверь закрылась.              Я шла по коридору, и внутри меня было странное чувство. Не грусть. Не облегчение. Что-то среднее. Как будто я сделала что-то важное, но не знала, что именно. В лифте я достала телефон. Сообщение от Харлея:       «Я уже на месте. Жду тебя».       Я не ответила. Просто убрала телефон в карман.              На улице было прохладно. Майский ветер шевелил волосы, и я на секунду закрыла глаза, вдыхая запах весны, бензина и свободы. Свободы. Странное слово.              Такси остановилось у неприметного здания на Франклин-стрит. Я расплатилась, вышла на тротуар и подняла голову. Deja Vu Showgirls. Неоновая вывеска мигала розовым и синим, привлекая внимание, но не кричала о себе на весь квартал. Здание выглядело старше, чем я ожидала — кирпичные стены, тёмные окна, никаких намёков на то, что происходит внутри. Только тяжёлая металлическая дверь и двое вышибал в чёрном у входа.              Харлей стоял у стены, прислонившись плечом к кирпичной кладке. В его неизменной чёрной толстовке, с капюшоном, накинутым на голову, он выглядел почти незаметным в вечерних сумерках. Почти — если бы не его глаза, которые блестели в свете уличного фонаря, когда он заметил меня.       — Прости, что опоздала! — кричу я, идя очень быстрым шагом к нему навстречу. Кроссовки стучат по асфальту, и этот звук — громкий, резкий — отдаётся в ушах.       — Ничего, — усмехается он, отталкиваясь от стены. — Я только пришёл.       — Много сегодня? — интересуюсь я, пока мы идём ко входу. Говорю тише, чтобы вышибалы не услышали. Не то чтобы им было до нас дело, но привычка есть привычка.       — О да, ещё бы, — ехидничает он, понижая голос до шёпота. — Я взял двойную партию.              Я останавливаюсь на секунду. Смотрю на него.       — Думаешь, мы справимся?       — А почему и нет? — он пожимает плечами, и в его глазах — та самая наглая уверенность, которая всегда меня одновременно бесила и успокаивала.       — Ну-у-у… — тяну я, косясь на вход. — Мы тут никогда не были. Не знаем, как тут с народом.       — Да всё нормально, — Харлей приобнимает меня за плечи, притягивая ближе. Его рука — тяжёлая, тёплая — лежит уверенно, по-хозяйски. — Я всегда с тобой. Если устанешь — просто скажи.       — Ладно, — фыркаю я, стараясь не показывать, как мне приятно это «я всегда с тобой». — Кто ещё устанет, — я щекочу его в бок.       — Эй! — он смеётся, дёргается, пытаясь перехватить мою руку. — Не честно! Это физическое насилие!       — Зато весело, — подстрекаю я, отступая на шаг.       Он делает вид, что обиделся, но в глазах — смех.       — Ты у меня ещё получишь, Лэвис.       — Жду с нетерпением, Блейз, — парирую я, и мы оба заливаемся тихим, нервным смехом — тем самым, который бывает перед чем-то опасным и неизведанным.              Действительно, в этом клубе мы не были ни разу. Да и Харлей, по его словам, тут ещё не бывал. Обычно он работал в других местах — на северо-западе, в клубах поменьше, где народ попроще и проверка не такая строгая. Но здесь — центр. Почти центр. Клинтон и Западная Полк-стрит. По сути, это центральная улица, но, оглядываясь по сторонам, так и не скажешь. Здание окружено другими — такими же старыми, кирпичными, с облупившейся краской и решётками на окнах. Район не выглядит опасным, но и благополучным его не назовёшь. Скорее, рабочим, куда приезжают вечером, а утром уезжают, не оглядываясь. Вышибала на входе кивает Харлею — они знакомы, кажется, или просто узнают своего. Меня пропускают без вопросов.              Мы заходим в клуб.       Первое, что я чувствую — запах. Тяжёлый, густой, смесь алкоголя, дешёвого парфюма, пота и чего-то сладковатого, похожего на кальянный дым. Этот запах окутывает с головой, заполняет лёгкие, и через секунду я уже не помню, как пахнет на улице.              Второе — звук. Музыка здесь не грохочет, как в тех клубах, куда мы ходили раньше. Она пульсирует — низкая, ритмичная, с тяжёлыми басами, которые отдаются в грудной клетке. Не оглушает, но заполняет пространство, не оставляя места для тишины.              Третье — свет. Полумрак, который рассекают лазеры — зелёные, синие, фиолетовые. Они скользят по стенам, по лицам, по коже, превращая всех в движущиеся тени. В центре зала — сцена, подсвеченная ярко-розовым. Там уже танцует девушка — тонкая, гибкая, в одних трусиках и блестящих туфлях на невероятных каблуках. Она двигается медленно, плавно, почти гипнотически.              Народу — куча. Хотя обычно в девять вечера всё только начинается, но здесь, видимо, это исключение. Зал заполнен почти полностью — за столиками, у барной стойки, у сцены. Люди — разные. Кто-то в костюмах, с галстуками — видимо, приехали с деловых встреч. Кто-то в джинсах и футболках — обычные парни, которые хотят расслабиться после работы. Есть и компании девушек — они сидят за отдельным столиком, смеются, пьют коктейли через соломинку и не смотрят на сцену.              Мы идём к бару.       Это наша первая остановка — всегда. В любом клубе, в любой тусовке. Сначала — бар. Нужно разогреться и расслабиться. Алкоголь снимает напряжение, делает движения свободнее, а мысли — менее острыми. Но не только для этого. Пока мы пьём, мы оцениваем обстановку. Рассматриваем народ, изучаем расположение охраны, камер, запасных выходов, слепых зон. Это как ритуал — без него нельзя начинать работу.              Барная стойка — длинная, деревянная, с потёртой поверхностью, на которой оставили следы тысячи локтей. За стойкой — бармен: мужчина лет сорока, с татуировками на руках и безразличным выражением лица. Он не улыбается, не здоровается, просто смотрит на нас и ждёт заказ.       — Два виски, — говорит Харлей, перекрикивая музыку. — Лёд не надо.              Бармен кивает. Через минуту перед нами появляются два стакана с янтарной жидкостью.       Харлей протягивает мне один.       — За удачу, — говорит он.       — За удачу, — повторяю я.              Мы выпиваем. Виски обжигает горло, растекается по пищеводу теплом. Я зажмуриваюсь на секунду, чувствуя, как алкоголь начинает своё медленное, приятное действие.              Теперь — работа. Я поворачиваюсь к залу, опираясь спиной о барную стойку. Мои глаза скользят по помещению, фиксируя детали.              Охрана. Трое. Один у входа — массивный, в чёрном костюме, с наушником в ухе. Второй — у сцены, прислонившись к сцене. Он выглядит расслабленным, но я знаю: стоит чему-то случиться — он окажется в центре событий за секунду. Третий — в дальнем углу, у запасного выхода. Там темно, но я замечаю его по силуэту.              Камеры. Четыре. Одна над входом — смотрит на дверь и часть зала. Вторая — над сценой, панорамная, охватывает почти всё помещение. Третья — у барной стойки, направлена прямо на нас. Четвёртая — в углу, у запасного выхода. Слепых зон мало — почти ничего не скрыто. Это неудобно.             — Плохо, — говорю я, наклоняясь к уху Харлея.       — Вижу, — кивает он, не поворачивая головы. — Но мы справимся.       — Туалеты?       — Там нет камер. Я проверил, когда заходил.       — Отлично.       — Ещё есть угол у колонок — слева от сцены. Там камера не достаёт.              Я киваю.       — Надо понаблюдать за народом, — говорю я. — Кто при деньгах, кто просто пришёл отдохнуть.       — Я уже присмотрел пару человек, — Харлей усмехается. — Тот, в синем, у сцены. Бросает купюры как сумасшедший.       — Заметила.       — И компания у стены — трое парней. Они уже на взводе, ищут, где разжиться.       — Поняла.              Мы заказываем по второму виски. Пьём медленнее — нужно сохранить ясную голову, но снять остатки напряжения.              Первые полтора часа мы просто веселимся и готовимся. Мы танцуем — не так, как на обычных тусовках, а вполсилы, чтобы не привлекать внимания. Харлей держит меня за руку, иногда притягивает ближе, шепчет что-то на ухо — не важное, просто чтобы создать видимость, что мы обычная пара, пришедшая отдохнуть. Мы пьём — коктейли, которые я заказываю только для вида. В них почти нет алкоголя, но выглядят они ярко и красиво. Харлей пьёт пиво — медленно, чтобы не опьянеть. Мы смеёмся — громко, искренне, как будто нам нет дела ни до чего на свете. Это часть маски. Чем естественнее мы выглядим, тем меньше подозрений. Но глаза мои работают. Я изучаю лица. Запоминаю, кто с кем, кто как одет, у кого быстрые, нервные движения, а кто — расслаблен и просто наслаждается вечером.              Компания у стены — трое парней, в дешёвых джинсах и кожаных куртках. Они уже явно на взводе — слишком громко смеются, слишком часто оглядываются. Один из них постоянно трогает карман куртки — там что-то есть. Деньги? Телефон? Или то, что мы ищем? Я не знаю, но они выглядят как те, кто ищет, где разжиться.       — Эти — не наши, — шепчу я Харлею, кивая в их сторону.       — Согласен, — он кивает. — С ними пусть кто-то другой работает.              Охрана скучает — я вижу по их лицам. Вечер только начался, и пока ничего не происходит. Камеры смотрят в зал, фиксируя каждое движение. Но есть и слепые зоны. Туалеты — да, там безопасно. Но слишком много народу ходит туда-сюда, можно привлечь внимание. Угол у колонок — лучше. Света там почти нет, и камера не достаёт. Я замечаю, как к этому углу уже пару раз отходили люди — перекинуться парой слов, передать что-то из рук в руки.             — Туда, — говорю я.       — Понял, — Харлей кивает. — Но не сразу. Пусть народ освоится.              Мы продолжаем веселиться. Я танцую — двигаюсь в такт музыке, чувствую, как ритм пульсирует в крови. Харлей рядом — его рука на моей талии, его дыхание на моей шее. Он что-то говорит, но из-за музыки я не слышу. Только чувствую вибрацию его голоса.              В какой-то момент он притягивает меня ближе, и наши лбы почти касаются.       — Ты готова? — спрашивает он.       — Всегда готова, — отвечаю я.       Мы допиваем свои напитки, ставим стаканы на стойку. И начинается настоящая работа.              Не сразу, не резко — плавно, как будто это была просто часть нашего вечера, закипела работа. Харлей всегда говорил: «Не торопись. Торопливость — это то, что выдают копы. Будь расслаблен, будь своим, и никто не посмотрит в твою сторону». Я помнила это правило. И старалась следовать ему.              Первый контакт случился через полчаса после того, как мы закончили разведку. Парень в синем — тот, что бросал деньги на сцену как сумасшедший — отошёл в сторону, к бару. Он был один. Его спутники остались у сцены, увлечённые танцовщицей, которая сменилась на более эффектную.              Харлей кивнул мне.       Я сделала вид, что иду за новым коктейлем, и случайно оказалась рядом с ним.       — Привет, — сказала я, улыбаясь той самой улыбкой, которая была не слишком вызывающей, но достаточно тёплой, чтобы расположить к себе. — Тяжёлый вечер?       Он посмотрел на меня. Мужчина лет сорока, с лёгкой небритостью и красными от алкоголя глазами. В его взгляде мелькнуло удивление, смешанное с интересом.       — Что-то вроде того, — ответил он. — Отмечаем сделку.       — Поздравляю, — я взяла свой коктейль, сделала маленький глоток. — Сделки — это хорошо.       — А ты? — спросил он. — Ты с кем?       — С другом, — я кивнула в сторону танц-пола — Отмечаем его день рождения.       — Весело, — он усмехнулся. — А я вот один. Компаньоны ушли к сцене.       — Не любите танцы?       — Люблю, — он посмотрел на меня. В его взгляде — непонимание, смешанное с лёгким опьянением. — Но мне нужно кое-что… другое.       Я сделала вид, что не поняла. Наклонила голову, улыбнулась.       — Другое — это что?       Он оглянулся. Проверил, кто рядом. Потом наклонился ближе.       — Слышал, здесь можно найти… кое-что, чтобы расслабиться.       Я сделала паузу. Посмотрела на него внимательно — не слишком долго, чтобы не вызвать подозрений, но достаточно, чтобы он понял: я не новичок.       — Может быть, — сказала я тихо. — А что именно вы ищете?       Он назвал сумму. Я кивнула.       — Подождите здесь. Я спрошу у друга.       Я отошла к Харлею, делая вид, что мы обсуждаем, заказать ли ещё один коктейль.       — Семь сотен, — шепнула я. — Сказал, что хочет расслабиться.       — Веди его к колонке, — ответил Харлей, не меняя выражения лица. — Я подойду через минуту.       Я вернулась к мужчине.       — У нас есть то, что вам нужно, — сказала я. — Но не здесь. Идите к музыке в углу. Мой друг подойдёт.       Он кивнул. Я видела, как его глаза блеснули — то ли от азарта, то ли от предвкушения. Он допил свой виски, поставил стакан на стойку и направился в указанное место.       Через две минуты Харлей подошёл к нему.       Я наблюдала со стороны, делая вид, что разговариваю по телефону. Харлей встал рядом с мужчиной, их плечи почти касались. Они обменялись парой фраз — я не слышала, что именно, но видела, как руки Харлея быстро, почти неуловимо, передали маленький пакетик. Как пальцы мужчины скользнули в карман, достали деньги, передали их так же незаметно.       Всё заняло не больше тридцати секунд.              Харлей отошёл, мужчина остался у колонны ещё на минуту — чтобы не привлекать внимания, — потом вернулся к бару, заказал ещё один виски.       — Первый, — сказал Харлей, когда мы снова встретились у барной стойки.       — Отлично, — ответила я.              Мы продолжили.       Второй покупатель нашёлся сам. Парень в кожаной куртке — один из тех троих, что сидели у стены, — подошёл к нам, когда мы танцевали. Он был молод, лет двадцати пяти, с быстрыми, нервными движениями и запахом дешёвого виски.       — Слышал, у вас есть товар, — сказал он, не представляясь.       — Не знаю, о чём ты, — ответил Харлей, делая вид, что не понимает.       — Да ладно, — парень усмехнулся. — Я видел, как вы работаете. Я не коп.       Харлей посмотрел на меня. Я едва заметно кивнула.       — Что нужно? — спросил он.       Парень назвал сумму — поменьше, чем первый. Харлей кивнул.       — Иди в туалет. Через две минуты. Я подойду.       Он ушёл. Я осталась с Харлеем.       — Этот — нервный, — сказала я.       — Да, — согласился он. — Но не опасный. Просто хочет быстрого кайфа.       — Ты уверен?       — Уверен.       Через две минуты Харлей пошёл в туалет. Я осталась у бара, заказала себе воду с лимоном — больше для вида, чем потому что хотела пить. Сердце билось быстрее обычного, но я старалась не показывать этого.       Харлей вернулся через пять минут.       — Всё, — сказал он. — Деньги взял.       —Хорошо, — кивнула я.              Мы танцевали ещё минут двадцать. Я чувствовала, как напряжение понемногу отпускает — алкоголь, музыка, его руки на моей талии делали своё дело. Но где-то глубоко внутри, под слоем расслабления, жила тревога. Маленькая, острая, как заноза.       Слишком легко, — думала я. — Слишком гладко.       Обычно так не бывало. Обычно были проблемы — кто-то передумывал, кто-то начинал торговаться, кто-то оказывался подставой. Но сегодня всё шло как по маслу. Мне это не нравилось.              Третий покупатель — женщина. Лет тридцати, в коротком платье и с дорогой сумкой через плечо. Она подошла к бару, когда я заказывала очередной коктейль.       — Ты работаешь? — спросила она прямо, без обиняков.       Я посмотрела на неё. В её глазах — усталость, смешанная с азартом.       — Работаю, — ответила я. — Но здесь — нет.       — Где?       — Иди к колонкам. Через пять минут. Я подойду.       Она кивнула и отошла.       Я нашла Харлея у сцены — он делал вид, что смотрит на танцовщицу.       — Ещё одна, — сказала я. — Женщина.       — Сколько?       — Не сказала. Но выглядит дорого.       — Понял. Я сам.       Он пошёл к колонне. Я осталась у сцены, наблюдая.       Женщина ждала. Харлей подошёл, они обменялись парой фраз. Потом она достала деньги — большую сумму, я заметила даже издалека, — передала их Харлею. Он что-то дал ей — маленький пакетик, который она быстро спрятала в сумку.       Всё заняло меньше минуты.       Харлей вернулся ко мне с довольным лицом.       — Тысяча, — сказал он. — Плюс чаевые.       — Это уже третий за час, — я чувствовала, как тревога внутри меня растёт. — Харли, это слишком много.       — Мы работаем хорошо, — он пожал плечами.       — Или нас подставляют.              Он посмотрел на меня. В его глазах — лёгкое раздражение.       — Ари, прекрати. Мы не первый раз работаем. Я знаю, что делаю.       — Я тоже знаю, — ответила я. — И поэтому говорю: что-то не так.              Он не ответил. Просто взял меня за руку и повёл в угол, где было темнее.       — Давай сделаем перерыв, — сказал он. — Выпьем. Посмотрим на танцы. Успокоимся.       — Я спокойна.       — Ты дрожишь, — он сжал мои пальцы. — Я чувствую.       Я посмотрела на свои руки. Они действительно слегка дрожали — не от страха, от напряжения.       — Ладно, — согласилась я. — Пятнадцать минут.       — Двадцать, — поправил он. — Нельзя работать без перерывов. Слишком опасно.       — Ты сам это говоришь?       — Я это всегда говорю. Просто ты не слушаешь.       Мы отошли к барной стойке, заказали по новому коктейлю. Я выбрала что-то яркое, с фруктами, чтобы не привлекать внимания. Харлей остался верен пиву. Мы стояли у стойки, прислонившись спиной к дереву, и смотрели на зал. Музыка всё так же пульсировала, свет менял цвета — синий, розовый, зелёный. Танцовщица на сцене сменилась — теперь это была брюнетка с длинными волосами и холодным, отстранённым взглядом.             — Смотри, — сказал Харлей, кивая в сторону входа. — Новые гости.              Я посмотрела. Трое мужчин, в строгих костюмах, с дорогими часами на запястьях. Они выглядели как бизнесмены, приехавшие расслабиться после тяжёлой недели. Но что-то в них было не так.       — Не нравятся мне они, — сказала я.       — Почему?       — Слишком трезвые. И слишком внимательные.       — Может, они просто ищут, где сесть.       — Может, — я сделала глоток коктейля. — Но я за ними понаблюдаю.       — Как хочешь, — он не спорил.              Мы простояли у бара ещё минут десять. Я пила, смотрела, слушала. Парни в костюмах сели за столик недалеко от сцены, заказали виски и начали о чём-то тихо разговаривать. Они не смеялись, не аплодировали танцовщице, не обменивались шутками. Просто сидели и смотрели. Слишком пристально. Слишком спокойно.             — Харли, — я взяла его за руку.       — Вижу, — ответил он. — Не нравятся.       — Может, уйдём?       — Нет, — он покачал головой. — Если уйдём сейчас, они поймут, что мы их заметили. Будем вести себя как обычно. Работаем, пьём, танцуем. Ничего не изменилось.       — А если они копы?       — Если копы — они уже знают, кто мы. Или не знают. Но если мы запаникуем, они точно узнают.              Я кивнула. Он был прав.       Мы допили, поставили стаканы на стойку, вернулись в зал. Харлей обнял меня за талию, и мы начали танцевать — медленно, почти лениво. Я чувствовала его руки, его тепло, его дыхание на своей шее. Это помогало. Не отключало тревогу, но делало её менее острой.       — Всё будет хорошо, — сказал он мне на ухо.       — Ты уверен?       — Нет, — он усмехнулся. — Но мы справимся. Мы всегда справлялись.       Я закрыла глаза и позволила музыке унести меня. Хотя бы на несколько минут.              Перерыв дал возможность слегка остыть и расслабиться. Я сделала несколько глубоких вдохов, допила свой коктейль — ярко-синюю сладкую гадость, которая почти не содержала алкоголя, — и почувствовала, как пульс постепенно замедляется. Музыка всё так же пульсировала в воздухе, свет менял цвета, тела двигались в полумраке. Всё шло своим чередом. Но почему-то я всё ещё была на «измене».       Мои глаза скользили по залу украдкой, как у зверька, который чувствует опасность, но не может понять, откуда она исходит. Я всматривалась в лица людей — слишком долго, слишком пристально, и каждый раз, когда кто-то направлялся в нашу сторону, внутри всё сжималось. Охрана. Трое мужчин в чёрном. Они стояли на своих местах, с виду расслабленные, но их глаза шарили по залу, фиксируя каждое движение. Я смотрела на них чаще, чем следовало. Один из них — тот, что у входа — бросил взгляд в мою сторону, и я быстро отвернулась, делая вид, что поправляю волосы.       Новые гости. Те трое в строгих костюмах. Они всё так же сидели за столиком у сцены, пили виски, о чём-то тихо переговаривались. Они не смеялись, не аплодировали танцовщице, не обменивались шутками с официантками. Просто сидели и смотрели. Слишком трезвые. Слишком внимательные.       Мне казалось, что сегодня всё слишком просто. Клиенты лились рекой, как будто кто-то открыл шлюзы. Харлей работал без остановки, переходя от одного к другому, и товар из его сумки улетал как горячие пирожки. Это радовало. Деньги — это хорошо. Деньги — это свобода, возможность не думать о счетах, о работе, о том, что будет завтра. Но это и пугало. Слишком гладко. Слишком быстро. Слишком много счастливых совпадений за один вечер.              Харлей был спокоен. Как всегда. Он двигался по залу с лёгкостью, будто танцевал, а не работал. Улыбался, шутил, обнимал меня за талию, когда мы пересекались у бара. В его глазах — ни капли тревоги, только уверенность и азарт.       Порой он слишком самоуверен. Это его сила и его проклятие. Он привык, что всё получается, привык, что удача на его стороне, привык, что из любой передряги можно выкрутиться. И это приводило его к ошибкам. Я видела это раньше — в других клубах, в других ситуациях. Он слишком доверял своему чутью, а чутьё иногда подводило.       Я стояла у барной стойки, потягивая коктейль, и наблюдала за ним из-под ресниц. Харлей танцевал где-то у колонок, возле диджея. Его фигура — высокая, заметная — мелькала в свете лазеров, и я видела, как к нему то и дело подходили люди. Каждый раз моё сердце замирало, но он быстро отпускал их, и они расходились в разные стороны. Я позволила себе расслабиться. Совсем чуть-чуть. На пару минут.       Я перестала всматриваться в лица, перестала считать камеры, перестала анализировать каждое движение охраны. Просто стояла у стойки, смотрела на танцпол и позволяла музыке заполнить голову.       Это была ошибка.       Я заметила его не сразу. Одного из тех троих. Он поднялся со стула, поправил пиджак — это движение показалось мне странным, но я не придала ему значения — и направился в сторону колонок.       В сторону Харлея.       Моё тело напряглось раньше, чем мозг успел осознать, что происходит. Я выпрямилась, пальцы сами собой сжались вокруг стакана. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, где-то в горле.       Я смотрела, как он подходит к Харлею. Как они обмениваются парой фраз — я не слышала, о чём, но видела, как Харлей улыбнулся своей обычной беззаботной улыбкой. Как он кивнул. Как они отошли чуть в сторону, к колонне, где было темнее.       Слишком долго.       Они болтали слишком долго. Я знала Харлея — его сделки длились секунд тридцать, ну, может, минуту. Не больше. А здесь прошло уже, наверное, две. Или три. Я потеряла счёт времени.       Я чувствовала, как дрожь пробегает по спине, как ладони становятся влажными, как в груди разрастается тяжёлый, холодный ком.       И вдруг мужчина отошёл. Развернулся и пошёл в сторону туалетов. А Харлей… Харлей посмотрел прямо на меня. И подал знак. Короткий кивок в сторону туалетов. И взгляд — тот самый, который я знала. Он был спокоен. Слишком спокоен. Но в его глазах — приказ. Иди. Жди.       Я выждала. Стакан поставила на стойку. Медленно, чтобы никто не заметил, как дрожат мои пальцы. Поправила волосы. Сделала вид, что ищу кого-то в зале. Потом — не спеша, почти лениво — направилась к туалетам.       Внутри было шумно. Девушки поправляли макияж, смеялись, обменивались сплетнями. Я прошла мимо них, не глядя, закрылась в кабинке и замерла.       Дыхание. Сердце. Тишина.       Через минуту дверь скрипнула. Я услышала его шаги — тяжёлые, уверенные. Он знал, где я.       — Что-то не так, — сказал Харлей, когда дверь кабинки открылась. Его голос — тихий, но спокойный. Слишком спокойный для человека, который только что понял, что что-то идёт не по плану.       Я фыркнула. Нервно. Почти истерично.       — Да ты гений, блять, — прошипела я. — Что не так?!       — Тихо, — он прижал палец к губам. — Не привлекай внимание.       — Харли, — я чувствовала, как голос дрожит, как внутри меня разливается липкий, холодный страх. — Что происходит?       — Ты видела, кто ко мне подошёл?       — Ага, — кивнула я. — Один из тех троих. В сером костюме. Кто это?       — Коп, — сказал он. Коротко. Без эмоций.       У меня перехватило дыхание.       — Что?!       — Не паникуй, — он взял меня за плечи, сжал — не больно, но ощутимо. — Я сказал — не паникуй.       — Как, блять, я не буду паниковать?! — я пыталась говорить шёпотом, но голос срывался. — Коп, Харли! Он что, взял тебя?       — Нет, — он покачал головой. — Пока нет. Но он что-то заподозрил. Слишком много вопросов задавал. Про товар, про людей, про то, откуда я знаю этих ребят.       — И что ты ему сказал?       — Что я просто отдыхаю. Что ничего не знаю. Что он обознался.       — И он поверил?       — Не знаю, — Харлей провёл рукой по лицу. — Но он ушёл.       — Вернётся? — у меня внутри всё оборвалось.       — Думаю, да, чтобы проверить. Чтобы убедиться. Не важно. Слушай, — он полез в карман толстовки, достал несколько маленьких пакетиков. — Я солью оставшееся. Оставлю только его заказ.       — Что? — я вытаращила на него глаза. — В смысле?       — Вот, — он сунул мне в руки три пакета. — Иди в туалет и смой это. В унитаз. Всё, до последней крупинки.       — Харли… — мой голос дрожал. Я чувствовала это, и он чувствовал. Но я не могла остановиться. Не могла спрятать этот страх, который разливался по телу как жидкий огонь. — А если… если они…       — Всё будет в порядке, — он перебил меня, наклонился и поцеловал. Быстро, почти грубо, но в этом поцелуе было столько уверенности, столько силы, что я на секунду поверила. — Не волнуйся. Просто иди в туалет и слей это всё. На всякий случай.       — На всякий случай, — повторила я, как заклинание.       — Да. На всякий случай.       Он ушёл.              Я осталась одна в кабинке. Руки дрожали. Я смотрела на маленькие пакетики в своей ладони и не могла заставить себя пошевелиться. Потом, сделав глубокий вдох, открыла крышку унитаза, разорвала один пакет, высыпала содержимое в воду. Белый порошок закружился, растворился, исчез. Второй. Третий.       Промыла пакеты, чтобы не осталось следов. Спрятала их в карман.       Мои глаза слезились. От страха, от напряжения, от этого чёртового запаха хлорки, который стоял в туалете. Тело обдало жаром, потом холодом, потом снова жаром. Я смотрела на свои руки — они тряслись так, что я едва могла застегнуть карман. Я закрыла глаза. Сделала несколько глубоких вдохов. Всё хорошо. Всё будет хорошо. Мы справимся — мы всегда справлялись.              Через несколько минут я наконец успокоилась достаточно, чтобы выйти. В зале всё было по-прежнему — музыка, свет, танцы. Как будто ничего не случилось. Люди смеялись, пили, обнимались, не зная, что где-то среди них ходят копы, готовые в любой момент надеть наручники.       Я вышла в центр зала. Нужно было слиться с толпой, стать своей, не привлекать внимания. Я двигалась медленно, почти бесцельно, изображая, что просто наслаждаюсь вечером. И искала глазами Харлея. Где он? Где? Я поворачивала голову туда-сюда, но в полумраке, среди десятков тел, не могла его разглядеть. И вдруг — увидела. Он стоял возле ди-джея. Снова с тем мужиком. В сером костюме. Моё сердце пропустило удар.       Я замерла на месте, вжавшись плечом в чью-то спину, и всматривалась в происходящее. Неизвестный стоял ко мне спиной, и я ничего не могла понять — только видела макушку Харлея, его лицо, которое было спокойным, почти безразличным.       Они о чём-то говорили. Я не слышала — музыка заглушала всё. Но видела, как Харлей кивал, как его губы двигались, как он что-то отвечал. А потом мужчина развернулся. Чуть боком. Его куртка — пиджак, дорогой, тёмно-серый — задралась на секунду, и я увидела кобуру. Чёрную, кожаную, пристёгнутую к ремню.       Но людей было слишком много. Кто-то прошёл мимо, заслонил обзор, и я не смогла разглядеть, есть ли оружие в кобуре. Пистолет? Тазер? Не важно. Кобура у штатского — это уже приговор.       Секунда.       Одна секунда, когда я стояла, вжавшись в чужую спину, и смотрела на Харлея, и пыталась понять, что делать.       А потом чужие руки схватили меня.       Сильные. Железные. Они скрутили мои руки за спиной так резко, что я вскрикнула — коротко, сдавленно, почти беззвучно. Боль вспыхнула в плечах, в запястьях, разбежалась по позвоночнику.       — Не дёргайся, — прорычал голос над ухом. Низкий, грубый, незнакомый. — Тихо.              Я попыталась вырваться. Бесполезно. Меня держали крепко — так, что кости хрустнули.       — Отпустите! — прошипела я, пытаясь повернуть голову, чтобы увидеть, кто меня схватил.       — Заткнись, — ответил он. И дёрнул меня за руки — так, что боль пронзила плечи, и я закусила губу, чтобы не закричать.       Я смотрела в сторону колонки. Туда, где только что был Харлей. Его там не было. Толпа. Люди. Музыка. Свет. А Харлея — нет.       — Пошли, — сказал тот, кто держал меня. — Не сопротивляйся, сука.       Меня поволокли к выходу. Я пыталась идти сама, но ноги не слушались — они дрожали, подкашивались, и я то и дело спотыкалась, наступая на чужие ноги, врезаясь в чьи-то плечи. Люди расступались перед нами — кто-то с удивлением, кто-то с испугом, кто-то с безразличием. Никто не вмешивался. Никто не спросил, что происходит.              На улице было холодно. Майский воздух ударил в лицо, выбивая остатки воздуха из лёгких. Я зажмурилась на секунду, пытаясь привыкнуть после полумрака клуба. Меня запихнули в машину. Чёрную, неприметную, с тонированными стёклами. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Я упала на сиденье, ударившись плечом о дверцу. Руки всё ещё болели, запястья горели — там, где меня держали. Я попыталась поднять голову, и увидела его.       Харлей.       Он сидел на заднем сиденье, пристёгнутый ремнём, с каменным лицом. Его глаза встретились с моими — спокойные, почти скучающие, будто он сидел в такси, а не в машине копа.       — Харли? — мой голос прозвучал тонко, испуганно, чужим. Я не узнала его.       — Не бойся, детка, — сказал он, и его голос был таким же ровным, таким же спокойным, как всегда. — Я с тобой. Всё нормально. Не бойся.       Но я ничего не понимала. Перед глазами всё плыло. Я часто моргала, пытаясь сфокусироваться, но картинка распадалась на куски — его лицо, чёрный салон, блики фар за окном, руки в наручниках у него на запястьях. Наручники. Я не заметила их сразу. Он в наручниках.       — Харли… — прошептала я. — Что…       — Молчи, — сказал кто-то спереди. Голос — холодный, властный. — Сейчас всё узнаешь.              Я смотрела на Харлея. Его силуэт расплывался, двоился, терял чёткость. Я моргала — раз, два, три — но он становился всё более размытым, как акварель на мокрой бумаге.       — Не бойся, — повторил он. Я слышала его голос, но он звучал всё тише, будто из-под воды. — Я с тобой. Всё будет…       Я не услышала, что будет. Темнота накрыла меня, мягкая, тёплая, беззвучная.       Я отключилась.              Я просыпаюсь от того, что голова раскалывается. Не сразу. Сначала только темнота — густая, липкая, как смола. Потом — звуки. Где-то далеко кто-то говорит, но слова не складываются в смысл. Потом — свет. Слишком яркий, слишком белый, он бьёт по глазам так, что боль пронизывает череп до самого затылка. Я жмурюсь. Отворачиваюсь. Но свет везде — он просачивается сквозь веки, заставляет глаза слезиться, а голову — раскалываться на части.       Мне понадобилось несколько минут, чтобы привыкнуть.       Я открываю глаза.       Небольшое помещение. Три стены — серые, облупившиеся, с какими-то надписями, которые я не могу разобрать. И одна решётка — от пола до потолка, металлическая, грубая, с редкими прутьями, за которые можно ухватиться пальцами.       Камера.       Я сижу на чём-то холодном и твёрдом. Опускаю взгляд — металлическая лавочка, привинченная к полу. Ни матраса, ни одеяла. Только голый металл, который холодит бёдра через тонкую ткань джинсов.       Я поднимаю голову. Осматриваюсь.       Коридор за решёткой. Серые стены, бетонный пол, тусклый свет ламп, которые висят под потолком и противно жужжат. Ни окон. Ни дверей, кроме той, что в конце коридора — тяжёлой, металлической, с маленьким окошком.       Полицейский участок.       Я не была здесь никогда раньше. Но я знала, как это выглядит — из фильмов, из новостей, из рассказов Мэтта, который слишком хорошо знал это место. И сейчас, оказавшись здесь, я поняла: реальность хуже любого кино.       Воздух спёртый, холодный, пахнет хлоркой, старой пылью и чем-то ещё — кислым, противным, от чего начинает мутить. Где-то за стеной кто-то кричит — неразборчиво, глухо, но в этом крике столько отчаяния, что у меня по спине бегут мурашки.       Я пытаюсь встать. Ноги не слушаютя — они затекли, онемели, будто я просидела в одной позе несколько часов. Я операюсь рукой о стену, чтобы не упасть, и медленно выпрямляюсь.       — Ари?       Голос. Знакомый. Тихий.       Я поворачиваю голову.       Харлей сидит на такой же металлической лавочке в противоположном углу. Его толстовка расстёгнута, волосы растрёпаны, на щеке — красное пятно, похожее на ссадину. Он выглядит уставшим. Но когда он видит, что я смотрю на него, его лицо изменяется. Тревога сменяется облегчением, смешанным с чем-то ещё — с виной, кажется.       Он встаёт. Подходит ко мне. Опускается на корточки прямо передо мной. Его руки — тёплые, знакомые — берут мои ладони, сжимая их. Он гладит мои пальцы, нежно.       — Ри-ри, как ты? — спрашивает он. Голос — тихий, с хрипотцой, но в нём столько заботы, что у меня перехватывает дыхание. — Как ты себя чувствуешь?       — Я… — запинаюсь я. В голове пусто. Не страх — нет. Просто… пустота. Как будто кто-то выключил все чувства, оставив только это странное, отстранённое спокойствие. — Не знаю. Вроде нормально…       Алкоголь будто выветрился в ту же секунду. Тело сухое, язык прилипаетк нёбу, голова кружится. Обезвоживание. Я чувствую, как кровь пульсирует в висках, как каждый удар отдаётся в затылке.       — Что происходит? — спрашиваю я, глядя прямо в глаза Харлею.       — Кажется, это была облава, — тихо отвечает он.       В его голосе — вина. Не страх. Не злость. Просто тяжёлая, свинцовая вина, которая давит на плечи.       — Что теперь будет? —вновь спрашиваю я.       Страх накатывает внезапно — как ледяная волна, которая сбивает с ног и утягивает в глубину. Он сжимает горло, не давая дышать. Он скручивает внутренности в тугой, болезненный узел.       Мой отец. Он в больнице. Я обещала прийти завтра. Что будет, если он узнает? Что будет, если меня не отпустят? Что будет, если нас посадят?       — Я попытаюсь решить всё, — спокойно говорит Харлей.       — Но как? — я повышаю голос. Не потому, что хочу накричать на него. Просто нервы сдают, и слова вырваваются сами, острые, как осколки стекла. — Как ты это решишь, если ты тут, со мной?       — Пока не знаю, милая, — он сжимает мои руки крепче. — Но не бойся. Я с тобой. Всё будет хорошо. Я договорюсь, чтобы тебя отпустили.       — А ты? — я с удивлением смотрю на него.       Он что, серьёзно? Он решил, что может остаться тут, а я уйду? Как будто это честно. Как будто мы не работали вместе, не рисковали вместе, не делили всё пополам. Мы команда. Мы банда. Мы должны быть вместе. Даже здесь.       — Ария, — твёрдо произносит он. — Важно, чтобы отпустили тебя. Я уже много раз бывал в таких ситуациях. И всегда справлялся. Я не хочу, чтобы ты пострадала из-за моей ошибки.       — Твоей ошибки? — я не понимю. — О чём ты?       — Ты пошла со мной туда. Ты говорила мне, что что-то не так, — его слова сыпятся, как горох, он почти не делает пауз, будто боится, что если остановится, то не сможет продолжить. — А я не слушал тебя. Хотя сам мог догадаться, что брать тебя в новое, не проверенное место — слишком опасно.       Он проводит рукой по лицу, и я вижу, как дрожат его пальцы.       — Я такой дурак, блять. Я мог догадаться, что с этим местом что-то не так, — он говорит быстро, сбивчиво, и в его голосе — злость. На себя. — Но нет, мне нужно было похвастаться, показать, какой я крутой, какие у меня связи. А теперь…       — Харлей, — я перебиваю его, чувствуя, как голос дрожит. — Я не понимаю тебя…       — Ари, это слишком сложно объяснить, — он смотрит на меня. В его глазах — мольба. Не о прощении, нет. О понимании. — Просто успокойся. Всё будет хорошо. Я обещаю.       Я хочу ответить. Хочу сказать, что он не должен брать всю вину на себя, что я сама согласилась, сама пошла, сама… Но в этот момент в конце коридора раздаются шаги. Тяжёлые. Размеренные. Они приближаются, и с каждым шагом воздух в камере становится плотнее.       Харлей напрягается. Я чувствую это — его пальцы сжимаются на моих, его плечи поднимаются, спина выпрямляется.              Фигура в форме остановливается у решётки. Мужчина. Лет сорока, с грубым, обветренным лицом и тяжёлым взглядом. На его груди — значок, на поясе — дубинка и рация. Он смотрит на нас без интереса, как на мебель, которая случайно оказалась в его камере.       — Тише, — произносит он, стуча дубинкой по решётке. Звук — громкий, металлический — разносится по коридору, и я вздрагиваю. — Не мешайте работать. Шума не надо.              Харлей ничего не говорит. Я чувствую, как его сердце бьётся — быстро, неровно, — и понимаю, что он тоже боится.       Бесстрашный Харлей. Оказывается, ему тоже может быть страшно.       Я не выдерживаю. Вскакиваю с лавочки — ноги подкашиваются, но я удерживаюсь, подбегаю к решётке.       — Извините, — мой голос звучит тонко, почти жалко, но мне плевать. — Как вас зовут?       Он смотрит на меня. Сверху вниз. В его взгляде — ни капли сочувствия.       — Офицер Сандерс.       — Офицер Сандерс, — я сглатываю слюну, чувствуя, как пересохло в горле. — Можно, пожалуйста, воды? Пожалуйста.       Он усмехается. Коротко, безрадостно.       — Тут вам не ресторан, юная леди. Я всего лишь смотрю за вами — и не больше.       — Но почему мы тут? — я не сдаюсь. — Что будет дальше?       — Придёт мой коллега, — он делает паузу, скрещивая руки на груди, и в его глазах мелькает что-то похожее на насмешку. — Тот, с кем вы уже знакомы. И всё вам расскажет.       Он разворачивается и уходит. Шаги — тяжелые, размеренные — удаляются, пока не затихают за тяжёлой металлической дверью.       Я стою у решётки, вцепившись в прутья, и смотрю ему вслед.       — Ари, — Харлей подходит сзади, кладёт руки мне на плечи. — Иди ко мне. Не стой тут.       Я позволяю увести себя. Сажусь на лавочку. Он садится рядом, обнимает меня, прижимает к себе. Его рука скользит по спине, гладя, успокаивая. Я чувствую его тепло, его дыхание — и это единственное, что не даёт мне окончательно сойти с ума.       Но я чувствую и напряжение. Каждую мышцу его тела — каменную, натянутую. Он спокоен снаружи, но внутри… внутри он кипит.              Мы сидели в тишине. Час. Или два. Я не знала. Время здесь текло иначе. Не было окон, не было часов, только тусклый свет ламп и редкие шаги в коридоре. Я смотрела на серые стены, на бетонный пол, на решётку, которая отделяла нас от остального мира. И думала.       Как я сюда попала? Как всё так быстро покатилось под откос? Ещё утром я сдавала диплом, обнимала Лукаса, говорила с отцом… А теперь я здесь. В камере. Как преступница.       Отец. Что он скажет, когда узнает? Когда ему позвонят? Когда придут с обыском? Он в больнице, он едва держится на ногах, а я… я в полицейском участке, в компании наркодилера, в грязной одежде, с запахом алкоголя от перегара.       Он умрёт. Если узнает — он умрёт. Его сердце не выдержит. А если не узнает — я буду врать ему всю жизнь. Снова.       Я чувствовала, как слёзы подступают к горлу, но не позволяла им течь. Не здесь. Не сейчас.       — Харлей? — позвала я тихо.       — Да, милая?       — Как ты? — я задала этот глупый вопрос и сама удивилась. Как он? Как ещё может быть человек, который сидит в камере, обвиняется в распространении наркотиков и не знает, выйдет ли он отсюда когда-нибудь?       — Всё нормально, Ри-ри, — он поцеловал меня в макушку. — Не переживай.       — Тебе не холодно?       — Нет, — я покачала головой, хотя на самом деле замёрзла. Но не это было важно. Важно было другое. — Мне… мне страшно, Харли.       Он не ответил. Только прижал меня к себе крепче.       — Я знаю, — сказал он через несколько секунд. — Мне тоже.       Я подняла голову. Посмотрела на него. В его глазах — не та самоуверенность, которую я привыкла видеть. В них — усталость, тревога, страх. Это пугало меня больше, чем камера, больше, чем полиция, больше, чем всё, что могло случиться дальше.       Если Харлей боится — значит, ситуация плоха. Значит, он не знает, чем это кончится. Значит, он не может нас защитить.       — Харли, — я обняла его в ответ. Мои руки скользнули по его спине, и я почувствовала, как напряжены его мышцы. — Что теперь будет?       — Не знаю, — честно ответил он. — Но мы справимся. Я не дам тебя в обиду.       — Ты уже дал, — тихо сказала я. Не в упрёк. Просто констатация факта.       Он замолчал. Его дыхание стало глубже, размеренно. Я чувствовала, как его грудная клетка поднимается и опускается, как его сердце бьётся где-то под моей щекой.       — Прости, — сказал он. — Прости, Ари. Я не должен был…       — Не надо, — перебила я. — Не надо извиняться. Мы оба знали, на что шли.       — Но ты говорила, что что-то не так. А я не слушал.       — И я не настояла, — я подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Мы команда. Мы принимаем решения вместе. И ошибки — тоже вместе.              Он усмехнулся. Грустно.       — Ты слишком добрая ко мне.       — А ты слишком глупый, — ответила я. — Так что мы квиты.       Мы замолчали.       Где-то за стеной снова закричали. Глухо, отчаянно. Я вздрогнула, сжалась, и Харлей обнял меня крепче.       — Не слушай, — сказал он. — Просто закрой глаза.       Я закрыла. Темнота была не такой страшной, как этот свет. Она скрывала лица, стены, решётку. Оставляла только нас — и тишину, которая давила на уши.       — Харли? А если… если нас не отпустят?       Он не ответил сразу. Я чувствовала, как он думает — пауза затянулась, стала почти невыносимой.       — Тогда будем сидеть здесь. Вместе, — наконец сказал он. — И придумаем, как выбраться.       — Ты всегда такой уверенный?       — Нет, — он усмехнулся. — Но я должен быть уверенным ради тебя.       — Дурак, — прошептала я.       — Твой дурак, — ответил он.       Я не стала спорить. Просто сидела, прижавшись к нему, и слушала, как бьётся его сердце.       Время шло. Секунды складывались в минуты, минуты — в часы. Тишина нарушалась только шагами в коридоре и редкими голосами — отрывистыми, профессиональными, лишёнными эмоций.       Я думала об отце. О его улыбке. О том, как он сжал мою руку перед уходом. О том, что я обещала прийти завтра. Завтра. Будет ли у меня завтра? Я думала о Мэгги. О Лукасе. О Зике и Чарли, которые, наверное, уже заметили, что мы пропали. О том, что они подумают. Что сделают. Будут ли искать нас? Или решат, что мы просто загуляли? Я думала о Стиве. О его лице, когда он узнает. О том, что он скажет. Придёт ли он? Будет ли звонить? Или решит, что я не стою его времени? Он же говорил: «Если что-то случится — звони». А я не могу. Потому что телефон отобрали. Потому что я здесь. Потому что я сломалась. Я думала о себе. О том, как я оказалась здесь. Как всё это началось — с одной маленькой сделки, с одного «да», с одного момента слабости. И как это привело меня в камеру, в компании человека, который, возможно, погубил нас обоих.       Но я не злилась на Харлея. Я злилась на себя. Потому что я знала. Я чувствовала. Я говорила ему, что что-то не так. Но я не настояла. Я позволила ему убедить меня, позволила себе расслабиться, позволила этой чёртовой уверенности затмить тревогу. И вот где я теперь.       Дверь в конце коридора лязгнула. Шаги — несколько пар — приближались. Не торопясь. Размеренно. Зловеще.       Харлей выпрямился. Его рука, которая лежала на моей спине, напряглась.       — Кто-то идёт, — сказал он.       Я кивнула. Сердце забилось быстрее.              Из темноты появились фигуры. Двое. Один — в форме, тот самый офицер Сандерс. Второй — в сером костюме. Тот, что разговаривал с Харлеем в клубе. Тот, у кого была кобура.       Они остановились у решётки.       — Мисс Лэвис, — сказал мужчина в сером костюме. В его голосе — ни злости, ни сочувствия. Только деловитость. — На выход.        Его взгляд был тяжёлым, но не злым. Скорее, изучающим. Как будто он пытался понять, кто я такая на самом деле, и стоило ли тратить на меня время. Я посмотрела на Харлея. Он кивнул. Едва заметно. В его глазах — спокойствие, которое он изображал для меня, хотя я чувствовала, как напряжены его руки, когда он касался моих пальцев.       — Всё будет хорошо, — сказал он тихо.       — Конечно, — ответила я. И не поверила ни одному слову.       Офицер открыл решётку. Металл лязгнул, и звук этот отозвался в груди тупой болью. Я встала. Ноги дрожали, но я старалась идти ровно, не показывать страх. Не здесь. Не перед ними.       — Сюда, — офицер кивнул в сторону коридора.       Сандерс остался у камеры. Я бросила последний взгляд на Харлея — он стоял у решётки, вцепившись пальцами в прутья, и смотрел мне вслед. Его лицо было бледным. Я никогда не видела его таким.       Коридор был длинным, с голыми бетонными стенами и тусклыми лампами под потолком. Где-то за дверями слышались голоса — отрывистые, профессиональные, чужие. Я считала шаги. Десять. Двадцать. Тридцать.       Офицер остановился у одной из дверей, достал ключи, открыл. Жест был почти будничным, как будто он делал это сотни раз — что, наверное, так и было.       — Заходите, — сказал он, пропуская меня вперёд.       Комната для допросов. Я узнала её по фильмам. Маленькое помещение с голыми стенами, без окон. Посередине — стол, два стула по разные стороны. На стенах — зеркало. Я знала, что за ним, скорее всего, наблюдают. Или нет. Или просто сделали вид, что наблюдают, чтобы я нервничала.       — Садитесь, — офицер кивнул на стул.       Я села. Металл был холодным, даже через джинсы. Руки — в наручниках — лежали на столе, и я смотрела на них, на свои пальцы, на татуировки, которые казались теперь чужими.       Офицер подошёл ко мне сзади. Я услышала щелчок — и наручники упали. Кожа на запястьях горела, там, где металл врезался в плоть. Я потёрла их, не поднимая головы. Он обошёл стол. Поставил передо мной стакан воды. Прозрачный пластик, простая вода. Она пахла ничем — или мне просто казалось.       — Пейте, — сказал он, садясь напротив. — Обещаю, она в порядке.       Я взяла стакан. Руки дрожали, вода расплёскивалась, капала на стол. Но я сделала глоток. Холодная, свежая, она обожгла горло, и я вдруг поняла, как сильно хотела пить последние несколько часов.       Ещё глоток. Ещё.       Я поставила стакан и подняла глаза.       Офицер смотрел на меня. Не сводил взгляда. В его глазах не было ни злости, ни сочувствия — только профессиональное любопытство. Как будто я была головоломкой, которую ему предстояло разгадать.       — Что ж, мисс Ария, — начал он, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. — Меня зовут офицер Стивенс. Можете звать меня по имени — Кенни.       Я кивнула. Говорить не хотелось. Я боялась, что голос выдаст меня — дрожь, страх, эту липкую панику, которая разливалась по телу.       — Из хорошего я скажу вам вот что, — он сделал паузу, будто давая мне время осознать. — Камеры сейчас не записывают. А потому у нас с вами неофициальный разговор.       Я посмотрела на зеркало на стене. Оно было тёмным, холодным, ничего не отражало.       — Правда, — добавил он, заметив мой взгляд. — Я не вру. Можете не волноваться.       — Почему вы мне это говорите? — спросила я. Голос прозвучал хрипло, чужим.       — Потому что хочу, чтобы вы были откровенны со мной. А для этого нужно, чтобы вы мне доверяли. Хотя бы немного.       Я сглотнула.       — Я вижу, что вам страшно, — он кивнул на стакан. — Можете попить воды. Серьёзно. Не стесняйтесь.       Я взяла стакан. Сделала ещё один глоток — медленный, осторожный, чувствуя, как вода проникает в каждую клетку, возвращая меня к реальности.       — Сколько времени? — спросила я, ставя стакан на место.       — Всего лишь двенадцать, — ответил он.       Полночь. Час назад я была в клубе. А теперь я здесь.       — Что с нами будет? — спросила я прямо, глядя ему в глаза.       Он посмотрел на меня. Долго. Потом наклонился вперёд, опираясь локтями о стол.       — Именно об этом я и собираюсь с вами поговорить, — ответил он.       — Я слушаю.       — Как вы можете понять, — он говорил медленно, чётко, как будто читал лекцию, — вы совершили незаконные действия в ночном клубе.       Я кивнула. Не видела смысла отрицать. Не здесь, не перед ним, не после того, как он сам видел, что происходило.       — Я рад, что вы осознаёте это, — он слегка улыбнулся. Улыбка была короткой, почти незаметной, но в ней не было насмешки. Скорее, облегчение.       Он откинулся на спинку стула, поправил воротник рубашки.       — Нарушение городского постановления Чикаго 7-24-091, — он сделал паузу, давая мне время осознать, — подразумевает в худшем случае лишение свободы до трёх лет.       Я сглотнула. Слюна застряла в горле. В ушах зашумело.       Три года.       Три года в тюрьме.       Я представила серые стены, решётки, камеру, запах хлорки и чужого отчаяния. Представила лицо отца, когда он узнает. Его сердце. Его боль. Его разочарование.       — Но, — продолжил офицер, и я поняла — это «но» должно было что-то значить, — у вас не было обнаружено ни товара, ни денег, ни следов ваших действий, кроме того, что я наблюдал своими глазами и мой коллега приобрёл у вас травку.       — То есть? — я не понимала, к чему он клонит.       — То есть, — он развёл руками, — доказательная база у нас, скажем так, не самая сильная. Слова против слов. А в суде, как вы знаете, слова — это не всегда аргумент.       Я молчала. Сердце колотилось где-то в горле.       — Мистер Кенни, — я набралась смелости, решимости, которая шла откуда-то из глубины, от той Арии, которая ещё не сломалась. — Что будет дальше?       Он посмотрел на меня. В его взгляде — что-то новое. Уважение, наверное. Или просто интерес.       — Так вот, — он скрестил руки и откинулся на спинку стула. — У вас есть возможность позвонить кому-то.       — То есть… — я не верила.       — Позвонить, — повторил он. — Прямо сейчас. Поговорить в моём присутствии.       Он достал из кармана телефон — обычный, чёрный, не служебный, насколько я могла судить — и положил его на стол передо мной.       — У вас есть десять минут, — сказал он. — Используйте их с умом.       Я смотрела на телефон. На чёрный экран, который ждал, когда я возьму его в руки.       — Вы можете позвонить кому угодно, — добавил он. — Адвокату, родителям, друзьям. Ваш выбор.       — А вы будете слушать?       — Буду, — он кивнул. — Это условие.       Я взяла телефон. Пальцы дрожали. Экран засветился, и я уставилась на цифры, которые нужно было набрать, но в голове была полная паутина.       Кому звонить? Кто может помочь? Первая мысль — Тринадцатый. Он всегда знал, что делать. Он был надёжным, спокойным, он мог решить любую проблему. Но…       Нет. Нельзя.       Во-первых, я не представляю, что будет, когда они узнают, что я в участке. С Харлеем. Вместе. В одной камере. Что скажет Зик? Он же предупреждал меня. Он знал. Он видел нас. И теперь я здесь — доказательство того, что он был прав. Во-вторых, я не хочу подставлять их. Если позвоню — копы узнают о них. Возьмут на заметку. Начнут следить. А у них — свои дела. Тёмные. Опасные. Им нельзя светиться. Ни в коем случае. В-третьих, они узнают, что я работала с Харлеем. Что это не первый раз. Что я врала им, пряталась, делала вид, что всё в порядке, а сама…       Нет. Нельзя.       Зик будет разочарован. Чарли — разбит. Они не заслужили этого. Не заслужили знать, какой я стала.       Мэгги?       Тоже нет. У неё нет денег, нет связей, нет возможности мне помочь. И я не хочу добивать её этим. Не хочу, чтобы она видела меня такой — в наручниках, в камере, в компании копов. Она и так переживает за меня слишком сильно.       Стив.       Я замерла.       Стив. Он — единственный, кто может помочь. Он знает, как работает эта система. Он не бросит — наверное. Но что он подумает? Что скажет? Как посмотрит на меня после всего? Неважно, сказала я себе. Важно выбраться. А потом — будь что будет.       Я набрала номер. Пальцы сами вспомнили цифры — тот самый номер, который я когда-то знала наизусть, который выучила в первые недели после знакомства, когда каждое сообщение от него заставляло сердце биться быстрее.       Гудки. Один. Два. Три.       — Алло? — его голос. Ровный, спокойный, такой знакомый. В нём — ни капли тревоги, только лёгкое удивление от незнакомого номера.       — Стив, — сказала я, и голос мой прозвучал мягче, чем я планировала. Почти жалко.       — Ария? — он узнал меня сразу. Я чувствовала это по тому, как изменилось его дыхание. — Чей это номер?       — Стив, пожалуйста, только не заводись, — я затараторила, боясь, что если остановлюсь, то не смогу продолжить. — Мне нужна помощь.       — Что случилось? — его голос стал настороженным. Холодным. Профессиональным.       Я сжала телефон так, что костяшки побелели.       — Стив, я в участке 18 Дистрикт.       — Ты где? — он не поверил. Или поверил, но надеялся, что ослышался.       — В полицейском участке, — повторила я. Виновато. Тихо.       Тишина.       Секунда. Другая.       — Я понял, — сказал он. В его голосе не было злости. Не было разочарования. Только решимость. — Скоро буду.       — Стив…       — Скоро буду, — повторил он и сбросил звонок.       Я смотрела на экран, на который вернулось меню набора номера. Стив отключился. Не попрощался. Не спросил, что случилось. Не сказал, что думает обо мне.       Скоро буду. Это всё, что он сказал.       — Хороший выбор, — офицер Стивенс забрал телефон, спрятал в карман. — Теперь подождите.       Он проводил меня обратно к камере.       Харлей стоял у решётки. Увидев меня, он шагнул вперёд, вцепился в прутья.       — Ари! — его голос был напряжённым. — Ты в порядке? Что они с тобой делали? Говорили? — он осматривал меня с головы до ног, будто искал повреждения, синяки, следы побоев.       — Всё в порядке, Харли, — сказала я, когда офицер открыл решётку и я вошла внутрь. — Меня не трогали.       — Ты уверена? — он взял меня за плечи, заглянул в глаза.       — Уверена. Просто задавали вопросы. И я… я позвонила Стиву.       Харлей замер.       — Что? — его лицо изменилось. Напряжение сменилось удивлением, удивление — чем-то холодным. — Ты позвонила Стиву?       — Я не могла подставлять ребят, — я опустилась на лавочку, чувствуя, как ноги подкашиваются. — И он… он единственный, кто может помочь.       — Ясно, — Харлей сел рядом. Его голос стал сухим, отстранённым. — Хороший выбор. Бернард, конечно, устроит нам адвокатское рандеву.       — Харли…       — Он единственный, у кого есть деньги и связи, — Харлей смотрел в стену. — Я понимаю. Ты права. Не стоит впутывать ребят.       Он не смотрел на меня. Я чувствовала — ему больно. Не физически. По-другому. Потому что я выбрала не его. Потому что я позвонила бывшему, а не ему. Потому что в этой ситуации он был бессилен.       — Харли, — я взяла его за руку. — Прости.       — Не извиняйся, — он сжал мои пальцы. — Ты поступила правильно.       — Ты злишься?       — Нет, — сказал он. И я не знала, верить ли.              Мы сидим в ожидании. Просто сидим и молчим. Тишина в камере — это не обычная тишина. Она густая, липкая, она давит на уши, на виски, на грудную клетку. Слышу своё дыхание — слишком частое, слишком поверхностное. Слышу, как Харлей иногда сглатывает — и этот звук кажется оглушительным.       Каждый думает о своём.       Я могу лишь думать о чувстве стыда и огромной вине. Она заполняет меня всю — от макушки до кончиков пальцев — липкая, тяжёлая, как смола. Стыд за то, что я здесь. Стыд за то, что меня поймали. Стыд за то, что я вообще ввязалась в это дерьмо.       О чём думает Харлей, я и представить не могу. Он сидит рядом, его плечо касается моего, но между нами — пропасть. Я чувствую его напряжение, его злость — не на меня, на себя. Или на обстоятельства. Или на весь этот чёртов мир, который сегодня решил обрушить на нас всю свою тяжесть.       Я втянула Стива в это дерьмо. В который раз он срывается ко мне на помощь. Я даже не спросила, занят ли он, не спросила, может ли он приехать. Просто набрала номер, и он сказал: «Скоро буду». Как будто это само собой разумеющееся. Как будто я имею на это право.       Да что со мной, блять, не так?       Всегда, всегда так было. Стив спасал, Стив помогал. Стив вытаскивал меня из передряг, из депрессий, из этой чёрной дыры, в которую я проваливалась снова и снова. И я всегда буду чувствовать перед ним вину за всё. За каждый его вздох, потраченный на меня. За каждую бессонную ночь, когда он ждал моего звонка. За каждую секунду, когда он смотрел на меня с той смесью любви и отчаяния, которую я не умела принимать.       Почему я не могу просто жить нормально? Почему мне нужно всё разрушать?       Я не знаю, в силах ли он помочь в этот раз. Надежда во мне почти угасла. Она тлеет где-то глубоко, маленьким угольком, который вот-вот погаснет. Я смотрю на свои руки. На татуировки. На кольцо отца. На браслет Мэтта. Что бы ты сказал сейчас, Мэтт? Сказал бы, что я дура? Что предупреждал? Или просто обнял бы и сказал, что всё наладится? Я не знаю. И никогда не узнаю.       Время тянется. Минуты складываются в часы — или мне кажется. Я потеряла счёт.       — Ари, — голос Харлея вырывает меня из мыслей.       — М? — я поворачиваю голову. Он смотрит на меня. В его глазах — усталость, тревога, но и что-то ещё. То, что я не могу назвать.       — Всё будет хорошо, — говорит он. Как заклинание.       — Ты уже говорил, — отвечаю я.       — Повторю ещё раз.       Я не отвечаю. Просто смотрю на решётку и жду.       И вдруг — шаги. Тяжёлые, размеренные. Я узнаю их — офицер Стивенс. Сердце пропускает удар, потом начинает биться где-то в горле. Он появляется в конце коридора. Подходит к решётке. Достаёт ключи. Металл лязгает — и дверь открывается.       — Что ж, — говорит он, и на его лице появляется улыбка. Не та, дежурная, которой улыбаются задержанным. А настоящая — почти дружеская. — Вам очень повезло, ребята.       Я осторожно встаю. Ноги не слушаются, подкашиваются, но я держусь. Боюсь, что всё это — шутка. Что сейчас он скажет: «Расслабьтесь, это была проверка», и закроет дверь обратно.       — Не бойтесь, — он смеётся. — Тот красивый мужчина стал для вас ангелом-хранителем. Вы свободны.       Я выдыхаю. Воздух вырывается из лёгких с таким шумом, что Харлей оборачивается. Он берёт меня за руку — его пальцы холодные, но крепкие. Мы выходим из камеры.       — И на будущее, — офицер Стивенс провожает нас взглядом, — больше не занимайтесь такими делами.       — Спасибо, — киваю я. Голос дрожит. Я не могу сказать больше — слова застревают в горле.       Харлей молчит. Он не смотрит на офицера, не смотрит на меня. Просто идёт вперёд, увлекая меня за собой.       В коридоре нас ждут. С нас снимают наручники — металл холодит запястья, и я тру их, чувствуя, как кровь снова приливает к пальцам. Отдают наши вещи — телефон, ключи, кошелёк. Всё на месте.       — Распишитесь здесь, — говорит другой офицер, пододвигая бумаги.       Я беру ручку. Пальцы дрожат, подпись получается кривой, почти нечитаемой.       — Всё, — говорит он. — Можете идти.       Мы выходим на улицу. Ночь. Холодный майский воздух ударяет в лицо, и я делаю глубокий вдох — первый настоящий вдох за последние несколько часов. Небо над головой чёрное, беззвёздное, но оно такое огромное, такое свободное, что у меня перехватывает дыхание.       Я осматриваюсь по сторонам. Стив. Он стоит сразу у входа, прислонившись к фонарному столбу. В одной руке — сигарета, дым от которой поднимается вверх и тает в темноте. Другая рука — в кармане. Его лицо… я не могу описать его лицо. В нём столько всего. Разочарование. Злость. Усталость. И что-то ещё — то, что я боюсь назвать.       — Стив, — я делаю шаг вперёд. Голос дрожит — от страха, от холода, от всего сразу.              Он бросает сигарету на асфальт, затаптывает её носком ботинка. Складывает руки в карманы куртки. Смотрит на меня.       — Ария, — его голос — ровный, холодный. Не тот Стив, который сидел со мной в сквере. Не тот, который держал меня за руку в больнице. Другой.       Потом его взгляд переключается на Харлея, который стоит чуть позади меня.       — Щенок, — цедит он. В этом слове — столько презрения, что у меня внутри всё обрывается.       — Стив, — я пытаюсь встать между ними, но он даже не смотрит на меня. — Спасибо…       — Честно, Ария, — он перебивает меня, и его голос становится громче, жёстче. — Я не могу найти слов, чтобы описать, насколько сильно я в ахуе.       — Прости… — мямлю я. Это всё, что я могу сказать. Прости, прости, прости. Я знаю, что этого мало. Я знаю, что это ничего не значит. Но у меня нет других слов.       — Нет, Ария, — он делает шаг вперёд, и я вижу, как его челюсти сжимаются, как желваки ходят под кожей. — Это просто немыслимо. Ты хотя бы думаешь своей головой, что произошло? А когда ты шла на это, ты думала о своём отце? Ты думала о том, что ты творишь вообще?       — Да… я… — я запинаюсь. Слова путаются, в голове — пустота. — Я знаю, что…       — Я вытащил тебя в последний раз, Ария, — он показывает пальцем на Харлея. — А этот был в придачу.       — Спасибо, правда… я отплачу тебе, — говорю я. Глупо. Жалко. Я знаю, что это не то, что он хочет слышать.       — Ария, дело не в деньгах! — он почти кричит. — Мне блять плевать на деньги! Я разочарован в тебе, Ария! Ты просто… блять… ты смогла удивить меня настолько, что, пожалуй, я никогда не испытывал таких эмоций по отношению к тебе.       — Она не виновата, — вдруг вступается Харлей. Его голос — спокойный, ровный. Но я чувствую, как он напряжён.       — Конечно, блять, она не виновата! — Стив резко поворачивается к нему. — Это ты затащил её в эту яму! Ты и твои дружки утянули её в это дерьмо!       Он подходит к Харлею. Вплотную. Я вижу, как его кулаки сжимаются, как белеют костяшки.       — Это ты загнал её в это дерьмо! — парирует Харлей, не отступая.       — Что? — Стив усмехается — но усмешка выходит злой, опасной. — Повтори-ка?       — Ты довёл её, — Харлей повышает голос. — Ты заставил её страдать, мудачье.       — Харлей! — кричу я, пытаясь остановить то, что сейчас произойдёт. Но они не слышат меня. Не видят. Не замечают.       — Заткнись, — цедит Стив. — Я хочу послушать, как гавкает твой пёс.       — Я был тем, кто помог ей! — объявляет Харлей. В его глазах — вызов.       — Да? — Стив смеётся. Коротко, зло. — И как же ты помог ей? Расскажи мне, как ты помог ей, что она оказалась тут?       — Я дал ей почувствовать снова вкус жизни, — произносит Харлей, и в его голосе — что-то новое. Что-то, от чего у меня внутри всё замирает. — Дал почувствовать то, что ты отнял у неё.       Стив замирает.       Я чувствую, как воздух между ними становится плотным, тяжёлым, как перед грозой.       — Ты трахал её, верно? — тихо говорит Стив. Но в этой тишине — столько ярости, что мне хочется провалиться сквозь землю.       — Да, — Харлей улыбается. Ехидно, вызывающе. — И это было невероятно, чувак. Ты потерял такое, что я просто в ахуе…       Он не успевает договорить. Кулак Стива встречается с его лицом. Удар — глухой, мокрый, страшный. Харлей отлетает в сторону, закашливается, сплёвывает кровь на асфальт. Из разбитой губы течёт красная струйка, смешиваясь со слюной.       — Стив! — кричу я. Хватаю его за руку, пытаюсь оттащить, но он даже не замечает меня.       — Ты продолжишь защищать этого ублюдка? — усмехается Стив, смотря прямо на Харлея. В его глазах — такая ненависть, что у меня перехватывает дыхание.       — Стив, пожалуйста…       — Вы достойны друг друга, ребятки, — он сплёвывает на асфальт. — Вот черт, Ария.       — Стив… — я чувствую, как к горлу подступает комок. Глаза щиплет. Я опускаюсь на корточки, потому что ноги больше не держат.              Я даже не заметила, как начала плакать. Слёзы текут по щекам, горячие, солёные, бесконечные. Я не вытираю их. Не пытаюсь остановиться.       — Какая же ты дура, Ария, — повторяет он, подходя ко мне. Его голос — тише. Не таким злым. Уставшим. — Я же блять любил тебя, Ария.       Он садится напротив меня на корточки. Смотрит в глаза. В его — такая боль, что мне хочется умереть.       — Стив, прости… — заикаюсь я. — Прости, я…       — Нет, Ария, — он качает головой. — Это была последняя капля. Больше ты меня не увидишь.       Он встаёт. Я остаюсь на корточках, смотрю на него снизу-вверх, и чувствую, как земля уходит из-под ног. Он подходит к Харлею.       — А ты, пёс, — его голос снова становится холодным, жёстким. — Ты просто конченый гандон, Харлей.       Ещё один удар. Харлей даже не пытается защищаться. Он принимает удар молча, сплёвывает кровь и смотрит на Стива с ненавистью, которую невозможно описать.       Стивен разворачивается и идёт к своей машине. Чёрной. Знакомой. Той самой, на которой он возил меня в больницу, в офис, на завтраки с какао.       — Стив! — кричу я. Встаю, делаю шаг, но ноги не слушаются.       Он не оборачивается.       — Стив, пожалуйста…       Дверь хлопает. Двигатель гудит. И он уезжает.       Я остаюсь стоять посреди улицы, смотрю на удаляющиеся красные фонари и чувствую, как внутри меня что-то умирает. Не любовь. Не надежду. Что-то другое. Что-то, чему я не знаю названия.             — Ари, — Харлей подходит сзади, касается моего плеча. — Пойдём.       — Куда? — я не узнаю свой голос. Он чужой. Пустой.       — Домой, — он берёт меня за руку. — Пойдём, Ари. Пожалуйста.       Я не сопротивляюсь. Позволяю увести себя. Мы идём по ночной улице, и я слышу только свои шаги — шаркающие, неуверенные — и его дыхание сбившееся, тяжёлое.       Я не знаю, сколько мы идём. Минуту. Час. Вечность. В голове — пустота. Ни мыслей, ни чувств. Только холод — тот, который внутри, который не согреть ни курткой, ни чужими руками.       — Ари, — снова зовёт Харлей.       — Ари.       — Ари.       Я останавливаюсь. Смотрю на него. На разбитую губу. На синяк, который уже начинает проступать на скуле. На его глаза — уставшие, виноватые, чужие.       — Ари…       — Харли, — я выдыхаю. Воздух вырывается из лёгких, оставляя после себя пустоту.              Он молчит. Смотрит на меня. Я вижу, как его лицо меняется — от непонимания к принятию. Не сразу. Не полностью. Но он не спорит.       — Ладно, — наконец говорит он. — Пойдём домой, тебе нужно отдохнуть.       — Ты не злишься?       — Нет, — он качает головой. — На себя — злюсь. На тебя — нет.       Мы идём дальше.              Чикаго встречает нас пустыми улицами и редкими фарами. Где-то вдалеке сирена — приглушённая, далёкая, чужая.