Часть 18. О проблемах воспитания

      Марина сидела на кафедре и ела гречку. Гречка никогда не относилась к тем продуктам, которые девушка любила, но в интернете утверждали, что она без проблем усваивается даже при токсикозе. В целом, ситуация у Марины была не критической, можно было рискнуть, поесть все, что хочется, а потом, если что, проблеваться, но, после того, как уже давненько не болели мышцы от рвоты, лишний раз бегать в туалет не особенно хотелось.       В принципе, можно было бы полить гречку майонезом, но консистенция майонеза почему-то раздражала, а от кетчупа был какой-то дискомфорт внутри. Единственным выходом была только соль, которая хоть как-то скрашивала ситуацию.       — Марина Исаевна, не мое дело, конечно, но к чему вам худеть? — спросила Элла Петровна, глядя на эту картину.       Марина сначала не поняла реплику, потом рассмеялась, а еще потом сказала:       — Ой, Элла Петровна, это закидоны беременности. Я бы с радостью картошечки поела, но она не лезет.       Элла Петровна чуть смутилась, а потом произнесла:       — Поздравляю вас.       — Спасибо, — ответила Марина, понимая, что теперь уж точно все на кафедре знают о ее положении.       Повисла небольшая пауза. Воронкова, желая сгладить неловкость, спросила:       — Как, Марина Исаевна, успехи у Даши, как она учится?       Марина задумалась. Как именно говорить, девушка не совсем понимала: с одной стороны, почему бы не сказать правду, с другой — а вдруг Молохин не хотел бы, чтобы все знали о проблемах с Дашкой?       — Ой, сложно все, — сказала Марина. — Ирина Константиновна, конечно, хотела бы видеть отличницу, а Даша, как и многие в таком возрасте, стала учиться хуже, чем раньше.       — Отличница — это идеал, а в реальности хорошисткой быть неплохо, — ответила Элла Петровна. — Я имею в виду не того, у которого все четверки, а того, у которого четверок где-то половина. Одни предметы лучше, другие хуже — все нормально.       Элла Петровна перебросилась еще парой слов, потом собралась, ушла. Вскоре пришел Молохин.       — Антон Викторович, как Даша четверть закончила? — спросила Воронкова, по-видимому, понимая нежелание и неловкость Марины откровенничать на тему чужих детей.       — Да на тройки, — ответил Молохин. — Бабушку чуть было удар не хватил. В общем, нам с Мариной Исаевной велено не мешать воспитанию девочки и не развлекать ее, пока учеба не исправится. Сами понимаете, мне только одной проблемой меньше, а вот Марина Исаевна даже огорчилась. Потому что на кошечках, видать, тренироваться нравилось.       — Да потому что бедную сироту при живых родителях жалко, — произнесла Марина.       — Да успокойтесь вы, Марина Исаевна, у Ирины Константиновны это не первый опыт, знает, как детей воспитывать, — сказал Молохин. — Ну скажите мне: у вас же тоже родители требовали какие-то определенные требования к успеваемости.       — Требовали как можно меньше четверок, — ответила Марина.       — В целом, как и у меня, как и у многих, — произнес Молохин. — Так почему же к Дашке вы так привязались? Свой же ребенок есть, еще один будет. Чем вам Дашка так пришлась по сердцу?       — Жалко девочку, — сказала Марина. — Вот и все.       Дашка возвращалась домой без особой радости. В ранце, о котором она всегда мечтала — сине-зеленый с черными вставками — лежала распечатка с четвертными оценками и подписью классной руководительницы. Сделанная специально для бабушки.       После первого звонка Жанны Дмитриевны, который последовал после звонков учительницы технологии, Ирина Константиновна узнала, что все оценки есть в электронном журнале, но все еще не желала туда заходить — слишком сложно. После того самого визита в электронный журнал, провозмущавшись и позвонив Жанне Дмитриевне, попросила по возможности уведомлять ее о подобных оценках.       Дашка догадывалась, что ее сегодня непременно побьют. С другой стороны, мать всегда била гораздо сильнее, в отличие от бабушки, которая что в первый раз, что во второй просто возмущалась, ну да, ударила пару раз, а потом успокоилась.       — Баба, тебе просили передать, — Дашка решила не тянуть с неизбежным, ведь мало ли, вдруг их классная руководительница уже предупредила бабушку?       Ирина Константиновна увидела четыре тройки и две пятерки, несмотря на то, что морально готовилась к безрадостному результату, немало удивилась — ожидала то ли одну тройку, то ли две.       — Ну давай, скажи теперь, что учиться на пятерки ты не обязана, — произнесла Ирина Константиновна, пародируя какую-то статью, прочитанную не так давно в интернете. — А я развлекать тебя не обязана. И покупать больше, чем требует опека, тоже не обязана. И наряжать как приличного человека тоже не обязана. И покупать конфеты, печенье и все остальное, чего ты сроду не видела, тоже не обязана.       Они помолчали, поругались, помирились. Дашка пообещала учиться лучше, Ирину Константиновну такой вариант не устроил, ведь, чисто формально, под вариант «лучше» подходило «на одну тройку меньше», поэтому остановились на «не больше, чем пять четверок». Казалось, инцидент был исчерпан, однако конфеты, к которым Ирина Константиновна была равнодушна, не покупались, а заикаться про новую ночнушку «с белыми розочками» было как-то неловко — явно сейчас не лучшее время. С другой стороны, на концерт в филармонию, как это и было заявлено раньше, ее все же повели, на «Путешествие Нильса с дикими гусями» тоже.       Спектакль имел маркировку «6+», на сайте театра была фраза, что спектакль рекомендован детям старше восьми лет. В комментариях на форуме писали, что для того, чтобы оценить всю задумку режиссера, желательно быть старше двенадцати лет. Ирина Константиновна, освежив в памяти текст оригинального произведения, вообще сделала вывод, что спектакль должен иметь маркировку «14+» или даже «16+». С другой стороны, она же водила Дашку на «Травиату» в оперный и на «Даму с камелиями» в драмтеатр, и никто не получил никакой психологической травмы. Кроме, может быть, Ирины Викторовны, которой не понравилась актриса, исполнявшая главную роль — «манеры как у проститутки, в плохом смысле слова, в смысле». «Типичная оперная» Виолетта Валери хабалкой не выглядела, в отличие от Маргариты в исполнении местной актрисы.       После посещения театра обе остались довольны. Дашке понравилось то, как известный ей мультик поставили в более расширенной версии. Ирина Константиновна восхищалась явно взрослым спектаклем, в котором умудрились сохранить если не все, то хотя бы половину метафор и притч Сельмы Лагерлёф. Немногочисленные дети лет шести, в целом, тоже опознали известного им героя мультфильма, а если не опознали, то тоже с интересом наблюдали за приключениями Нильса. Хоть и явно не поняли прикол, родом от режиссера, почему история Матса и Оосы идет под фоновую музыку без слов «Как упоительны в России вечера».       Вечером Молохин нашел для Марины нужный кусочек видео спектакля, который был выложен в сеть — позиция режиссера заключалась в том, что если кто-то захочет посетить театр, то видео ни в коем случае не отпугнет зрителей и не заставит отказаться от очного просмотра после просмотра видеозаписи, с другой же стороны, это видео может неплохо пропиарить их спектакль.       Заиграли «Как упоительны в России вечера». Голос за сценой начал повествование:       «Говорят, что в отдаленные времена, когда в Швеции свирепствовала чума, или так называемая черная смерть, по домам ходили мальчик с девочкой. У мальчика в руках были грабли; если он ими проводил по земле около дома, это означало, что там многие умрут, но не все, так как в граблях редкие зубья, которые не все захватывают. Девочка несла метлу, и, если она подметала перед дверью, это означало, что все обитатели должны умереть, так как метла выметает все дочиста».       Молохин остановил видео, спросил:       — Как говорится, вы выкурили прикол, Марина Исаевна?       — Отсылка к «туберкулез и СПИД, и прочая зараза — как охуительны в России вечера»? — спросила Марина.       — Именно так, — ответил Молохин.       — А там у этих брата с сестрой, насколько я помню, вся семья от туберкулеза вымерла? — продолжила Марина.       — Да, — подтвердил Молохин. — Ну и какой это спектакль «6+», извините за выражение? Сейчас еще одну видюху включу.       «Итак, изгнание Смирре было решено без возражений. Ему запретили оставаться в Сконе. Он должен был проститься с семьей и родственниками, с жилищем, охотой и укромными уголками, которые он до тех пор считал своей собственностью, и взамен того искать счастья на чужбине. А чтобы все лисы и лисицы в Сконе знали, что Смирре подвергнут изгнанию, старейший лис откусил ему кончик правого уха. После этого молодые лисы стали выть и бросаться на Смирре. Волей-неволей ему пришлось удариться в бегство, и он умчался с Куллаберга, преследуемый по пятам молодыми сородичами».       Голос за сценой все говорил и говорил, а на сцене лисы гоняли Смирре, пока не изгнали его окончательно.       — У них есть специальный актер — «голос за сценой», — произнес Молохин. — Не хотите сходить на этот спектакль? Туда и взрослые ходят — им нравится.       — Вот знаете, Антон Викторович, когда я лет в четырнадцать читала эту книгу — мне понравилось, — ответила Марина. — Мама, видя, что я не отрываюсь, решила тоже почитать — бросила вскоре, сказала, что муть редкостная и чудо, что советский мультик сделал из такого говна конфетку. А сейчас я что-то слушаю эту лексику — это же текст автора, как я понимаю — вообще хрень полная. С нашими авторами не сравнится. И это же еще наши переводчики, как я понимаю, постарались? Недаром же в интернете писали, что иностранцы охуевают, что их произведения кто-то читает. А потом читают перевод на их язык нашего перевода и охуевают вторично. Как там, не соврать бы? «И Боромир, превозмогая смерть, улыбнулся», «Уста Боромира тронула слабая улыбка», «Тень улыбки промелькнула на бледном, без кровинки, лице Боромира» и «Boromir smiled».       — Все с вами понятно, Марина Исаевна, — улыбнулся Молохин.       Софка выучила все. Вообще все. Сидела за книгами с утра до ночи, в назначенный день пришла на зачет.       Катерина включила диктофон, сказала:       — Берите билет, готовьтесь. У вас двадцать минут.       Софка взяла билет, села, начала писать. Материал, вроде, был ей знаком, но мало ли, вдруг что-то пойдет не по плану?       Товарищ полковник смотрел на нее то ли безразлично, то ли с каким-то сочувствием, Молохин и Катерина следили, чтобы не появились шпаргалки.       — Я готова, — произнесла Софка на двенадцатой минуте.       — Мы вас слушаем, — произнесла Катерина.       Неплохой ответ. Катерина, дослушав до конца, произнесла:       — Ефим Геннадьевич, ваши вопросы.       Товарищ полковник задал больше уточняющий вопрос, удовлетворился этим. Молохин, к немалому удивлению, вообще отказался что-то спрашивать.       — Хорошо, Софья, а теперь уточните, что можно считать экстренными случаями контроля переписки и так далее, — произнесла Катерина.       Софка ответила. Катерина попробовала спрашивать дальше, но было объективно не очень. Софка снова ответила на вопрос, Молохин, понимая общий посыл Катерины, решил взять инициативу в свои руки.       На вопросах Молохина Софка начала потихоньку сыпаться. Видя диалог, товарищ полковник подключился к нему тоже, задавая уточняющие вопросы.       — Но ведь с четвертого курса не отчисляют, — неожиданно произнесла Софка. — К чему все это?       — За неуспеваемость отчисляют с любого курса, — ответила Катерина.       Казалось, товарищ полковник слегка опешил от реплики Софки, потому что когда речь зашла о дополнительных вопросах, решил спросить ее о других оперативно-разыскных мероприятиях. Софка, вроде, отвечала, а потом Молохин произнес:       — А давайте теперь применительно к терроризму.       — Да вы издеваетесь! — воскликнула Софка, уже представляя, как попросит аудио у Надюшки и понесет его ректору.       — Это вы, Софья, издеваетесь, — ответил товарищ полковник. — Зачем в вашем положении говорить: «С четвертого курса не отчисляют»?       — Ну хорошо: отчисляют, отчисляют, — произнесла Софка.       — А теперь, Софья, возвращаемся к моему вопросу, — продолжил Молохин.       Минут через сорок Софка вышла в коридор. Села неподалеку, закрыла глаза. В том, что это аудио было просто обязано попасть на стол ректора, девушка ни секунды не сомневалась.       — Екатерина Васильевна, я, конечно, не смог бросить вас в затруднительной ситуации, но студентка сдала, — произнес Молохин.       — Я надеюсь, девушка сделает правильные выводы, — продолжил товарищ полковник.       — Хорошо, — ответила Катерина. — Антон Викторович, можете звать студентку.       Софка услышала, что ее зовут, вошла в кабинет.       — Слабенько, конечно, но вы сдали, — произнес Молохин. — Учитесь дальше, желательно, не так отвратно.       — Отвратно?! — Софка задохнулась от возмущения. — Это, значит, называется «отвратно»?! Да ебаный в рот, что же за гадюшник это такой?! — Софка заплакала. — Аудио дайте, хочу проанализировать свой ответ.       — Надежда Сергеевна скинет на флешку, — ответила Катерина. — Идите, Софья.       Софка вышла в коридор. Проревелась, потом пошла к Надюшке.       — Надежда Сергеевна, держите, — протянула заявление.       Надюшка посмотрела на заплаканную Софку, прочитала текст.       — Соф, после твоих «необъективные», «пытались завалить» и «что за хуйня такая», пусть даже перефразированное более приличными словами, тебе здесь не учиться, — произнесла Надюшка.       — Ну я же должна как-то обосновать свою просьбу скинуть все на флешку, — ответила Софка. — Не учиться — и похуй. Хотя… Буду я здесь учиться! И ничего они мне не сделают, если я все выучу.       — Соф, если ты все выучишь, тебе и сраться ни с кем не придется, как ты любишь, — сказала Надюшка.       — У меня все равно диплом на соседней кафедре, — произнесла Софка. — Надежда Сергеевна, принимайте заявление. Входящий на него, пожалуйста, и копию мне в руки.       — Ты, Софка, ебанулась, — ответила Надюшка.       Софка немного постояла. Потом дождалась регистрации заявления, снятия копии.       — Когда Зябликова придет — не забудьте мне на флеху аудио скинуть, — произнесла Софка.       — Соф… — Надюшка растерялась. — Может, лучше нахуяриться и забыть обо всем?       — Нет, Надька, я буду действовать исключительно по-трезвому, — произнесла Софка и вышла на улицу.