Май\19\22\ЧТ

      Третий косяк. Или пятый. Я уже сбилась со счёта. Пиво в моей руке давно нагрелось, но я всё равно делаю глоток — горькое, тёплое, почти противное. Оно не пьянит. Вообще ничего не делает. Алкоголь просто не берёт: он проваливается в меня, как в чёрную дыру, просто заполняет желудок, не принося ни расслабления, ни забвения.       Я сижу на диване в гостиной Чарли, поджав под себя ноги, и смотрю на телевизор, который он пытается настроить уже минут пятнадцать. Экран моргает — то синим, то чёрным, то полосатым, будто издевается. Чарли что-то бормочет под нос, тычет в кнопки пульта, изредка наклоняется, чтобы покрутить какие-то провода за телевизором. Его спина напряжена, плечи подняты, но он не злится — нет, он просто занят делом, и это, кажется, единственное, что удерживает его в этой комнате.       На кухне шумят Зик и Харлей. Зик, как всегда, взял на себя главную роль — маринует мясо, командует, сыплет специи с видом итальянского повара. Его голос — низкий, уверенный — доносится до гостиной обрывками фраз: «ещё паприки», «перец не жалей», «Харли, режь помельче». Харлей отвечает — коротко, односложно, без своего привычного ехидства. Я слышу звон ножа о доску, шорох овощей, стук бутылок.       Я не смотрю на Харлея. С того самого вечера я избегаю его взгляда. Не потому что злюсь — нет. Просто не могу. Каждый раз, когда я вижу его лицо, перед глазами встаёт та сцена: асфальт, кровь на его губе, кулак Стива, этот глухой удар. И его слова — «я дал ей почувствовать вкус жизни».       Он не имел права. Не имел права говорить это. Не имел права открывать рот, когда я так старалась скрыть правду. Стив не должен был знать. Никто не должен был знать. А он взял и вывалил всё — грязное, постыдное, то, что я прятала за семью замками.       Я делаю ещё один глоток пива. Оно всё такое же тёплое. И горькое. Чарли наконец заканчивает свои манипуляции. Экран перестаёт моргать, загорается ровным светом, и на нём появляется какая-то типичная тупая комедия про домохозяек. Он выпрямляется, вытирает руки о джинсы и смотрит на меня.       — Ну как? — спрашивает он, кивая на телевизор.       — Отлично, — отвечаю я, хотя не смотрела ни секунды.       Он улыбается. Коротко, по-своему. Я вижу, что он не верит мне, но не спрашивает. Он вообще не задаёт вопросов сегодня. Ни «как ты?», ни «что случилось?», ни «почему ты выглядишь так, будто не спала три дня?». Просто молчит, садится в кресло напротив, вытягивает ноги и тоже начинает смотреть на экран. Мне кажется, он знает. Или догадывается. Или просто чувствует, что спрашивать нельзя — я сломаюсь. А он не хочет, чтобы я ломалась при нём.       Я ставлю бутылку на столик — пустую, кажется, пятую за сегодня — и потягиваюсь. Тело ноет. Плечи затекли, шея болит.        В ту ночь я не сомкнула глаз до утра. Просто лежала, смотрела в потолок и слушала, как Харлей ходит по кухне, открывает холодильник, пьёт пиво — бутылка за бутылкой. Он пытался говорить со мной. Я не отвечала. Не могла. Наутро Харли ушёл. Я слышала, как хлопнула дверь, как его шаги затихли на лестнице. Я собралась, села на байк и поехала к отцу.       Два дня. Два дня прошло с того вечера. Мы не виделись. Не переписывались. Не звонили друг другу. Тишина. А сегодня Чарли позвал всех на барбекю. «Давно не собирались», — написал он в общем чате. Я ответила первой. Почти не думая. Мне нужно было быть среди них — среди своих. Мне нужно было забыть. И чтобы оказаться здесь, мне пришлось солгать отцу. Сказала, что приболела, и врачи якобы посоветовали пару дней не приходить в больницу. Ложь далась пугающе легко — еще один слой брони на моем и без того истощенном сознании       Зик вышел из кухни с миской в руках, полной маринованного мяса. Пахнет так, что желудок сводит — чеснок, розмарин, что-то копчёное. Он ставит миску на стол у входа на задний двор и обводит взглядом гостиную.       — Чарли, мангал готов?       — Ага, — Чарли кивает, не отрываясь от телевизора. — Разожгу через пять минут.       — Харли, тащи овощи, — командует Зик, возвращаясь на кухню.       Я слышу, как Харлей что-то бурчит в ответ — неразборчиво, но беззлобно. Через минуту он выходит на крыльцо с разделочной доской, на которой горкой лежат нарезанные перцы, лук, помидоры. Он тоже не смотрит на меня. Проходит мимо, словно меня здесь нет.       Я смотрю на его спину. На широкие плечи, обтянутые чёрной футболкой. На то, как напряжены его мышцы, когда он ставит доску на стол. На синяк на скуле — жёлто-зелёный, уже заживающий, но всё ещё заметный. Мне хочется подойти. Коснуться. Спросить, больно ли ему. Но я не двигаюсь. Вместо этого я открываю сумку, которая лежит рядом на диване, и достаю пачку сигарет. Красный «Мальборо». Пальцы привычно нащупывают зажигалку,       — Вот черт, — срывается с моих губ, когда я обнаруживаю, что пачка сигарет пуста.       Пальцы слегка подрагивают, и это раздражает.       — Чарли, у тебя есть сигареты? — спрашиваю я.       Он оборачивается, смотрит на пачку, потом на меня.       — Ага, — кивает, отвлекаясь от телевизора. — Они на кухне.       — Ладно.       Я встаю. Ноги подрагивают — то ли от усталости, то ли от того, что я слишком долго сидела в одной позе. Накидываю на плечи небольшой плед, который лежал на спинке дивана — здесь всегда прохладно, даже в мае, — и движусь к кухне.       — Я скоро вернусь, — бросаю Чарли перед уходом.       Он кивает, уже снова уткнувшись в телевизор.       Кухня встречает меня запахом специй и чеснока — он, кажется, разносится по всему дому. Стол заставлен мисками, тарелками, пакетами с продуктами. Посередине — разделочная доска с остатками овощей, нож, пара луковиц, которые Харлей не успел нарезать. Зик — спиной ко мне, склонившись над миской с мясом, его широкие плечи загораживают половину стола. Харлей — у раковины, моет руки. Вода шумит, пар поднимается к вытяжке, и на секунду мне кажется, что это маленькое пространство — отдельный мир, куда мне не стоит входить.       — Парни, вы не видели сигареты? — спрашиваю я, переступая порог.       Зик замирает. Харлей выключает воду. Я чувствую на себе внимательный, изучающий взгляд Зика. Он всегда видел больше остальных, и сегодня его проницательность кажется мне почти физически болезненной. Харлей замирает, его челюсть сжата так сильно, что на скулах играют желваки. Он выглядит так, будто не спал все эти два дня — под глазами залегли глубокие тени, а в движениях сквозит та же надломленность, что и у меня. Я вижу, как они переглядываются — быстрый, едва уловимый взгляд, который они, наверное, думали, я не замечу.       Они говорили обо мне. Только что. Пока меня не было.       Я внимательно смотрю на них, пытаясь понять, о чём именно. Зик отводит глаза первым — начинает вытирать руки полотенцем, слишком усердно, слишком тщательно. Харлей не оборачивается. Он просто стоит у раковины, опершись о край, и смотрит в окно — на темнеющее небо, на деревья, на что угодно, только не на меня. Злость вспыхивает где-то под рёбрами, но тут же гаснет. Мне плевать. Я так устала, что мне плевать на всё.       — Да, — Зик наконец отрывает руки от полотенца и кивает в сторону подоконника. — У меня есть. Вон там, в пачке.       Я смотрю туда. На подоконнике, рядом с бутылкой виски лежит помятая пачка — его, «Парламент», синий.       — Пошли покурим, — говорит он, и это звучит скорее как утверждение, чем как предложение.       — Пошли, — легко соглашаюсь я.       Мне всё равно, куда идти, лишь бы не оставаться в этом замкнутом пространстве под прицелом невысказанных обвинений Харлея.       Мы выходим на заднее крыльцо. Вечерний воздух обжигает легкие, напоминая о том, что я всё еще жива, хотя внутри всё выгорело дотла. Я кутаюсь в плед, чувствуя, как дрожь пробирает до костей — и это явно не от холода, а от тотального, изнуряющего истощения. Зик садится рядом. От него пахнет маринадом и сигаретами, и в этом запахе — что-то родное, домашнее. Он протягивает мне сигарету, я беру. Зажигалка щёлкает, пламя освещает его лицо — серьёзное, сосредоточенное, с морщинкой между бровей, которая появляется, только когда он переживает.       — Ну, — говорит он, выдыхая дым. — Рассказывай.       Он не спрашивает, что случилось. Не уточняет, о чём я должна рассказывать. Просто — «рассказывай». Как будто знает, что я не могу молчать, что слова сами рвутся наружу, стоит кому-то спросить. Но я молчу. Смотрю на дым, который поднимается к небу, тает, исчезает. Мне кажется, я тоже так могу — просто взять и исчезнуть. Раствориться в воздухе, чтобы никто не вспомнил. Чтобы не было этого стыда, этой тяжести, этого чувства, что я сломалась окончательно и бесповоротно.       — Ари, — Зик касается моего плеча.— Ты здесь?       — Я здесь, — отвечаю я. Голос — чужой, пустой.       Я делаю затяжку. Дым обжигает горло, но я почти не чувствую. Тело онемело. Как будто я не живу, а просто существую — марионетка, у которой обрезали нитки, а она всё ещё двигается по инерции.       — Харлей опять влип во что-то, — выдает Зик, видимо понимая, что мне нечего ему сказать.       — Что? — я перевожу на него взгляд, который с трудом фокусируется на его лице.       — Он приехал домой весь побитый, — вздыхает он, стряхивая пепел на землю. — Не знаю, что произошло, он молчит.       — Вообще ничего не говорит? — невзначай спрашиваю я, хотя внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия.       — Нет. — Зик делает затяжку. — Он приехал весь в крови, 13-го не было дома в этот момент. Господи, я честно ахуел в тот момент. Давненько Харли не возвращался в таком состоянии.       — Подожди... — тихо говорю я, пытаясь осознать его слова.       В голове начинают путаться мысли. Я точно слышала, как Харли выходил из душа у меня дома, он был чист. Он не мог вернуться к парням в крови. Стив ударил его всего пару раз — да, это было больно, да, были ссадины, но кровь? Я делаю затяжку, глядя на тлеющий огонек сигареты, и чувствую, как к горлу подступает тошнота от этого бесконечного вранья.       — О чем вы говорили на кухне? — вдруг спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.       — О тебе, — на легке говорит он, не глядя на меня.       — О чём? — вновь переспрашиваю я, впиваясь ногтями в ладонь под пледом.       — Спросил его, о чем он думал, когда валил тебя в свою кровать.       — И что он ответил?       — Всё как всегда, он не думал, просто был пьян.       — Ясно, — я делаю очередную затяжку.       В груди что-то болезненно колет. Значит, «просто был пьян». Хотя бы тут он не выдал Зику всю правду, не рассказал о том, что между нами было на самом деле или о том, какой хаос устроил Стив у участка. Но эта ложь Харлея кажется мне сейчас тяжелее, чем любая правда.       Я смотрю сквозь кухонное окно на его силуэт внутри. Харлей продолжает резать эти чертовы овощи, и в каждом его движении я вижу подавленную ярость. Если он был в крови, значит, та ночь не закончилась в моей спальне. Она вообще, кажется, еще не закончилась ни для кого из нас. Нервное истощение накатывает новой волной, и мне хочется просто сползти по стенке и закрыть глаза, чтобы не видеть ни этого неона, ни этих людей, ставших мне семьей, от которой я теперь бегу.       — Зик, — зову я.       — М?       — Что бы ты сделал, если бы кто-то из нас влип в серьёзную неприятность?       Он замирает. Поворачивается ко мне.       — Ты влипла?       — Я спрашиваю гипотетически.       Он смотрит на меня несколько секунд. Потом отводит взгляд.       — Вытащил бы, — просто говорит он. — Любой ценой.       — Даже если бы это было опасно?       — Тем более.       Я киваю. И снова молчу.       Внутри меня — пустота. Как в квартире, из которой вынесли всю мебель. Как в больничной палате, когда отец спит, а ты остаёшься один на один с тишиной. Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, как смотреть в глаза Стиву — если я его вообще когда-нибудь увижу. Не знаю, как быть с Харлеем — с этим камнем на шее, который я сама на себя повесила.       — Знаешь, — говорит он, не глядя на меня, — я иногда думаю о Мэтте.       Имя падает в тишину, как камень в воду. Круги расходятся, задевая что-то глубокое, спрятанное.       —Я тоже думаю о нём, наверное, слишком часто, — поддерживаю я, когда пауза затягивается.       — Не о том, как он умер, — Зик поправляет, — а о том, что было до.       Он замолкает. Я жду.       — Он всегда говорил, что важнее всего — не попадаться, — Зик усмехается, но усмешка выходит грустной. — Не потому что боялся тюрьмы. А потому что знал: если его посадят, он не сможет защитить тех, кто за ним.       Я смотрю на него. На его лицо — спокойное, сосредоточенное. Но в глазах — что-то новое. Что-то, чего я не видела раньше. Не пойму.       — Зик, — зову я. — он…       — Да, — он кивает. — Знаю, его больше нет и всё такое.       — И о чём ты думаешь, когда его вспоминаешь?       — О том, что он не всё мне рассказывал, — наконец говорит он. — Оставлял что-то… при себе.       — Все оставляют, — говорю я.       — Да. Но Мэтт… — он замолкает, подбирая слова. — С ним было по-другому. Он будто знал что-то, что должно было случиться. И готовился.       Я смотрю на то, как его пальцы сжимают сигарету. На то, как он избегает моего взгляда.       — О чём ты? — спрашиваю я.       — Не знаю, — он пожимает плечами. — Просто… иногда мне кажется, что он знал больше, чем говорил. О нас. О будущем. О том, что будет после него.       — Зик, ты меня пугаешь.       Он поворачивается ко мне. На секунду его лицо становится открытым — без масок, без привычной спокойной улыбки. В глазах — что-то тяжёлое, что-то, что он носит в себе один, не делясь ни с кем.       — Извини, — говорит он. — Не хотел пугать.       — Тогда что ты хотел?       Он затягивается. Выдыхает. Дым тает в холодном воздухе, уносится ветром.       — Хотел сказать, что мы все что-то скрываем, Ари. Даже от тех, кого любим. Иногда — чтобы защитить. Иногда — потому что не готовы.       — Ты о чём? — мой голос звучит тише, чем я планировала. Почти шёпот.       — О том, что не суди себя слишком строго, — он смотрит на меня. В его взгляде — тепло, но и что-то ещё. Что-то, что он прячет. — Ты не первая, кто врёт. И не последняя.       — Зик…       — Пойдём, — он встаёт, отряхивает джинсы. — Холодает. Да и огонь уже, наверное, разожгли.       Я беру его руку. Встаю. Плед соскальзывает с плеч, но я не замечаю — Зик подхватывает его на лету, накидывает обратно. Я иду за ним и смотрю на его спину — широкую, надёжную, — и думаю о том, что он не договорил. О том, что в его словах было что-то ещё — невысказанное, спрятанное глубоко, как тайна.       Что ты знаешь, Зик? Что ты скрываешь?       Я не знаю, что он имел в виду. Не знаю, о чём молчал Мэтт. Не знаю, почему Зик смотрел на меня так, будто хотел сказать что-то важное, но не решился. Может, я просто устала. Может, мне всё это кажется. А может, нет.       Через час мы сидим за столом. Все четверо — как раньше. Мясо, овощи, хлеб, соусы. Громкие голоса, редкие шутки, пиво. Я почти не ем. Просто вожу вилкой по тарелке, крошу мясо, собираю в кучку, снова крошу. Не потому что не голодна — желудок урчит, напоминая, что я не ела нормально уже два дня. Просто не могу. Еда застревает в горле.       Чарли рассказывает про дом — как он пытался починить кран, а в итоге затопил половину подвала. Зик смеётся — громко, от души, запрокидывая голову. Харлей улыбается — краем губ, коротко, как-то вымученно. Я смотрю на их лица и не могу понять, что чувствую. Тепло? Облегчение? Или просто пустоту, которую ничем не заполнить. Зик внимательно наблюдает за нами. Я замечаю это — как его взгляд перебегает с меня на Харлея, как он щурится, когда Харлей наливает мне пиво, как он замирает, когда я отодвигаю бутылку, даже не пригубив.       Моя семья. Та, которую я выбрала сама. Как же я боюсь её потерять.       — Ари, — зовёт Зик. — Ты сказала отцу, что болеешь?       — Ага, — киваю я. — Сказала, что врачи посоветовали пару дней не приходить. Чтобы не заразить его.       — И он поверил?       — Наверное, — я пожимаю плечами. — Или сделал вид, что поверил.       Он протягивает мне кусок мяса на вилке — поджаренный, сочный, с хрустящей корочкой.       — Съешь, — говорит он. — Пожалуйста.       Я беру. Жую. Вкус есть — копчёный, пряный, почти настоящий.       — Спасибо, — говорю я.       Зик кивает. Улыбается.       После ужина — если можно назвать ужином то, как я ковыряла вилкой в тарелке, отправив в рот от силы два кусочка мяса, — мы переместились во внутрь двора. Чарли развёл костёр. Это его ритуал: он никогда не доверяет никому разведение огня, всегда делает это сам, с какой-то почти религиозной серьёзностью. Сначала складывает дрова особым образом — крест-накрест, потом щепки в середину, потом газету, которую приносит из дома. Спичка — и пламя вспыхивает, выхватывая из темноты наши лица, деревья на заднем плане, остов старой качели в углу двора.       Мы рассаживаемся на брёвнах, которые Харлей притащил сюда ещё в прошлый наш сбор. Тогда он ругался, что тащит их с другого конца района, ворчал, что мы могли бы просто сидеть на траве, но Чарли настоял, что «ночью на земле холодно, а мы не подростки, чтобы мёрзнуть задницами». Сейчас эти брёвна стоят полукругом вокруг костра, удобные, обкатанные временем, с выжженными на торцах инициалами — нашими инициалами.       Зик вытащил колонку. Маленькую, чёрную, ту самую, которая ездила с нами во все вылазки последние годы. Она уже потрёпанная, царапины на корпусе, динамик иногда хрипит, но звук всё ещё отличный. Он подключил её к телефону, и через пару секунд из динамиков полилось что-то ритмичное — «Getting Thiz Money», которая, наверное, не очень подходит для костра, но никто не спорит. Чарли притащил виски. Он поставил бутылки на плоский камень у костра, рядом с пластиковыми стаканчиками, которые мы используем уже, кажется, целую вечность. Я, как истинный бармен разливаю всем. Сначала Чарли, потом Зику, потом себе. Харлей протягивает свой стакан последним. Я наливаю, не глядя на него. Наши пальцы не касаются. Я делаю вид, что не замечаю, как он смотрит на меня.       Виски янтарный, тёплый — бутылка стояла у костра, и стекло нагрелось. Я поднимаю стакан, смотрю на парней. Сейчас, в этом свете, при этой музыке, они выглядят почти как в старые времена. Почти.       — Итак, — я улыбаюсь, и улыбка выходит почти настоящей. — Предлагаю выпить за нас.       Зик поднимает бровь, но не перебивает. Чарли откидывается назад, опираясь на руки, смотрит на меня поверх стакана. Харлей… я не смотрю на Харлея.       — За нашу банду, — продолжаю я. — За нашу семью, которая повзрослела за эти четыре года и стала только крепче.       Я смотрю на каждого по очереди. Зик — серьёзный, но в глазах тёплый свет. Чарли — спокойный, как всегда, но уголки губ чуть приподняты. Харлей — я всё-таки смотрю на него, потому что не смотреть было бы слишком заметно. Его лицо в отсветах костра кажется слишком родным.       — Я хочу сказать вам спасибо, — мой голос становится тише, но не дрожит. — За то, что вы у меня есть. Без вас я и не знаю, что бы делала.       Я перевожу взгляд на огонь. Языки пламени лижут дрова, и искры взлетают вверх, к звёздам, которых не видно.       — Я так сильно вас всех люблю, — говорю я, и в этом слове — «люблю» — столько всего, что я не могу выразить. — Что не могу представить свою жизнь без вас.       Зик откашлялся. Чарли опустил глаза. Харлей смотрит на меня. Я чувствую его взгляд, хотя не вижу.       — Хочу выпить за наше будущее, — продолжаю я. — За то, чтобы мы чаще вот так собирались. Просто так. Без повода.       Я делаю паузу. В голове всплывают слова, которые я не планировала говорить, но они сами рвутся наружу.       — За то, чтобы мы не таили секретов друг от друга.       Зик метнул быстрый взгляд на Харлея. Я заметила. Харлей усмехнулся — коротко, беззвучно, но в этой усмешке не было веселья.       — За то, чтобы мы оставались семьёй, — заканчиваю я.       Мы чокаемся. Пластик глухо стучит о пластик. Парни кричат «За нас!», перебивая друг друга, и мы одновременно опрокидываем шоты. Виски обжигает горло, растекается теплом по пищеводу. Внутри становится чуть легче. Или просто теплее.       Зик начинает рассказывать какую-то историю про клиента, который пытался обсчитать его на прошлой неделе, и мы смеёмся — сначала тихо, потом всё громче, пока смех не становится почти истеричным. Чарли добавляет детали, которые Зик «забыл» упомянуть, и они начинают спорить, перебивая друг друга. Я смеюсь. По-настоящему. Впервые за два дня. Харлей сидит напротив. Он не участвует в споре, просто смотрит на огонь, иногда поправляет дрова длинной палкой. Я всё ещё не говорю с ним. Но сейчас, под этим шумом, под этой музыкой, под этим виски — мне почти плевать.       Через полчаса, когда первая бутылка опустела наполовину, Зик поднимается с бревна. Немного шатаясь, но держится — он всегда хорошо держал алкоголь. Поднимает стакан, и я вижу, как огонь отражается в его глазах.       — Я хочу поднять этот бокал за наше прошлое, — говорит он. Его голос звучит ровно, но в нём есть что-то, чего я раньше не слышала. Торжественность. Или грусть. — За всё то, что мы пережили вместе. И за то, что сделало нас… нами.       Он обводит взглядом всех нас. Чарли кивает. Харлей смотрит на него внимательно. Я жду.       — Я благодарен вам за вашу поддержку, — продолжает Зик. — За вашу помощь. И за то, что вы заставляете меня чувствовать себя не одиноко.       Повисает пауза. Слышно только треск дров и далёкий шум города. Зик поворачивается к Чарли. Смотрит на него долго, серьёзно.       — Чарли, — обращается он по имени, и это звучит непривычно — мы все привыкли к «13», к прозвищам, к тому, что скрывает нас друг от друга. — Я рад, что ты попал в нашу банду. И спасибо за то, что прикрывал мою задницу ни один раз. Благодаря тебе наша работа приносит нам… такие деньги.       Он усмехается, и я понимаю, что он имеет в виду не только работу, но и ту жизнь, которую мы ведём. Ту, о которой не говорим вслух. Чарли кивает. Молча. В его глазах — что-то тёплое, но он не говорит ни слова. Он вообще не любит говорить, когда речь идёт о чувствах.       Зик переводит взгляд на Харлея. Улыбается — шире, теплее.       — Харли, — говорит он. — Ты всегда был нашим юмористом. Всегда знал, как поднять нам настроение, даже когда всё шло по пизде.       Харлей усмехается. Коротко, беззвучно. Но я вижу, как его плечи чуть расслабляются.       — Спасибо, что ты с нами, — продолжает Зик. — Пусть даже часто влипаешь в какое-то дерьмо. Но без тебя наша банда была бы… скучной.       — Сказал человек, который спит с ноутбуком, — бурчит Харлей, но в голосе нет злости.       — Эй, это рабочий инструмент! — возмущается Зик, и все смеются.       Потом Зик смотрит на меня. И в его взгляде что-то меняется. Становится мягче.       — Ария, — говорит он. — Наша малышка Ри-Ри.       Он широко, по-доброму улыбается, и я чувствую, как внутри что-то щемит.       — Ты вошла в наши жизни спонтанно, — он качает головой, будто вспоминая тот день. — И стала… нашей. Для меня ты как младшая сестра, которой у меня никогда не было, — продолжает он. — Но именно сейчас я понимаю, почему Мэтт так сильно любил тебя. И я безумно люблю тебя. Так же, как и он.       Я поднимаю голову. Смотрю на него. В горле — комок.       — Ты наша единственная принцесса, — говорит он. — Которую, не знаю, как они, но я хочу оберегать и защищать. Ты всегда давала нам… чудные фантазии и советы. Благодаря тебе мы стали ещё единее.       Он поднимает стакан.       — Я тоже тебя люблю, — говорю я, и голос дрожит. — Старший брат.       Он улыбается. Я улыбаюсь.       — За наше прошлое! — кричит Зик.       — За прошлое! — подхватывают Чарли и Харлей.       Мы выпиваем второй шот.       Теперь я чувствую алкоголь. Он разливается по телу, снимает напряжение, размягчает кости. Голова становится лёгкой, мысли — уже не такими острыми. Я допиваю виски и смотрю на стакан, на остатки янтарной жидкости на дне.       — Ари, налей ещё, — Чарли протягивает свой стакан.       Я наливаю. Рука не дрожит. Уже нет. Чарли поднимается, подходит к костру, берёт палку и начинает ворошить угли. Искры взлетают фейерверком, и на секунду мне кажется, что мы где-то в другом месте — не в Чикаго, не во дворе старого дома, а в лесу, в горах, где-то, где нет проблем, нет прошлого, нет будущего.       Он оборачивается. Смотрит на нас. На Зика, на Харлея, на меня. В его глазах — огонь. Буквально.       — Я просто хотел сказать… — начинает он, и его голос звучит тише, чем обычно. — Мы давно так не собирались.       Он делает паузу. Смотрит на пламя.       — В последнее время всё какое-то дерьмовое, — продолжает он. — Работа. Долги. Этот город, который сосёт из нас соки.       Я киваю. Сама не зная кому.       — Но мы здесь, — он поворачивается к нам. — И мы никогда не сдаёмся. Мы — банда.       Он поднимает стакан.       — И пока мы можем вместе жарить это грёбаное мясо и пить паршивое пиво, мы живы. За семью, которую мы выбрали сами! И за то, чтобы призраки прошлого наконец оставили нас в покое и дали нам просто… подышать!       — За это! — кричим мы хором.       Виски залпом. Теперь в голове шумит. Хорошо. Так, как нужно.       Музыка меняется — Зик переключил на «Smack That», наш любимый трек с Ви. Чарли что-то кричит, и Харлей начинает подпевать — фальшиво, громко, почти не попадая в ноты. Я смеюсь. Настолько громко, что у меня начинает болеть горло. Зик встаёт, вытаскивает из кармана зажигалку и начинает дирижировать воображаемым оркестром, размахивая руками так, что едва не падает в костёр. Чарли ловит его за капюшон, дёргает назад, и они оба заваливаются на бревно, гогоча как ненормальные. Я смотрю на них и думаю: как же я люблю этот хаос.       Харлей подходит к колонке, что-то делает с телефоном, и музыка становится громче. Бас отдаётся в груди, в ногах, в каждой клетке. Он начинает танцевать — нелепо, размашисто, как пьяный медведь, — и Зик присоединяется к нему, изображая что-то среднее между рок-звездой и паралитиком.       Чарли сидит на бревне, качает головой, но я вижу, как его нога отбивает ритм.       — Иди сюда, — я протягиваю ему руку.       Он смотрит на мою ладонь. Потом на меня.       — Ты серьёзно?       — Серьёзнее некуда.       Он вздыхает, допивает виски, ставит стакан на землю и берёт меня за руку. Я тяну его в центр нашего импровизированного танцпола — на утоптанную землю перед костром. Харлей отступает, даёт нам место, но я вижу, как он смотрит.       Мне плевать. Я пьяна.       Чарли двигается неуклюже — он вообще не умеет танцевать, но сейчас это не важно. Мы просто прыгаем, машем руками, хохочем, и я чувствую, как напряжение, которое держало меня эти два дня, начинает отпускать. Зик включает какую-то песню, которую мы все знаем — «Young, Wild & Free», — и мы начинаем орать в голос, перекрикивая музыку, костёр, весь этот чёртов город. Я смотрю на них. На Чарли, который улыбается так широко, как я не видела его уже очень давно. На Зика, который забыл про свою вечную серьёзность и просто дурачится.       Потом, когда музыка становится тише, а мы — тяжелее дышать, Чарли подходит к бутылке, наливает всем ещё. Падает на бревно, запрокидывает голову, смотрит на небо.       — Звёзд не видно, — говорит он.       — В Чикаго никогда не видно, — отвечает Зик.       — А жаль, — Чарли вздыхает.       Я сажусь рядом с ним. Прислоняюсь плечом к его плечу. Он не отодвигается.       — Чарли, — говорю я — Спасибо, что собрал нас сегодня.       Он поворачивает голову, смотрит на меня.       — Ты выглядела так, будто тебе это нужно, — просто говорит он.       Я киваю.       — Было нужно.       Мы молчим. Смотрим на огонь.       Харлей медленно поднимается. Встаёт напротив нас, держа стакан в руке. Пламя освещает его лицо — разбитую губу, синяк на скуле, глаза, которые блестят — то ли от костра, то ли от виски, то ли от чего-то ещё. Он долго молчит. Так долго, что Зик перестаёт возиться с телефоном, а Чарли замирает.       — А я хочу выпить за честность, — наконец говорит он.       Голос низкий, с хрипотцой. Он смотрит не на компанию, а куда-то в пространство между мной и Зиком. В пустоту.       — За ту самую честность, которая так дорого стоит, что мы предпочитаем врать даже самым близким.       Я чувствую, как внутри всё леденеет.       — За лучших друзей, — продолжает он, и в его голосе появляется та самая насмешливая нотка, которую я так хорошо знаю. — За просто знакомых. И за все те сказки, которые мы рассказываем на ночь, чтобы не сойти с ума от правды.       Он делает паузу. Смотрит на свой стакан.       — Пусть каждый получит то, что он на самом деле заслужил, — говорит он. — А не то, что он пытается выдать за реальность.       Зик смотрит на него. Чарли смотрит в землю. Я… я не могу отвести глаз. Харлей переводит взгляд на нас. На всех сразу.       — Простите, ребят, — говорит он, и в его голосе уже нет насмешки. — Что я бываю проблемным. И спасибо вам за то, что спасаете меня каждый грёбаный раз, когда в мою голову что-то ударяет.       Чарли кивает. Зик молчит.       — Я рад быть с вами, — Харлей делает глоток, не дожидаясь тоста. — И был рад сбежать из чертовски паршивой прошлой жизни вместе с вами.       Он поднимает стакан.       — За нас, — говорит он, и его голос становится громче, почти вызывающим. — Грёбаных актёров этого цирка!       — За нас! — кричит Зик, и мы чокаемся.       Пластик. Огонь. Виски. Я пью. До дна. И чувствую, как мир становится мягче, размытее, проще.       Мы танцуем ещё час. Или два. Я не знаю. Время потеряло смысл. Харлей и Зик начинают бороться — по-дурацки, в шутку, но так, что они оба падают в траву и катаются, смеясь. Чарли пытается их разнять, но в итоге сам оказывается в кучке. Я стою в стороне, смотрю на них и смеюсь — так, что слёзы текут по щекам.       Потом Зик подходит ко мне, берёт за руки, и мы начинаем кружиться — быстрее, быстрее, пока мир не сливается в одно разноцветное пятно. Я закрываю глаза, откидываю голову назад и кричу — просто так, от избытка чего-то, что не могу назвать. Чарли наливает ещё. Я беру стакан, делаю глоток и откидываюсь назад, смотрю на звёзды, которых не видно.       — Завтра будет новый день, — говорит Зик.       — И мы снова будем делать глупости, — добавляет Харлей.       — Как обычно, — смеётся Чарли.       Я улыбаюсь.       — Как обычно, — повторяю я.       И в этот момент, под этот шум, под этот дым, под это дешёвое виски — я почти верю, что всё будет хорошо.       Харлей достает из кармана что-то — маленький сверток, — но я отворачиваюсь. Не сегодня. Не сейчас. Мой мозг и так перегружен, он работает на пределе возможностей, и любая лишняя деталь может стать последней каплей. Чарли забирает у него это, прячет в карман и что-то шепчет, едва заметно кивая. Харлей кивает в ответ. Они не смотрят на меня, словно я — пустое место в этой картине их привычного мира. Зик куда-то отлучился, вероятнее всего, пошел в дом за добавкой.       Не знаю, что на меня находит, но мне невыносимо, до боли в груди хочется сорваться с места. Ещё утром я приехала сюда на байке, и ключи, ставшие моим единственным пропуском к свободе, всегда со мной. Я осторожно поднимаюсь с бревна, стараясь не привлекать внимания, и иду к главному входу в дом, где оставила своего «белого коня». Пока ребята веселятся, я пытаюсь как можно незаметнее улизнуть от них, раствориться в тенях Фуллер-парка.       Я подхожу к байку и кладу руку на сиденье. Оно холодное, но под моими пальцами кажется живым. Я нежно глажу его, провожу ладонью по рулю, сжимая одну рукоять, веду по спидометру. Каждое движение — как ритуал. Недолго думая, я сажусь на байк, достаю ключ зажигания и вставляю его в замок. Только я хочу повернуть его, чтобы завести двигатель и заглушить этот гул в голове, как на мое плечо ложится тяжелая рука. Я замираю. По теплу и весу я сразу понимаю, что это Харлей.       — Куда-то собралась? — спрашивает он. Голос у него низкий, с той самой хрипотцой, от которой у меня обычно бегут мурашки, но сейчас я чувствую только раздражение.       — Хотела проехаться недолго, — отвечаю я, даже не поворачиваясь к нему лицом. Смотрю на панель приборов, как на спасательный круг.       — Пьяная? — он усмехается, и в этой усмешке слышится горечь.       — Нет, — твердо отвечаю я, хотя сама знаю, что реальность слегка плывет перед глазами от истощения и алкоголя.       — Ага, конечно, — Харлей накрывает мою ладонь своей, перехватывает ключ в замке и резко вынимает его.       — Эй! — я фыркаю и наконец оборачиваюсь, глядя на него с вызовом.       — Не думай, что если мы не разговариваем, я не приглядываю за тобой, — он смотрит мне прямо в глаза, и его взгляд кажется неестественно тяжелым. — Я никуда не пущу тебя, тем более кататься на самом опасном транспорте пьяной ночью в не самом благоприятном районе.       Я понимаю, что он говорит всё верно, и это злит меня еще больше. Я просто молча слезаю с байка.       — Тем более без шлема и в Вансах, — добавляет он, качая ключом перед моим носом.       — Ладно, — соглашаюсь я, чувствуя, как силы окончательно покидают меня.       — Ария, — тихо зовет он, когда я уже собираюсь уйти.       — Что? — спрашиваю я максимально холодно.       — Что произошло? — он делает шаг ко мне.       — А то ты не знаешь, — я скрещиваю руки на груди.       — Ари, прости, — произносит он почти шепотом. В его голосе столько искреннего раскаяния, что моя ледяная стена даёт трещину.       — Тебе не за что извиняться, — вру я, глядя в сторону.       — Это я подвел тебя. Из-за меня ты была в опасности в том участке.       — Нет, Харлей, — я протестую твердо, возвращая взгляд к его лицу. — Это не твоя вина. Я сама знаю, на что соглашаюсь, когда иду с тобой.       — Тогда что? Почему ты бежишь от меня? — он искренне удивляется, и это выводит меня из себя.       — Ты серьезно? — я делаю шаг вперед, сокращая дистанцию.       — Да, мать твою! — он ругается, всплеснув руками.       — Ты вывалил на Стива то, что было запрещено говорить. Блять, Харлей, это вообще никто не должен был знать! Особенно он! — я цыкаю, чувствуя, как закипает старая обида.       — То, что мы трахались? — он вдруг смеется.       — Да, Харлей. То, что мы трахались, — я отвожу взгляд, чувствуя, как горят щеки.       — И именно поэтому ты не разговариваешь со мной? — он делает паузу.       — Нет... — я вздыхаю, и этот вздох переходит в дрожь. — Или да. Я не знаю. Чёрт, я уже ничего не знаю.       Харлей вдруг делает резкое движение, тянет меня на себя и заключает в объятия. Он сжимает меня так крепко, что становится трудно дышать, но именно это мне сейчас и нужно — чувствовать, что я ещё здесь.       — Прости, Ри-Ри. Я просто... я был на взводе и...       — Всё нормально, — я прижимаюсь к нему, впитывая аромат его кожи, смешанный с виски и дымом костра.       — Нет, Ария, не нормально. Ты не в порядке, и в этом нет ничего странного после всего дерьма.       — Я не знаю... — на моих глазах выступают слезы, которые я так долго сдерживала. Весь контроль, всё истощение выливается в эту внезапную слабость.       — Прости меня, — он нежно целует меня в макушку, поглаживая по спине, успокаивая, как маленького ребенка.       — Не извиняйся... — шепчу я ему в грудь. — Скажи лучше, что с тобой произошло на самом деле?       — В смысле? — он слегка отстраняется.       — Зик сказал, что ты вернулся весь в крови после той ночи.       — А-а-а, — он протягивает это «а», и в его глазах на мгновение мелькает что-то тёмное. — Ты об этом... Да так, встрял кое-куда по дороге от тебя. Ничего, всё нормально. Я победил.       Он говорит это легко, но я чувствую, что за этой легкостью скрывается ещё одна тайна. Харлей обвивает моё лицо ладонями, заставляя смотреть ему в глаза. В них сейчас столько нежности и одновременно боли, что у меня перехватывает дыхание.       — Харли, не надо... — шепчу я, понимая, к чему всё идет.       Но он не слушает. Он накрывает мои губы своими в требовательном, отчаянном поцелуе. Этот поцелуй — не про любовь, он про спасение, про попытку двух сломанных людей почувствовать себя целыми хотя бы на секунду.       Я отвечаю ему, вцепившись в его куртку, теряя остатки самообладания. На мгновение мир вокруг исчезает: нет Стива, нет долгов, нет боли. Только его руки и вкус виски на губах. Когда мы отстраняемся друг от друга, оба тяжело дышим. Харлей прижимается своим лбом к моему, закрыв глаза.       А потом я отстраняюсь. Упираюсь ладонями в его грудь, отталкиваю. Не сильно. Достаточно, чтобы между нами появилось расстояние. Холодный воздух врывается в образовавшуюся щель, и я чувствую, как по спине бегут мурашки.       — Харли, — мой голос звучит хрипло, чуть надломлено. — Не надо. Пожалуйста.       Он смотрит на меня. В глазах — растерянность. Боль.       — Почему? — спрашивает он. Просто. Без обиды. Без злости.       Я отвожу взгляд. Смотрю на байк — белый, блестящий, такой красивый.       — Потому что это ничего не меняет, — говорю я.       Он молчит. Я чувствую, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки, которые он спрятал в карманы.       — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спрашивает он тихо.       Я поднимаю голову. Смотрю на него. На его лицо — бледное, уставшее, с синяком на скуле. На его глаза — зелёный, глубокие, в которых отражается луна.       — Не знаю, — честно отвечаю я. — Я не знаю, чего я хочу.       Он кивает. Медленно. Прячет ключ от байка в карман своей толстовки.       — Он у меня, — говорит он. — Когда захочешь — верну.       — Харли...       — Всё нормально, Ари, — он улыбается. Коротко, грустно. — Я понимаю.       Он разворачивается и идёт обратно к костру. Я смотрю ему вслед. На его широкие плечи, на то, как он сутулится — будто несёт на себе что-то тяжёлое, невидимое. На его походку — уверенную, но уставшую.       Я остаюсь одна у байка. Провожу рукой по седлу — кожа холодная, гладкая. Закрываю глаза. В голове — его голос. «Почему?». И мой ответ — «Не знаю». Я действительно не знаю. Не знаю, почему не могу его отпустить. Не знаю, почему не могу быть с ним. Не знаю, почему этот поцелуй — такой правильный, такой желанный — заставил меня отшатнуться, будто от огня. Может, потому что я боюсь. Боюсь, что если позволю себе чувствовать — сломаюсь окончательно. Боюсь, что если упаду в его объятия, то уже не смогу подняться. Боюсь, что он — не тот, кто мне нужен. Или, наоборот, — тот самый, и это страшнее всего.       Я делаю глубокий вдох. Холодный воздух обжигает лёгкие, и я чувствую, как в груди что-то отпускает. Не до конца. Но хоть немного.       Возвращаюсь к костру.       Чарли сидит на бревне, крутит в руках пустой стакан. Зик вернулся из дома — я вижу новую бутылку виски у его ног. Харлей сидит напротив, на другом конце, и смотрит в огонь. Он не поднимает головы, когда я сажусь рядом с Чарли.       — Всё в порядке? — спрашивает Зик. В его голосе — осторожность.       — Да, — киваю я. — Всё нормально.       Я беру стакан, протягиваю ему. Он наливает. Я делаю глоток, чувствую, как горечь растекается по языку.       — Расскажи что-нибудь весёлое, — прошу я.       Зик смотрит на меня. Улыбается.       — Помнишь, как Харлей в прошлом году пытался угнать байк у того байкера? — спрашивает он.       — О, нет, — Чарли закатывает глаза. — Только не это.       — Это был эпичный провал, — усмехается Зик. — Он подкрался, вытащил ключи, а байк оказался привязан к столбу тросом.       — Я не видел троса! — возмущается Харлей, и в его голосе впервые за вечер проскальзывают знакомые нотки. — Там было темно!       — Ты просто тупой, — хмыкает Чарли.       — А ты — зануда, — парирует Харлей.       Я смотрю на них. На их лица — живые, настоящие, освещённые огнём. Слушаю их голоса — громкие, перебивающие друг друга. И думаю: может, не всё потеряно. Может, мы ещё сможем быть как раньше. Может, этот вечер — не конец, а новое начало. Я не знаю. Но сегодня, в эту минуту, мне хочется в это верить.       Харлей поднимает стакан. Смотрит на меня. Наши взгляды встречаются, и я не отвожу глаз.       — За новые начала, — говорит он тихо, так, чтобы слышала только я.       Я поднимаю свой стакан.       — За новые начала, — повторяю я.       Мы пьём. Виски обжигает горло. Внутри становится теплее.       — Вы там шепчетесь? — кричит Зик. — Это нечестно!       — Мы пьём, — отзывается Харлей. — Присоединяйся.       Зик садится рядом, наливает себе. Чарли тоже поднимает стакан.       — Ладно, — говорит он. — За что пьём?       — За Мэтта, — отвечаю я.       — За Мэтта, — повторяют они хором.       Мы возвращаемся в хаос веселья с новой силой. Музыка бьет по ушам, Зик уже разливает новую порцию напитков, а Чарли что-то громко доказывает Харлею. Я снова надеваю свою маску, снова беру в руки бутылку, погружаясь в этот шум, который на время становится моим единственным убежищем.