2.1 – Об отрочестве

***

             Я, Таиська и мама прибыли в некое место, которое поразило меня до глубины души.       Вода подземного озера, на какое мы смотрели, была не синей и не зеленой, а какого-то неопределенного цвета, на глади которого прыгали фиолетовые и лимонные искры. Называли это чудо озером Велеса — огромная чаша, выбитая в самом чреве земли под вековой толщей гранита.       Над головой, вместо привычного небного купола, нависал немыслимый свод пещеры. С него, словно застывшие слезы гигантских подземельных чудищ, свисали друзы светящихся камней. Они фосфоресцировали мягким светом, освещая невероятную, суматошную картину подземного порта.       – Голова закружится, не задирай нос, – тихо, но с ледком в голосе проронила мать.       Варвара Александровна стояла на каменных плитах причала прямая, как натянутая струна, в своем вычищенном платье, и держала за руку обомлевшую Таиську. Таиська от ужаса и восторга только и делала, что икала.       А поглядеть, ей-богу, было на что!       Порт кипел, пыхтел и брызгал водяной пылью. К деревянным и каменным пирсам причаливали самые невероятные суда. Тут был и двухпалубный пароходик с пузатой трубой, из которой вместо дыма валила розовая копоть, и стремительные, похожие на щук катера, и какие-то вовсе доисторические плоскодонки с парусами из высушенных рыбьих кожиц.       И везде — люди, суета, чародейство!       Матросы в полосатых рубахах и флотских фуражках с лентами, на которых золотом было выведено: «В.К.Ф. — Велесов Колоссальный Флот», с гиканьем таскали сундуки, заговоренные от сырости. Сундуки эти, к слову, зачастую не желали, чтобы их таскали: один пузатый сундук вырывался из рук усатого боцмана, взвизгивал и пытался укусить его за штанину.       – Но-но, паскуда! – рычал боцман, давая сундуку затрещину. – Я тебе колеса откручу! В трюм иди!       Мимо шныряли мелкие служащие с медными пуговицами, на которых красовался республиканский герб. Они носили под мышками разбухшие от влаги папки с делами, строчили на ходу перьями, которые сами собой макались в чернильницы, зацепленные за петлицы:       – По билетам седьмой категории — на левый трап! Граждане сопровождающие, не толпитесь у кнехтов! С домашней нечистью в пассажирский салон не допускаются!       А вокруг стояли они — новички. Такое же, как я, сословие удивленных, испуганных и восторженных мальчишек и девчонок. Кто-то из богатых и нетронутых гнезд стоял в бархатных кафтанчиках, высокомерно разглядывая подземные своды через лорнеты своих отцов. Кто-то жмурился от фосфорного света, судорожно сжимая в кулаках помятые призывные свидетельства. Родители охали, поправляли детям одежду, наставляли, крестили или давали последние сухие указания.       – Смотри же, — прошептала мне мать, и я почувствовал, как ее тонкие пальцы сжали мое плечо. — Это край, Антонин. За этим озером кончается их власть и начинается Колдовстворец.       Пароход глухо и грозно завыл, пустив по подземной воде тяжелую волну. Озеро Велеса ждало своих новых гостей.       Мы уже намеревались сделать шаг к ближайшему из служащих: к сухенькому господину с носом, похожим на заточенный карандаш, чтобы выяснить, на какое именно из дымящих суденышек нам предписано погрузить свои чемоданы, как вдруг произошло непредвиденное.       В мой бок со всего размаху и с хулиганским треском врезался огромный чемодан. Удар был такой силы, что я покачнулся, едва не повалившись набок прямо на скользкие плиты порта.       — А ну, осторожнее! — немедленно сварливо закричал голос откуда-то снизу.       Я ошалело обернулся.       Передо мной стояла девчонка ростом ниже меня, но видом определенно злее всех матросов Велесова плота вместе взятых. На ней болталась рубашка явно не по размеру, спадавшая с одного плеча, а на светлых, почти белых вихрах набекрень лежала помятая кепка. В одной руке она с трудом удерживала ручку того самого чемодана, а под мышкой второй руки у нее отчаянно отбивалось, фыркало и вращало круглыми янтарными глазами странное существо: упитанный крылатый хорек, полностью покрытый зеленоватым мхом. Чемодан же, наглейший из всех чемоданов, что мне доводилось видеть, продолжал жить собственной жизнью: он дрыгал медными уголками, подпрыгивал и явно норовил лягнуть меня еще разок.       — За сумками следить надо, сударыня, — ледяным тоном произнесла мать, шагнув и прикрыв собой Таиську.       Девчонка зыркнула на Варвару Александровну с такой недетской лютостью, будто мать только что предложила утопить ее зеленого хорька в озере, ничего не ответила и, круто повернувшись, подошла к угрюмому мужчине, стоявшему прямо перед нами в очереди.       — Куда пропала? —с усталым раздражением спросил человек. Видать, ее отец.       — Потерялась, а ты не нашел! — огрызнулась девчонка, ловко перехватив под мышкой пищащее мохнатое существо и отвесив поддавшемуся чемодану щедрый пинок ботинком.       Очередь подвинулась, и они шагнули вплотную к служащему. Тот стоял у самого трапа пузатого парохода, держа в руках железный планшет с приколотыми листами. Девчонка бесцеремонно сунула чиновнику прямо под заточенный нос пергамент, точь-в-точь такой же, какой пару дней назад очутился на нашей тумбочке.       — Имя? —не поднимая глаз и гундося спросил служащий.       — Там же написано, — отрезала пигалица в кепке.       Служащий медленно поднял равнодушные глаза и уставился на девчонку. Она сокрушительно и демонстративно вздохнула:       — Званцева Мила Романовна.       Служащий с той же неохотой скользнул равнодушным взглядом по зеленому существу, которое теперь пыталось сжевать пуговицу на девичьей рубашке.       — С нечистью — нельзя.       — Какая это тебе нечисть! — мгновенно взвилась эта Мила, наливаясь густой краснотой от затылка до подбородка. — Фамильяр это! Помощник, друг!       — Нельзя.       Девчонка, судя по ее горящему взору, уже приготовилась выдать служивому такую тираду, от которой у того завяли бы уши, но тут вмешался ее отец. Он тяжело положил свою ладонь на плечо дочери и с ловкостью фокусника тихонько всунул пару блеснувших монет прямо под желтое письмо.       Служащий принял серебро пальцами и отчеканил:       — Каюта номер четыре, пароход «Свет учения». Счастливого пути в Колдовстворец.       Девчонка зыркнула на чиновника напоследок, пнула свой нерасторопный чемодан и вместе с отцом скрылась на трапе.       И тут настал наш черед. Мы шагнули, и я, подражая отцу Милы, протянул служивому свое письмо и сказал:       — Антонин Антипович Долохов.       И вот тут-то я своими глазами увидел, как в мертвом взгляде служащего внезапно затеплились человеческие чувства. Правда, чувства весьма скверного свойства. Он уставился на меня с такой смешанной с испугом и гадливостью миной, будто я сунул ему под нос не гербовый конверт, а дохлую крысу. Служащий даже слегка скорчил лицо и нервно схватил печать Колдовстворца, с маху шлепнул ее и выговорил замороженным тоном:       — Пароход «Свет учения», твиндек.       Счастливого пути он мне, разумеется, не пожелал.       — Ну и девчонка. И длинноносый этот. Фу! — шепнула мне Таиська, с опаской оглядываясь на трап, где только что исчезла Мила.       — Они всегда будут, делать нечего, — ответил я ровно. И ведь я знал, о чем говорил.       Мы приблизились к нашему судну. Пароход «Свет учения» являл собой зрелище весьма внушительное и вместе с тем подозрительное. Это была огромная пузатая посудина, выкрашенная в белый цвет. Из ее двуглавой трубы вырывался сизый, пахнущий ладаном и жженым сахаром пар, который со свистом уходил под самые своды пещеры. Борта парохода были скованы тяжелыми заговоренными полосами меди, а огромное колесо с глухим грохотом загребало густую воду Велесова озера, пуская кругом фиолетовые круги.       И везде на палубах студенты всех возрастов и мастей!       Компания взрослых ребят, громоздя друг на друга тяжелые сундуки, наперебой судила о каких-то неведомых мне учителях, о предстоящих страшных экзаменах по теоретическому ведовству и о вещах, которые знали только они и которые уже успели пережить.       — Помяни мое слово, — басил один школяр, перекидывая через плечо лямку, — Афанасий Петрович на первом же семинаре по сглазам с нас шкуру спустит!       — Да ладно тебе! Главное — к практикам по стихиям не опоздать...       А повсюду вокруг них копошились совсем такие, как я, — новички. Вон одного шкету родители в застегивают пуговицы, дотошно допытываясь, все ли он взял и не забыл ли заговоренный оберег от простуды. Другой, с горящими от усердия глазами, захлебываясь и размахивая руками, рассказывал стоящему рядом приятелю о древних фолиантах, которые успел прочитать за лето. А третьи, ровно как эта Мила Званцева, стояли у борта, исподлобья и с недовольством разглядывая чумазых матросов, — видать, совсем не жаждали покидать теплое семейное гнездо.       Мама положила мне на плечо руку.       — Все будет хорошо, Антонин, — сказала она, и в ее обычно прохладном голосе внезапно проступило что-то уязвимое. — Учись прилежно, в плохие компании не ввязывайся, много денег не трать. Я буду тебе писать, — вдруг добавила мама, сжав мое плечо. — Забудь о плохом. Колдовстворец — место исследования себя и своих возможностей. Ты справишься.       И мама неожиданно привлекла меня к себе и крепко обняла. От нее пахло старыми духами, сухой полынью и дымком. Я был поражен до глубины души, ибо Долоховы на людях чувств не проявляли никогда. У Таиськи глаза были уже на совершенно мокром месте.       — Все, — ответил я и осторожно отстранился, почувствовав, как горло перехватило неловким комом. — Я пойду. Пока. Берегите себя!       Я резко развернулся и зашагал к кучке таких же зеленых младшекурсников, собравшихся у подножия деревянного трапа. И спиной, сквозь гул пароходного котла и всплески Велесова озера, услышал, как Таиська шмыгнула носом и пискнула:       — А когда моя очередь, мам?.. — и залилась самыми настоящими крокодильими слезами.       У самого трапа стоял дядечка в потертом сюртуке с медными пуговицами и с карандашиком за ухом. Он выкликал имена по порядку, быстро и скрипуче, как кондуктор:       — Пересветов! Гаджиева! Ткаченко!       Фамилии эти пролетали мимо моих ушей шумом волн, пока карандашик не замер над желтоватой страницей, а дядечка не каркнул на весь причал:       — Долохов!       — Тут! — откликнулся я.       — Не слышно! — рявкнул проверяющий, даже не подняв носа от бумаги.       — Тут я! — выделил я громче и тверже.       — А, кашу плохо ели, — с удручающим равнодушием резюмировал дядечка и черкнул галочку. — На месте.       И тут же, словно по команде, десяток голов, и первокурсники, и их благополучные родители, одновременно повернулись в мою сторону. Уставились на меня с таким бесцеремонным и диким любопытством, будто перед ними выскочила наряженная макака из иноземного цирка.  А один из них, тот самый уродец Слава с фамилией Ткаченко, который так же, как я, получил письмо, смотрел с лютой ненавистью. Я невольно вжал шею в плечи и уставился на свои ботинки, чувствуя, как уши наливаются жгучей краснотой.       — Так, господа неофиты, без толкучки, цепочкой за мной! — скомандовал проверяющий.       И вся наша разношерстная орава, гремя сундуками и пнутыми напоследок камнями, потащилась по деревянному настилу на борт «Света учения». Каждый поплелся искать то место, что было выведено чернилами на его призывном конверте. Я, повинуясь приговору длинноносого чиновника, направился вниз по скользкому железным лестницам — прямо в третий отсек, откуда несло горячим углем, машинным маслом и сыростью подземного трюма.       Я уселся на одну из многочисленных узких лавочек, прикрученных к полу тяжелыми болтами. Народа здесь, то есть тех, кого распределили в этот проклятый отсек, оказалось совсем немного. Любой толковый чародей знал: примени на верхних палубах чары расширения пространства — места на первом и втором отсеках с лихвой хватило бы на сотню таких орав. Но ради нас этого делать, разумеется, не стали.       И тут до меня с холодной ясностью дошло: в прошлые времена в здесь перевозили исключительно сквайров, челядь или уродцев. Тяжелый комок оскорбленной гордости и немого возмущения мгновенно разгорелся где-то в груди. Как дворового пса! А такие, как Ткаченко, сидят наверху и даже могут выходить на палубу, чтобы смотреть на подземное великолепие! Думал, что привык, а оказывается, нет.       Я смягчился. Это же еще не Колдовстворец. Там будет все по-другому.       — Привет.       Кто-то выговорил эти слова прямо над ухом. Я от неожиданности вздрогнул и обернулся.       Передо мной стоял паренек с широким и плоским лицом земельного оттенка и раскосыми, узкими глазами. Степняк? С какого-нибудь Востока?       — Привет, — выговорил я, разглядывая незнакомца. — Ты кто?       — Хонгор меня звать, — произнес он с диковинным акцентом и неловко, будто стесняясь собственного тела, протянул мне широкую ладонь. — Ты Антонин?       — Да, — ответил я и, пересилив внутреннее нежелание, сжал его горячую руку. «Нет, все-таки какой-то инуит», — мелькнуло у меня в голове.       Хонгор огляделся по сторонам, поправил свой шитый из грубой рогожи кафтан и тихо спросил:       — Здесь темно. Почему мы здесь?       Я лишь неопределенно пожал плечами. Посвящать его в свои мрачные догадки насчет господства республиканских инструкций и преднамеренного унижения мне совсем не хотелось.       — Ты откуда? — перевел он тему.       Не знает, получается, кто я такой и каков мой род. И слава богу. Это было даже к лучшему.       — Из Сибири, — ответил я. — А ты?       — Из Медвежьих равнин, — простодушно выложил парень.       — Не знаю таких, — честно признался я, перебирая в памяти географические карты из отцовской библиотеки.       Хонгор искренне озадачился, почесал затылок и со вздохом пробормотал:       — Не знаю, как это у образованных людей называется...       — Неважно, — сказал я, ведь мне действительно было неинтересно. — Ты тоже сон увидел?       Хонгор живо кивнул, и на его плоском лице отразилось искреннее облегчение:       — Я думал уже, однако, что шаманская болезнь меня в лапы взяла!       — Что-что?        И с этого момента наш разговор потек сам собой. Нам двоим, запертым в унылом третьем отсеке под гул котла, решительно нечем было заняться, кроме как коротать время да глядеть через узкий иллюминатор на сказочные, фосфоресцирующие переливы подземных кристаллов.       Поведал Хонгор мне с той особой, неторопливой северной обстоятельностью, что родом он из самых дальних тундровых краев и про лютую стужу знает ничуть не меньше моего. Что род его живет в полном согласии с дикой природой, где человек и зверь делят одну тропу. Что отец его, старый и суровый оленевод, не хотел отпускать сына в эти казенные колдовские пенаты, опасаясь, что городские чары испортят парня. И, конечно, подробно описал ту самую «шаманскую болезнь» — это когда предки и духи начинают звать избранного, изнуряя тело жаром и вещими снами, пока тот не примет свой дар.       А я, в свою очередь, рассказал Хонгору лишь то, что мог позволить себе рассказать: про сибирские снега, про бесконечные зимы и тишину, от которой закладывает уши. О Долоховых, о темных книгах, об отце и черных людях из Канцелярии я, разумеется, прикусил язык.       Так, за неспешными расспросами да байками, мы и прокоротали весь путь по Велесову озеру, пока усталость не сморила нас окончательно, и мы не улеглись спать прямо на эти лавки.       Дремали мы, однако, весьма недолго и крайне беспокойно. Нас грубо и бессердечно вырвал из объятий Морфея оглушительный крик того самого дядечки, что сопровождал нас.       — Подъем! Вылезай из трюма! Суши весла, сундуки на плечи! Прибыли!       Я, тяжело дыша и протирая заспанные глаза, подхватился. Рядом со мной возился и спотыкался мой новый знакомец Хонгор. Мы с ним кое-как справились со своими чемоданами и поплелись следом за взбудораженной толпой первокурсников, которые, давя друг другу пятки и громыхая пожитками, ломились вверх по узкому крутому трапу.       И едва лишь ноги мои ступили на скользкую палубу «Света учения», я обомлел и судорожно схватился за холодный поручень.       Пещера осталась где-то позади, проглоченная темной толщей подземных вод. Пароход причалил к огромному, вытесанному из гранита порту. А за этим портом, насколько хватало человеческого глаза, раскинулось зрелище поистине грандиозное и поражающее воображение.       Перед нами во всем своем немом и диком величии раскинулись исполинские горы и суровые холмы, такие скалистые кряжи и заснеженные пики, каких мне, выросшему в ровных снегах Сибирской губернии, видеть еще никогда не доводилось. Высились они до самых облаков, словно окаменевшие древние стражи, охраняющие край земли. Между холмами клубился туман, а на самых крутых горах, прямо над обрывами, цепляясь корнями за голые камни, росли корявые сосны.       — Ого-о… — только и выдохнул стоящий подле меня Хонгор, и в его раскосых глазах впервые блеснул детский страх и восторг. — Вот это горы, однако! В таких только духи живут.       А на причале уже кипела новая, еще более грандиозная сутолока. Вспыхивали в воздухе первые звездные искры от заклинаний; огромные чародейские кареты с запряженными в них тройками коней били копытами, пуская снопы синего огня, а над всем этим горным портом, перекрывая гул и людской гомон, весело и торжественно зазвонил колокол.       — Ну, садитесь! — прокаркал дядечка, указывая растопыренной пятерней в сторону выстроившихся экипажей.       И толпа младшекурсников швырнулась врассыпную, рассеиваясь по экипажам. Смотрел я на эти тяжелые кареты на высоких колесах и решительно не представлял, каким образом они вознамерились карабкаться по этим обрывистым холмам.       Мы с Хонгором юрко заскочили в один из первых экипажей и забились на диванчик, а вслед за нами в карету ввалились еще четверо. И среди этого квартета, к моему изумлению, очутилась все та же девица с порта — Званцева Мила. Она с пыхтением кое-как уложила свой проклятый чемодан в багажную сетку под потолком, взгромоздила на колени зеленого мохнатого зверя, ни с кем не поздоровалась и уставилась в окно, делая вид, что в карете кроме нее присутствуют исключительно неодушевленные предметы.       Карета качнулась, и Хонгор, не выдержав угрюмого молчания, простодушно спросил у всей собравшейся компании:       — Вы кто? Давайте знакомиться.       — Василий, — первым небрежно отозвался светловолосый малец. Парень был одет богаче всех нас вместе взятых: кажется, именно его я приметил на пристани, когда он через лорнет разглядывал фосфорные сопли подземной пещеры. Помолчав секунду, парень веско добавил: — Корчагин.       Мне эта фамилия решительно ничего не говорила. Мало ли на Руси выскочек? Однако остальные ребятишки в карете мгновенно потупили взгляды.       Остальные обитатели нашей кареты тоже откликнулись на вопрос, но пролепетали свои имена робко. В углу ютилась смуглолицая девчушка Лала — она, как выяснилось почти сразу, плохо слышала и изъяснялась с великим трудом, проглатывая окончания. Рядом с ней примостился тощий паренек Дмитрий, представившийся выходец из Петербурга и непрерывно поправлявший сползавшие на нос круглые очки.       — А ты кто? — не унимался мой неутомимый приятель-инуит, уставившись прямо на Милу. Девчонка проявила чудеса равнодушия: она даже глазом не моргнула, продолжив с каменным лицом изучать царапины на оконной раме. Зеленый зверь на ее коленях только громче запыхтел. Я нагнулся к уху своего соседа и тихонько прошептал:       — Лучше не трогай. Злее будет. Зовут ее Мила, если интересно.       Мила, разумеется, все услышала, но лишь демонстративно отвернулась к окну еще больше, едва не уткнувшись носом в стекло.       В карете потонула пауза, нарушаемая лишь сопением нечисти. Тут вступил Василий Корчагин. Откинувшись на спинку дивана с таким важным видом, он небрежно окинул нас взглядом и уронил:       — Рад познакомиться. А как зовут вас? Откуда вы?       Спросил он вроде бы нас двоих, но глядел при этом исключительно на меня, пытаясь с ходу определить породу и цену моей потертой рубашке.       — Я Хонгор, из... — выпалил мой знакомец и вдруг резко запнулся, явно застеснявшись своего дикого названия.       — Он из Заполярья, — выручил я парня.       Василий на это откровение не выказал ровным счетом никакого интереса. Он даже не кивнул, продолжая с упорным любопытством буравить меня своими светлыми глазами в ожидании ответа. Я, впрочем, на эту провокацию не поддался и сохранял хладнокровие.       — А ты кто и откуда? — поинтересовался питерский Дмитрий.       — Из Сибири. Я Антонин, — отчеканил я ровно и сухо.       Больше выкладывать этой разношерстной компании я был не намерен. Экая невидаль — Антонин из Сибири! Все равно наступит день, когда они про все узнают сами, и день этот вряд ли принесет им и мне много радости.       — Я слышал от старшего брата, что в этом году весьма существенно обновили учебный состав, — вальяжно продолжил Василий Корчагин, скрестив нога на ногу. — Нас будут учить совершенно новые профессора. Хотя брат говаривал, что профессора — это сущая чепуха. Куда важнее то, на какое именно отделение тебя распределят и к чему у тебя проявится природная склонность. — Выговорив это до крайности высокомерным тоном, Корчагин поинтересовался: — Вы уже думали, куда хотите?       Дмитрий откликнулся первым и горячо выложил:       — На Сварога! О, на Сварогово отделение! Там в прошлые века учились совершенно величайшие колдуны! Я тут за лето прочел немало сочинений по фундаментальному заговороведению и структуре чародейских формул...       Дмитрий вошел во вкус и принялся сыпать цитатами из древних фолиантов, однако Василий, кажется, уже сделал про петербургского книжника свои исчерпывающие выводы и утратил к нему всякий интерес. Остальные ребятишки в карете тоже сбивчиво зашептались: смуглая Лала что-то с трудом промямлила про светлое отделение Дажбога, Хонгор ее поддержал.       — А ты, Антонин? — снова обратился ко мне Василий, который, как видно, вознамерился во что бы то ни стало препарировать мою скрытную сибирскую персону. — Какое отделение по душе тебе?       — Ярило, возможно, — ответил я ровно, вспомнив рассказы Мишки про юность моей матери и про свободный дух, который некогда завел ее на тайную тропу.       Корчагин выслушал это откровение с самым уморительным выражением лица: он выгнул бровь и смерил меня взглядом, в котором читалась смесь изумления и искренней жалости.       — На Ярило?.. — переспросил он и с легким смешком выронил: — Да там же извечно собираются одни скоморохи да юродивые...       Тут уж я не выдержал. Ледяная долоховская кровь мгновенно ударила в голову, и я, смерив Корчагина застывшим взором, отрезал:       — А я слышал, что черные маги, которые взывают бесов даже для того, чтобы те подали им ночной горшок.       В карете в ту же секунду воцарилась гробовая тишина. Хонгор замер, а сам Корчагин невольно поджал губы, словно глотнул болотной воды. И в этой тишине я отчетливо услышал, как сидевшая у самого окна Званцева ядовито прыснула в кулак, впрочем, так и не соизволив обернуться к обществу.       Весь оставшийся путь, на удивление плавный для столь диких и неприступных гор, наше общество провело в нерушимом молчании. Для кого-то из присутствующих, вроде петербургского книжника Дмитрия, тишина эта была, безусловно, до крайности неловкой, но меня она устраивала наиполнейшим образом.       Когда карета наконец совершила последний плавный вираж и с тихим скрипом остановилась, мы вышли наружу. И в тот же миг я снова, и уже в который раз за этот бесконечно длинный и сумбурный день, обомлел до глубины души.       Вокруг все так же немо и сурово высились монументальные, седые скалы, а прямо посреди этой дикой каменной теснины возвышался Он.       Колдовстворец.       Возможно, во всем подлунном, и даже в подземном мирах не существовало прекраснее этого зрелища.       Это было колоссальное, исполинское здание, которое широким каменным массивом разрослось в межгорной долине. Но пространства внизу ему, видно, категорически не хватило, и потому своими крыльями, переходами и бастионами оно дерзко карабкалось прямо по крутым гранитным кручам, врастая словно живое в тело самих гор.       Белокаменные стены разной высоты были усеяны беспорядочно рассыпанными круглыми башнями — то приземистыми, с массивными бойницами, то вытянутыми к самым облакам. Снаружи все это грандиозное сооружение оплетал фантастический лабиринт из резных лестниц, мостов, аркад и переходов, парящих над самыми головокружительными кручами. Здание казалось настолько безмерным, что человеческий глаз решительно отказывался объять его целиком с одного взгляда.       Но самое удивительное заключалось в другом: Колдовстворец светился. Свет этот был не ярким, а мягким, глубоким и трепетным. Он исходил от древних белых камней, словно… Да, точно так же, как то самое призрачное свечение белого оленя, которого я некогда встретил той роковой ночью на опушке Кикиморова Леса.       Я с превеликим трудом оторвал завороженный взгляд от Колдовстворца, чтобы нащупать у колес свой скромный чемодан. И, кажется, именно в эту самую минуту все дурное, мрачное и липкое, что тянулось за мной из прошлых месяцев, окончательно испарилось из моей головы.       Нас снова пронзительно окликнули, и мы двинулась следом за сопровождающим. Мы потащились вверх по этим исполинским лестницам, ведущим к парадным вратам Колдовстворца.       Едва лишь мы переступили порог, как внутреннее убранство замка поразило нас ничуть не меньше внешнего величия.       Мы очутились в величественном светлом мраморном зале, ничем не уступающем роскошнейшим царским дворцам. Зал этот был абсолютно круглым, налитым мягким светом, а высоко над нашими головами простирался головокружительный купол. По куполу простиралось зачарованное небо: плавно проплывали серебристые облака и синела нездешняя лазурь, отражавшая погоду над самыми высокими пиками гор.       Вокруг кипела вавилонская предучебная суета! По многочисленным открытым этажам, что виднелись с нашего места, уже вовсю сновали, смеялись и перекликались старшекурсники. Да и внизу, прямо вокруг нас, туда-сюда шныряли ученики, успевшие сменить свои домашние кафтаны на форму своих отделений. Наряд их был строго продуман и изящен: ослепительно белые крахмальные и свободные рубахи с зауженными рукавами, черные брюки, а поверх — жилетки, выкрашенные в цвет каждого из отделений. На этих жилетках вилась уникальная золотая или серебряная роспись.       — Ну, господа, постройтесь в колонну по двое! — раздался среди этой торжественной суматохи знакомый сухой глас, вырывая нас из завороженного оцепенения. — Теперь же, когда вы перестали ронять слюну на мрамор, я официально представлюсь, — проговорил дядечка. — Имя мое — Николай Иванович. Я состою в должности завуча по работе с младшими курсами. В текущем году именно мне выпала несомненная честь встречать вас и провожать в этот, с позволения сказать, совершенно новый и еще не освоенный вашими носами мир.       Он остановился, многозначительно подняв вверх указательный палец и веско продолжил:       — Мне надлежит без промедления препроводить вас в Трапезную, где Хозяйка Медной Горы по-старому, а по-новому, то есть согласно республиканскому штатному расписанию, госпожа Ректор Колдовстворца, популярно объяснит вам, желторотым колдунам, что именно вам предстоит сегодня совершить. Да-да, милостивые государи и сударыни, отдохнуть с дороги и повалять дурака не получится! Но не тревожьтесь заранее: совсем скоро вы сможете прилечь на койки, однако пред этим надлежит хорошенько постараться — аккурат по предписанию взрослых.       И Николай Иванович, круто повернувшись на каблуках, повел нашу колонну в глубь замка.       Мы двинулись за ним по бесконечному лабиринту коридоров виляя, крутя головами и с разинутыми ртами осматривая это колоссальное пространство. По светлым стенам плясали отсветы солнца; то и дело попадались портреты бывших чародеев, которые, к слову, отнюдь не стеснялись провожать нас весьма въедливыми взглядами. Постоянно спускаясь по крутым маршам широких ступеней вниз, мы наконец вышли к массивным дверям, окованным затейливой медью.       Трапезная, в которую мы торжественно вошли, являла собой помещение поистине исполинских размеров. Все здесь в Колдовстворце было таким. По стенам тянулась вереница окон в пол со сложными шпросами, пропускавшими мягкий горный свет, а под ногами зеркально блестел все тот же ослепительный белый мрамор. Поперек огромного зала длинными параллельными рядами выстроились столы, за которыми уже восседала добрая часть студентов дворца. Сотни глаз старшекурсников с нескрываемым любопытством уставились на наше прибывшее пополнение.       А там, в самом дальнем и возвышенном конце Трапезной, стоял массивный стол ученого состава, за которым восседали преподаватели.       — Стол первого курса — ближе к ректору! Не толпиться, проходить во главе колонны! — скомандовал Николай Иванович, указывая нам на свободный стол, расположенный прямо у подножия профессорского подиума.       Мы расселись по местам за столом первокурсников. Я первым делом устремил взор на профессорский подиум, во главе которого, на резном кресле с высокой спинкой, восседала женщина, при виде которой у меня внутри буквально все перевернулось.       — Я видел ее во сне! — рядом со мной восторженно и громко, на всю Трапезную, ахнул Хонгор.       И действительно! Это была та самая женщина среднего возраста с добрыми глазами и светло-русыми волосами, что явилась мне во сне с письмом в руках. Однако ныне она казалась совсем иной: прохладно-строгой, собранной и представительной. Волосы ее уложились в аккуратную прическу, а одета она была, ровно как и весь профессорский синедрион, в академический мундир. Только у нее он был ослепительно белого цвета с золотым шитьем, тогда как прочие преподаватели восседали в строгих серых мундирах.       — Это ректор, Ольга Альбертовна Репина, — небрежно роняя слова, просветил нас Василий Корчагин, который, проявив удивительную прыть, умудрился усесться по правую руку от меня. — Во снах к поступающим всегда является лично ректор школы. Она уже лет пятнадцать как бессменная Хозяйка этого места. Между прочим, единственная, кто сумел сохранить за собой кресло из прежнего преподавательского состава после Славной революции.       Я едва не поперхнулся. «Славной революции»! Ни один человек из моей семьи, ни один из давних друзей отца никогда эту кровавую смуту и государственную анархию «Славной» не называл. В этот миг мне окончательно стало ясно, из какого именно гнезда вылетел этот лощеный Корчагин и кому служат его покровители.       И тут на расстеленной белоснежной скатерти-самобранке, без малейшего шума выросли яства! По залу поплыли ошеломительные ароматы: запеченные птицы с кашей, румяные пироги,телятина, пузатые графины с клюквенным взваром и парящие горшки.       Только в эту секунду, почувствовав запах горячего хлеба и запеченного мяса, я осознал, насколько зверски проголодался за этот суматошный день. Я схватился за приборы. А вот мой приятель-инуит Хонгор вытаращил на это скатерное волшебство свои раскосые глаза и наотрез не решался притронуться к блюдам. Бедолага, судя по всему, отродясь не видел, чтобы еда возникала из воздуха без предварительного забоя оленя или разведения костра, и подозрительно оглядывал румяный пирог, словно тот мог в любую секунду его укусить.       И тут Ольга Альбертовна медленно поднялась из-за своего стола и прошествовала к высокой резной кафедре, украшенной гербовой птицей. В ту же секунду колоссальный зал Трапезной, с его сотнями ложек, тарелок и шепотков, мгновенно стих.       — Дорогие мои студенты, — произнесла ректор. Голос ее, хоть и не звучал громко, летел над белым мрамором легко, проникая в самые дальние уголки зала. — Я от всего сердца поздравляю вас с началом нового учебного года. Для старших курсов Колдовстворец давно стал родным домом, и я верю, что вы продолжите умножать его славу своим усердием. А для вас, — ее прозрачный взор скользнул прямо по нашему столу первокурсников, — сегодня открывается дверь в совершенно иной, глубокий и неизведанный мир. — Она едва улыбнулась, и теплота этой улыбки на миг смягчила строгий покрой ее белого мундира. — Помните: чародейство, которому вас будут обучать в этих древних стенах, — это не просто ремесло. В первую очередь, это огромная ответственность пред собственным разумом и пред землей, что взрастила вас. Здесь, в Колдовстворце, вам предстоит научиться не столько повелевать стихиями, сколько повелевать собственным сердцем, оберегать свой внутренний свет и находить истину там, где иные видят лишь тьму. Не бойтесь ошибок, ибо они — естественные вехи на пути знания. Будьте дерзки в поисках, верны дружбе и неумолимы к собственной лени. Убеждена, что каждый из вас найдет здесь свое истинное призвание. Прошу вас, угощайтесь!       В Трапезной пронесся радостный гул одобрения. Но Ольга Альбертовна подняла изящную ладонь, останавливая нарастающий шум:       — Но перед тем, как вы отдадите должное нашим скатертям, прошу вас всех подняться и сотворить молитву. Каковы бы ни были ваши предки и какому бы Богу вы ни молились.       Преподавательский состав оглянулся друг на друга, но ничего не сказал. Зал с шумом двигающихся лавок поднялся как один человек. И наступила минута удивительного молитвенного безмолвия. В этом огромном замке собрались выходцы из самых разных углов Республики и сословий, и каждый устремил свои помыслы к высоким потолкам по-своему: очкастый петербуржец Дмитрий и половина старшекурсников размашисто крестились; смуглая Лала шепталась с открытыми ладонями; а мой сосед Хонгор просто стоял прямо, как натянутый лук, и неподвижно смотрел перед собой раскосыми глазами, видать, призывая своих духов из Медвежьих равнин. Я же молча сжал в кармане холодное дедово кольцо и перевел дыхание.       — Аминь, — тихо проговорила ректор.       Мы наконец сели на свои места и набросились на яства. Даже Хонгор, вздохнув и убедившись, что после молитвы пироги не превратились в жаб, уверенно тяпнул за бок запеченную птицу.       Мы увлеченно ели яства, как вдруг Слава Ткаченко, сидевший ровно напротив нас, перестал жевать и смотреть на меня косо, безо всякого чинопочитания выставил палец в сторону Званцевой:       — Слушай, а чего у тебя волосы-то такие белые? Как лунь прямо!       — Не твое дело, — огрызнулась девчонка, с лютым недовольством пережевывая запеченную птицу, даже не удосужившись поднять глаза на любопытного соседа. Василий Корчагин, помешивая серебряной ложечкой клюквенный взвар, окинул ее донельзя высокомерным взглядом и с прохладой ответил Ткаченко:       — Она, судя по всему, потомок Вил. Поляки брали их в жены, и у их потомков эта белизна волос из поколения в поколение тянется.       Я с искренним изумлением перевел взор на эту злющую девицу. Внешность у нее, надо признать, была весьма диковинная, однако очаровательной ее назвать не повернулся бы язык — слишком уж резкими были черты лица, а взгляд отдавал холодом. Да и ноги у нее просматривались вполне человеческие, вовсе не звериные или птичьи, какими славились Вилы. На нечисть она тоже походила мало.       Званцева с такой откровенной ненавистью зыркнула на Корчагина, что тот едва не уронил свою ложку.       — Я з Конотопу, московський хлопчик, — презрительно ответила она.       И после этой короткой фразы на украинском Званцева не обронила больше ни звука, уткнувшись в свою тарелку.       Я же невольно задумался. В отцовской библиотеке мне попадались хроники, где черным по белому указывалось: в конотопских землях издавна водилась самая разнообразная и прескверная тварь, а тамошнее чародейство отличалось древностью, жестокостью и непроглядной тьмой. Местные ведуны и ведьмы со времен древних князей категорически не желали отдавать своих отпрысков на попечение московским уставам, обучали их строго в семейном кругу и вели изолированную, дикую жизнь. Само собой, подобная упрямая самостоятельность не нравилась никому: ни царским воеводам, ни тайным канцеляриям, и лишь молодая Чародейская Республика силою своих строгих циркуляров и безжалостности сумела-таки сломить их спесь и подчинить единому ведомству.       Впрочем, судя по выражению лица Званцевой, эта девчонка в равной мере презирала и конотопские предания, и московских мальчиков, и сам Колдовстворец, и вообще все живое вокруг себя. На этот пароход она, вне всяких сомнений, отправилась исключительно по чужому настоянию.       И вот, когда серебряные тарелки очистились до зеркального блеска, а сотни студентов, отдуваясь, погрузились в приятную послеобеденную истому, Ольга Альбертовна вновь грациозно поднялась со своего места и прошла к кафедре.       — Надеюсь, мои дорогие первокурсники, что вы откушали наши яства и теперь в полной мере готовы к испытанию Поиском, — произнесла ректор. — Каждый из вас, без сомнения, помнит, что Колдовстворец насчитывает в своих стенах четыре великих отделения. Я вам напомню суть каждого. Хорс — отделение для людей амбициозных, сильных и решительных, не желающих мириться с обыденностью и стремящихся взять от жизни значительно больше, чем им предписано скупой судьбой. Дажбог — обитель честных, милосердных и чутких душ, умеющих слушать свое сердце и твердо знающих, что любовь и сострадание есть главнейшие достояния нашего мира. Сварог — приют для натур необычайных, глубоких и изощренных умом, готовых неустанно пробиваться к истине и сокровенным тайнам природы, чего бы им это ни стоило. И, наконец, Ярило — отделение людей свободных, смелых и предельно честных перед самими собой, и кто вопреки всем ветрам ищет лишь свою собственную тропу в этой жизни.       Ольга Альбертовна окинула наше притихшее пополнение проницательным взглядом, от которого у меня защемило под ложечкой, и продолжила:       — Предстоящее испытание Поиском призвано сорвать все личины и наглядно явить вам самим, кто вы есть на самом деле. Правило сие неизменно со времен основания дворца: за отпущенные вам пять часов вы должны отыскать легендарный Алатырь-камень. Но помните — единого камня для всех не существует. Для каждого из вас он свой, единственен и неповторим. Пусть же ваш разум, ваше сердце, ваше тело и ваша незримая душа объединятся и укажут вам верный путь. Ибо, лишь обретши свой Алатырь, вы обретете самих себя.       В зале замерло даже само дыхание. Николай Иванович поднялся из-за стола и прозвенел на всю Трапезную:       — Пора вам отправиться на остров Ольхон!

***

      Нас провели в самые глубокие недра Колдовстворца. Мы очутились в зале, наглухо облицованном сочно-зеленым малахитом. На стенах не было ни единого украшения, ни единого окна, а только голые и дышащие вековым холодом плиты с густыми прожилками. И ровно посреди этого строгого зеленого безмолвия, на небольшом постаменте, возвышалась массивная арка, покрытая мерцающим узором.       Первокурсники покорно, один за другим, шагали в этот сумеречный проход и бесследно растворялись в нем. Когда очередь дошла до меня, я не стал колебаться, а просто шагнул прямо в проем.       В ту же секунду меня обдало пронизывающим до самых костей сквозняком. На мгновение свет погас, дыхание перехватило, а в следующий миг моя нога вместо гладкого дворцого мрамора тяжело опустилась в чавкающую, влажную землю.       Я огляделся. Вместо суровых зеленых стен вокруг простирался хмурый и дремучий лес с кривыми деревьями. В воздухе звенело тревожное птичье щебетание, а легкие обожгло густым запахом мха, торфа и застоявшейся болотной сыри. Я обернулся, но никакой арки там уже не было — увидел непроходимую чащобу да густые сизые туманы, стелющиеся по земле.       И тут липкий страх неожиданно сжал мне горло.       А что, если я не найду этот камень? Что, если я вернусь с пустыми руками на потеху Ткаченко и всей преподавательской братии? Впрочем, если рассудить трезво и вспомнить Мишкины предания, я не слыхивал, чтобы кто-то из поступивших в Колдовстворец остался без своего Алатыря. Все, кто отправлялся на поиск, рано или поздно его находили. Но одно дело — слышать сухие байки в теплом доме у камина, и совсем другое — стоять одиноким посреди этого дикого ольхонского болота.       Стоять на месте и поддаваться панике было явным глупством. Земля под ногами с каждым мгновением становилась все более вязкой, грозя утянуть сапоги в холодное месиво, а потому належало двигаться дальше. Я огляделся и заметил, что чуть в стороне скрюченные болотные деревья уступали место целой россыпи темных, обросших сизым лишайником валунов, а вдалеке стояли обычные, прямые сосны. Там, по всей видимости, топь заканчивалась, и пересечь это сомнительное место следовало именно по этим камням.       Я собрался с духом и перепрыгнул на первый валун. Нога уверенно ощутила твердую поверхность. Однако, чем дальше я двигался, совершая прыжок за прыжком, тем гуще, плотнее и осязаемее становился окружавший меня туман. Вскоре он превратился в настоящую непроглядную пелену, скрывшую даже кончики моих пальцев.       А затем случилась вещь и вовсе жуткая: едва лишь я совершил прыжок на очередной камень, как весь окружающий мир вокруг меня молниеносно переменился! Скалы сдвинулись, свет преломился иначе. Прыгнул еще на один — и перед взором предстали совершенно другие деревья: не скрюченные деревья, а исполинские дубы, которые нависали надо мной. Пространство кружилось и сворачивалось в петли. Я перемещался с камня на камень каким-то совершенно странным способом, словно прыгал по обрывкам разных миров.       В какой-то момент меня прошиб холодный пот: я отчетливо осознал, что совершаю роковую ошибку. Из этого каменного лабиринта мне не выбраться вовсе никогда. Я так и буду скакать по этим гранитным островам посреди небытия, пока не упаду без сил. Камни — обман, ловушка для трусливого ума, боящегося вымазать сапоги. Они сулят мнимую безопасность, но ведут в никуда. Перемещаться нужно по настоящей земле, пусть вязкой, пусть пугающей. И перемещаться смело, без тени сомнения, не боясь того, что под ногами непроглядная болотная пучина.       Затаив дыхание, я решительно сошел с твердого валуна прямо вниз, в черную, чавкающую грязь.        Окружавший меня пейзаж остался прежним: вокруг все так же стояли исполинские дубы, чьи стволы были в три раза толще меня. Вдалеке, сквозь мутную пелену, едва проступали темные очертания сосен, и я, прилагая невероятные физические усилия и с трудом вытаскивая ноги из чавкающего месива, двинулся вперед.       Однако туман вокруг оставался все таким же густым: абсолютно непроницаемая, молочно-белая масса. Потерять ориентацию в таком мороке было проще простого, и я, совершенно сбитый с толку и окончательно запутавшийся в направлениях, уже готов был, точно слепец, повернуть вспять, как вдруг сквозь эту туманную гущу блеснул живой огонек.       Деваться было абсолютно некуда — только на этот свет.       Я упрямо поплелся на огонь и вскоре, к своему величайшему изумлению, разглядел фигуру. Стоя у самого края соснового леса, факел высоко над головой держал не кто иной, как Хонгор.       — Сюда! — донесся до меня его раскатистый голос.       Мои ноги к тому моменту уже едва ли не по колено увязли в болотной грязи, но я, отчаянно сопротивляясь этой топи, сделал последние несколько рывков и буквально рухнул на сухую хвою прямо к ногам инуита.       Самое удивительное заключалось в том, что вокруг нас никакого тумана уже не было, а остался только сосновый лес, треск горящей смолистой ветви да Хонгор с факелом в руке. А вот ровно за моей спиной, буквально в шаге, плотная туманная стена стояла настоящим наливным молоком, наглухо скрывая пройденное болото.       — Ты как вообще увидел, что я там барахтаюсь? — выдохнул я, тяжело дыша и пытаясь счистить с брюк плотную болотную жижу.       — А я не видел, — ответил Хонгор, утерев нос рукавом. — Я сам в этом тумане оказался, ни зги не видать. Ну и подумал: чтобы какая местная хищная тварь или нечисть меня со слепу не слопала, надо развести огонь — специальный. Ты поэтому его и увидел. А потом, когда дошел до леса, услышал, что кто-то там идет.       Я промолчал, отряхиваясь. Вряд ли республиканские профессора выпустили бы на Ольхон настоящую людоедскую тварь для первокурсников, однако Хонгор действовал по своим суровым Заполярным привычкам. И эти таежные привычки, как выяснилось только что, способны помочь нам двоим пройти испытание.       И мы двинулись дальше. Сосновый лес, казалось, тянулся бесконечно. Мы с Хонгором уже готовы были с досады ругнуться и выплеснуть скопившуюся усталость, как вдруг между деревьями блеснула широкая река. Через ее течение был переброшен старый, но с виду довольно крепкий деревянный мост.       Мой степной спутник, не задумываясь, уже вознамерился сделать шаг на доски, но я резко сграбастал его за рукав и заставил замереть. Вокруг царила неестественная тишина: птичье щебетание, доселе оглашавшее лес, в одно мгновение напрочь оборвалось. Я осторожно оглянулся и обомлел от ужаса.       На изогнутой ветви старой сосны, прямо над нашей дорогой, восседала невероятная тварь. То была исполинская птица с густым, угольно-черным оперением, но вместо птичьей головы на ее плечах покоилось бледное, скорбное человеческое лицо. Голову ее венчал затейливый и грозный венец, сплетенный из сухой лозы.       Птица Сирин — вестница беспросветной печали, чьи песни способны сводить с ума и погружать смертных в непробудный сон.       Хонгор, до крайности перепугавшись, ыставил вперед свой факел, пуская снопы искр, а его раскосые глаза расширились от первобытного страха.       — Не перейдете мост, — вдруг проговорила Сирин. Голос ее, глубокий и до крайностей печальный, пролился сквозь сосновые лапы, заставив кровь в наших жилах застыть.       — Раз мост целый, стало быть, пересечем, — откликнулся я, стараясь, чтобы голос не выдал охватившей меня оторопи. Я и сам стоял ни жив ни мертв, не сводя глаз с этого диковинного чудовища. Разумеется, не каждая Сирин способна затянуть смертельную песнь, что могла свалить с ног, однако проверять мне не хотелось.       Едва лишь эти слова слетели с моих губ, как Сирин взмахнула черными крыльями, слетела со своей ветви и с шумом опустилась прямо на устой моста, перекрыв нам путь.       — Не пущу, — повторила она, смерив нас человеческим взором своих темных глаз, — поколь не поговорите со мной по душам.       Мы с Хонгором ошеломлении переглянулись.       Мне категорически не хотелось соглашаться на условия этой диковинной твари и вступать с ней в какие бы то ни было дискуссии. Хонгор, заметив мое колебание, испуганно помотал головой и тихо, одними губами, прошептал мне на ухо:       — С некоторыми духами нельзя вступать в разговор. Начнешь говорить — душу выпьют или разум отнимут.       Я еще раз взглянул в темные, глубокие и нечеловеческие глаза Сирин, покоившиеся на ее бледном девичьем лице.       — Я и не хотел. Она сказала, что мост мы не перейдем, — тихонько проговорил я Хонгору, скосив глаза на поток. — Ну и Бог с ним, с мостом. Плавать-то умеешь?       — Не думаю я, что там глубоко, — проворчал инуит, подозрительно оглядывая темную воду. — Речка как речка, у нас в Заполярье и не такие броды переходили.       — Тогда идем, — резюмировал. — Только уши заткни чем-нибудь. На всякий случай.       Мы наскоро оторвали по лоскуту от своих рубах, плотно забили себе ушные раковины и, минуя опешившую Сирин, решительно шагнули с крутого берега прямо в воду.       Вода оказалась студеной — ноги мгновенно свело судорогой, а дыхание перехватило. Однако Хонгор оказался прав: река действительно была неглубокой, и струи едва достигали нам до пояса. Мы упрямо поплелись к противоположному берегу.       И тут проклятая птица тяжеловесно взмахнула своими угольно-черными крыльями, взлетела на самую высокую сосну над рекой и запела. Даже сквозь плотные тряпичные затычки в ушах этот певучий звук проник прямо в наш разум. Это была песня такой беспросветной, смертельной и чарующей тоски, что сердце в груди сжалось в крошечный ледяной комок, а ноги в тот же миг стали тяжелыми и чугунными, точно нас вознамерились навеки упокоить на дне этой горной речушки.       Свет перед моими глазами окончательно померк, а разумом овладело душное наваждение. Вдруг прямо между сосновыми стволами мне явственно привиделся белый прекрасный олень. Он стоял на коленях, уткнувшись рогами в мох, а по его белоснежному боку струилась темная кровь. И олень этот вдруг издал дикий, человеческий вой, полный отчаяния.       В ту же секунду меня прошиб смертельный холод. Я с беспощадной ясностью осознал, что я ничтожен и абсолютно бессилен. В мире, казалось, больше не осталось ни единого светлого и чистого уголка, который не был бы поруган, осквернен или растоптан.       То были отнюдь не мои собственные чувства. Эта дикая тоска была несравнимо шире моего опыта. Весь колоссальный гнет чужого горя взвалился на мои плечи, и я, совершенно обессилев, замер посреди бурлящего потока, уставившись мертвым взглядом в хмурое ольхонское небо.       И тут Хонгор мгновенно нагнулся, погрузил руку по самый локоть в ледяную воду, нащупал на дне пару увесистых камней и со всей своей дури принялся метать их в проклятую птицу.       — Прочь! Прочь, Муу-шубуун! — орал он во все горло, перекрывая чарующие песни. — В пекло иди! Отстань от нас, тварь!       Один из брошенных камней с сочным хрустом угодил аккурат в бледное лицо Сирин!                   Пение моментально прервалось на самой высокой и печальной ноте. Сирин абсолютно по-человечески вскрикнула, потеряла равновесие, беспомощно забила черными крыльями и с шумом валилась с сосновой ветви прямо в прибрежный кустарник.       Наваждение сдуло в ту же секунду. Чужие мысли выветрились из моей головы, и я, тяжело дыша, снова обрел способность двигать ногами.       — Давид победил Голиафа! — вытирая со лба ледяные брызги, усмехнулся я, едва мы выбрались на противоположный берег.       — Кто-кто? — наморщил лоб Хонгор, взвешивая на ладони оставшийся в руке булыжник.       — Потом расскажу, на досуге.       Мы двинулись дальше. Сосновый лес постепенно поредел, уступая место суровым, выдуваемым всеми ветрами скалам. Деревья здесь практически не росли, и лишь кое-где из трещин в сером граните цеплялись за жизнь чахлые кустики да корявый можжевельник.       — Я ведь там, пока этот дух пел, кое-что видел, — тихо обронил Хонгор, подозрительно оглядывая местность. — Нехорошее такое... Видения всякие. А ты?       — Тоже, — коротко ответил я.       И тут, у самого подножия хмурой горы, мы неожиданно наткнулись на человеческую фигуру. На пожухлой траве прямо на спине распласталась все та же Званцева Мила. Она лежала неподвижно, заложив руки за голову, и с каким-то стеклянным равнодушием уставилась в ольхонское небо.       Хонгор, проявляя свое добродушие, моментально подскочил к ней:       — Эй! Случилось чего?! Живая?!       Мила точно через силу скосила на него ледяной взгляд, а затем с равнодушием снова перевела глаза на облака.       — Иди своей дорогой, — выронила она.       С виду с девчонкой все было в полном порядке: ни синяков, ни порванной одежды. Но я, глядя на ее застывшее лицо, сразу понял, в чем тут дело: проклятое пение Сирин настигло ее раньше нас, и конотопская девица, и без того не желавшая проходить испытания, отказалась даже от попыток.       И в эту самую секунду в кармане у Хонгора что-то задрожало.       Мой знакомец в изумлении запустил руку и вытащил свою находку. Те простые речные камни, что он сгреб со дна, куда-то бесследно испарились. Вместо них на его широкой ладони покоился один-единственный камень — но какой! Он переливался изнутри мягким светом, то вспыхивая янтарной искрой, то гаснув до цвета меда.       — Алатырь... — прошептал Хонгор, и лицо его в то же мгновение просияло детской радостью. Я смотрел на этот вспыхнувший самоцвет с невольным изумлением и со жгучей завистью. Мила тоже приподнялась на локтях и уставилась на мерцающий самоцвет в руках Хонгора, но не обронила ни слова, лишь еще сильнее поджала губы.       — Если ты не хочешь искать свой камень — дело твое, не ищи, — обратился я к лежащей девице, сурово оглядывая ползущие со скал иссиня-черные тучи. — Только вот прохлаждаться на голой земле у тебя все равно не получится.       — Это еще почему же? — с вызовом поинтересовалась Мила.       — А потому, что минут через десять здесь начнется проливной дождь, — отрезал я. — Надо искать укрытие.       — Ищите. Да уходите побыстрее, — безразлично отрезала Мила и с накрыла лицо кепкой. Эта упрямая девица начала раздражать меня уже в высшей степени. В глубине души мне отчаянно хотелось обвинить ее в душевной слабости и трусости перед испытанием, да только какой в том толк?       — Не хочет — не надо, — проговорил я Хонгору, беря его за рукав. — Пусть остается, раз ей так милее.       — А как же так... — растерянно пробормотал добродушный инуит. — Намокнет ведь, замерзнет совсем...       — Захочет— пойдет следом, — отрезал я, и мы двинулись дальше, оставив конотопскую упрямицу наедине с приближающейся грозой.       Мы стали карабкаться выше, рассчитывая отыскать среди гор хоть какую-нибудь пещеру, чтобы укрыться от первых каплей дождя. И, надо сказать, Ольхон над нами сжалился: действительно над нами чернела пещера. Правда, добраться до нее стоило немалых трудов — пришлось, точно горным козлам, карабкаться по скользким камням. Но, слава Господу, эта пещера, в отличие от проклятого болотного лабиринта, хотя бы не играла с нами по чародейскому произволу.       Однако едва лишь мы, запыхавшиеся, переступили порог укрытия, как выяснилось, что приют наш вовсе не пуст.       В глубине пещеры уже расположилась компания первокурсников, среди которых, восседая на плоском валуне с видом хозяина положения, находился не кто иной, как Василий Корчагин. При нашем появлении сидевшие студенты зыркнули на меня с крайне недоброжелательным подтекстом.       Один из них на мою неудачу оказался Слава Ткаченко, который медленно поднялся с места, оправил жилетку и с холодной спесью произнес:       — Здесь тебе не рады, черносотенец. Проходи мимо.       Хонгор с испугом и с изумлением заозирался по сторонам, не понимая, с чего вдруг эти господа взъелись на меня и какую именно провинность я успел совершить в их глазах.       — Мне плевать на вас и ваши чувства, — спокойно ответил я. — Там вовсю валит дождь, а потому я останусь здесь.       — Ого, да мы смотрю, каким смелым стал Долохов! — громко и фальшиво засмеялся Ткаченко, с глумливой ухмылкой кивая своим приятелям. — А то ведь в Гриднево сразу прятался под мамину юбку, едва лишь запахло жареным!       От этого спесивого хохота внутри у меня немедленно закипела ярость. Конечно, вступать в словесную перепалку с подобной швалью было с моей стороны чистейшей глупостью, однако к той минуте я был зверски утомлен, до полусмерти хотел спать и мечтал лишь о том, чтобы это ольхонское испытание поскорее завершилось. А главное, с какой же глубокой ненавистью я вдруг воспылал к этому рыжему, тупому и самодовольному лицу! И я, не дрогнув голосом, отчеканил на всю пещеру:       — А вот таких уродцев, как ты, не защитит уже никто и никогда. Потому что ты отродясь никому на этом свете не нужен.       Пещера в ту же секунду намертво затихла. Все сидевшие будто набрали в рот воды от одного только этого слова — «уродец». Сам Ткаченко на мгновение опешил, веснушчатое лицо налилось его дурной кровью, а глаза вылезли из орбит.       — Ах ты... паршивая тварь! — задохнулся он от ярости.       Он тяжело поднялся на ноги и с налитыми кровью глазами рванулся ко мне, явно вознамерившись разможжить мне физиономию. Но я оказался значительно проворнее. Да и его кулачные ухватки были мне до боли знакомы еще по прежним стычкам, к тому же сам Ткаченко, судя по его тяжелому дыханию, выдохся на этих скалах куда сильнее меня.       Он сдуру выкинул правую руку, надеясь с ходу сбить меня с ног. Я лишь мельком отстранился в сторону, пропуская его тушу мимо себя, перехватил его локоть правой рукой, а левой мертвой хваткой вцепился в ворот его крахмальной рубахи.       А поскольку я стоял у самого входа в пещеру, мне потребовалось лишь совершить быстрый поворот корпуса. В следующее мгновение инерция его собственного броска сыграла с ним злую шутку: массивное тело Ткаченко вылетело и в буквальном смысле слова зависло на десятиметровой высоте. Я удерживал Ткаченко лишь за ткань трещавшего по швам ворота. Ноги его держали лишь в той мере, чтобы не сорваться, но полноценно встать Ткаченко не мог – возможно, он боялся, что если попытается, я, Долоховский кровожадный безумец по его мнению, толкну его.       — Не подходить к ним! — донесся отрывистый голос Корчагина, и вся распаленная орава первокурсников моментально повиновалась. Что ж, вероятнее всего, в его хитроумной голове планы изменились на ходу.       И тут краем глаза я заметил, как кто-то бесшумно и ловко, пока мы бились, забрался в пещеру прямо сквозь потоки дождя.       — Чего ж вы сразу-то не сказали, что намечается драка? — прозвучал злой голос Милы Званцевой, а потом она ядовито расхохоталась. — Ну что, Долохов, отпустишь?       Я на нее даже не взглянул.       Отпустить этого рыжего болвана мне отчаянно хотелось. Хотелось разжать пальцы и посмотреть, как красиво он будет пересчитывать гранитные уступы. Но я этого не сделал.       Сжав зубы и напрягая все жилы, я с огромным трудом втянул тяжелую тушу Ткаченко обратно на твердь. Он рухнул на четвереньки, а затем, вращая безумными глазами, вознамерился было снова прыгнуть на меня. Но не тут-то было! Званцева и Хонгор моментально подскочили с двух сторон, мертвой хваткой вцепились ему в плечи и силою усадили обратно на гранит.       — Зря, — с искренним разочарованием в голосе протянула Мила. — Я бы на твоем месте отпустила.       Я медленно развернулся к притихшим первокурсникам. Они смотрели на меня: кто с нескрываемым недоумением, кто с ужасом, а кто и с презрением. В этот момент Василий Корчагин поднялся и с изяществом щелкнул пальцами, бросив мне сквозь полумрак медную монету. Медяк с тихим звоном упал прямо в мою открытую ладонь.       — Мои глубочайшие извинения, — произнес Корчагин с светской вежливостью. — Буду искренне благодарен, если ты их примешь.       Видимо, сие предназначалось в качестве компенсации за то, что он не соизволил своевременно урезонить холуя Ткаченко. Что ж, верить Корчагину было бы последним глупством, однако медяк я аккуратно сжал в кулаке и спустил в карман.       Слава Ткаченко, поднявшись, с лютой ненавистью сплюнул прямо мне под ноги:       — Я запомню это, Долохов. Каждую секунду запомню. И от тебя, Корчагин, никак не ожидал такой подлости...       И, больше не обронив ни слова, он выскочил из пещеры прямо под выдыхающийся дождь и скрылся в горах.       Вскоре и сам грозовой фронт ушел дальше, за ольхонские пики. Небо над нами прояснилось, пропустив холодные лучи.       — Пойдем, — тихонько проговорил притихший Хонгор, дернув меня за рукав.       Мила Званцева, молча сидевшая, тоже поднялась, отряхнула мокрые брюки и без лишних речей проследовала за нами. Но едва лишь мы миновали скалистый зев пещеры, она, не сказав прощай, круто повернулась и ушла своей собственной, одинокой дорогой.       Я некоторое время молча смотрел вслед удаляющейся фигуре конотопской девицы, пока ее кепка не скрылась за скалистым изгибом, а затем перевел взор на приятеля-инуита. Хонгор, все еще пребывая в глубоком смятении от произошедшей сцены, осторожно поинтересовался:       — А почему он на тебя напал-то? Ты же вроде ничего ему не сделал...       — Долгая история, — тихо ответил я.       Что ж, моему чистосердечному приятелю еще только предстояло освоить все тонкости и подводные течения местной социальной жизни, равно как и весьма щекотливое текущее положение дел в Республике.       — А что значит это слово — «уродец»? — продолжал допытываться инуит, морща лоб. — Это какое-то страшно бранное оскорбление? Он ведь тебя и оскорбил очень низко, а от «уродца» в отместку очень взбесился...       — Это означает то, что его родители не были чародеями, — ровным тоном пояснил я. — Обычные люди из народца.       — А-а... — протянул Хонгор, хлопая глазами. — Это разве плохо?       — Не знаю. — Соврал я. — Прежде считалось, что крайне плохо.       И в эту самую секунду в моем собственном кармане произошло то же, что и у Хонгора. Ткань кармана заходила ходуном, а сам карман наполнился теплом и задрожал с такой силой, будто там забилась пойманая синица.       Я с изумлением залез рукой внутрь и вытащил ту самую медную монету, что бросил мне Корчагин. Обычный медяк испарился без следа, а на моей ладони, мягко пульсируя изнутри чисто-белым свечением, покоился Алатырь-камень. Точь-в-точь такой же, как у моего спутника, но дышащий моим собственным светом.       — Мы нашли! Нашли-таки! — искренне и оглушительно возрадовался Хонгор, победно вскинув кулак к небу.       Но в то же мгновение где-то вдалеке, над самыми пиками Ольхона, небесный свод прорезал тревожный шум. Огромное множество птиц с криком поднялось с сосновых крон и закружилось в диком, неистовом урагане. Хонгор, у которого после встречи с Сирин доверие к пернатым тварям выветрилось окончательно, с немалым испугом уставился на меня.       Я же лишь спокойно улыбнулся и сжал в кулаке теплый Алатырь:       — Не бойся. Это означает, что испытание Поиском окончено. Идем в сторону урагана.

***

      Теперь все первокурсники выстроились в совершенно ином зале: рубиновом, если продолжать логику дворцовой архитектуры. Стены его были выложены пламенеющим камнем, а под потолком горели люстры с мерцающими свечами. За нашими спинами выстроились семикурсники — эти академические зубры и ветераны науки глядели на прибывшую мелюзгу с покровительственным почетом. Мы поочередно подходили к подиуму, во главе которого восседала Хозяйка Горы, и торжественно возлагали свои обретенные Алатыри на рубиновый помост.       Сидевшие поодаль профессора в серых мундирах изредка обменивались тихими и осторожными комментариями, боясь нарушить чинопочитание.       Первой подошла Лала. Ее Алатырь-камень был отмечен особым признанием за то, что в испытании она проявляла неизменную чуткость и заботу о ближних. Едва лишь ее ладонь коснулась помоста, как самоцвет вспыхнул мягким зеленым огнем. Дажбожцы встретили это решение единодушными аплодисментами.       Следом за ней прошествовал очкастый петербуржец Дмитрий. Профессура отметила, что ему на Ольхоне тоже довелось встретиться с Сирин, однако парень согласился поговорить с птицей и, подобно светлой птице Алконосту, стал рассказывать ей самые светлые и радостные воспоминания своей жизни. Камень его мгновенно налился глубоким красным свечением — отделение Сварога обрело нового умника.       Василий Корчагин, явивший в горах удивительное умение ловко подстраиваться под любые обстоятельства и заговаривать зубы своим спутникам, получил ожидаемый сиреневый сполох — его безоговорочно забрало к себе отделение Хорса.       А потом к помосту нехотя, с ленивой миной прошествовала Мила Званцева и вытащила из кармана свой камень. Профессора оглядели ее то с искренним недоумением, то с затаенным юмором, и объявить соизволили, что девица Званцева оказалась единственным человеком на потоке, который попросту... категорически отказался от прохождения испытания! Стало быть, все мои прежние умозаключения рухнули с треском: ни с какой Сирин она в горах не встречалась, а все это время лежала на траве исключительно из природного упрямства и презрения к циркулярам.       Ее Алатырь-камень неожиданно вспыхнул чистым синим цветом. Старшекурсники с отделения Ярило подняли такой радостный, невообразимый шум, что под куполом разнеслось эхо.       — Неудивительно, — процедил сквозь зубы стоявший неподалеку Корчагин, с крайним недовольством косясь на Званцеву. Было видно, что девица сидит у него в печенках еще со времен Трапезной.       И вот, когда распределение дошли до Хонгора, я весь внутри сжался и подтянулся, не сводя глаз со своего приятеля. Хонгор, слегка переминаясь с ноги на ногу, неспешно подошел к помосту.       — Вы проявили смелость, Хонгор, — произнес один из почтенных профессоров, оглаживая аккуратную бородку. — Не побоялись в ольхонских глушах ни дикого зверя, ни древней птицы. Вы, помнится, обозвали ее злым духом и без лишних реверансов запустили в нее камнем?       Инуит смущенно кивнул:       — Да, так и было.       — Обиделась наша Сирин, напрочь обиделась, — подала голос немолодая женщина в строго застегнутом сером мундире, сидящая по правую руку от ректора.       — Ничего-ничего, принесете ей потом свежих цветов для примирения, Валерия Львовна, — отозвалась Ольга Альбертовна. — Ей не повредит.       Хонгор бережно вынул из Алатырь-камень и положил его. В ту же секунду Алатырь вспыхнул небесно-синим огнем, озарив его широкое лицо.       — Ярило! — донесся из старшекурсницких рядов ликующий вопль.       — Всех чудаков и вольнодумцев к себе загребают, — не удержался от ядовитого замечания Корчагин, стоявший совсем рядом со мной. Сил скрывать свое высокомерие у него уже не оставалось. — Ты-то сам, Долохов, передумал идти? Хочешь на Хорс, небось? Ко двору амбициозных?       Я ничего ему не ответил. Да и вовсе не слушал его светской болтовни. Всей своей душой я отчаянно жаждал попасть лишь на одно-единственное отделение. Все остальное казалось мне бессмысленным шумом.       И вот, когда строгий распорядитель назвал мою фамилию и пришла моя очередь, я ощутил, как руки мои предательски затряслись.       Почтенный профессор с остриженной бородкой смерил меня внимательным взглядом и с иронией проговорил:       — Не побоялись ступить прямо в болотную топь, пойти наперекор просьбе Сирин и не отступили перед собственными однокашниками... Белая ворона, Долохов. Свойство весьма опасное.       — Не белее некоторых, профессор, — ответил я, стараясь, чтобы голосе не проскользнула дрожь.       — И то верно, — ничуть не обидевшись, подтвердил профессор и указал ладонью. — Кладите ваш камень.       Я шаг за шагом приблизился к подиуму и, затаив дыхание, выложил свой вспыхнувший Алатырь на помост. В голове в эту секунду блуждала лишь одна-единственная, отчаянная мысль: «Только не Хорс... Боже правый, только не к Корчагину...»       И прежде, чем я сам успел разглядеть сполох отсвета на плитах рубинового зала, над притихшей залой раскатился восторженный вопль Хонгора:       — Ярило, Антонин! Ярило!       Я вскинул глаза. Мой Алатырь-камень пламенел глубоким синим огнем, озаряя лица зашумевших старшекурсников. Испытание окончилось.       Моя тропа была наконец найдена.