Часть 53. Измена

      «Дашулькин, нет желания пожить дома хотя бы недельку?»       Это сообщение пришло на телефон Дашки прямо во время урока математики. Дыхание сразу же сперло, мысли крутились в голове, будто сумасшедшие.       «Как? Почему? Зачем? Что случилось? — думала Дашка. — Она же меня любит, она же меня не забыла!»       — Ну и что там такого интересного? — учительница подошла к парте Дашки незаметно.       — Мне мама написала! — воскликнула Дашка практически на весь класс. — Мама написала!       — И что? — спросила учительница. Потом вспомнила ситуацию с Дашкой и решила не развивать тему.       — Да ничего, — ответила Дашка, взяла телефон и выскочила в коридор.       В коридоре девочка забилась в ближайший укромный уголок, позвонила Ирине Константиновне.       — Бабуленька! — возбужденно зашептала Дашка. — Мне мама написала. Говорит, не хочу ли я пожить у нее недельку.       Ирина Константиновна несколько растерялась. Огорчилась и даже обиделась: столько всего вложено во внучку, чтобы она при первом же зове ринулась к матери, потом вспомнила слова психолога из ШПР, что это нормально. А потом, подумав, произнесла:       — Даша, ну ты подумай и решай. Необязательно прямо сейчас, ты же сейчас на уроках. Потом ответишь.       — Да я хочу, я просто решила тебе это сказать! — воскликнула Дашка и осеклась — на такие крики в коридоре во время уроков легко мог выйти хоть кто с претензиями.       «Если бить не будешь — уговорила», — дрожащими руками набрала Дашка.       «Ну а ты не наглей», — ответ пришел сразу же.       Дашка положила телефон в карман. Хотела идти на урок, но, взглянув на часы, поняла, что до конца осталось минут десять — можно и не возвращаться. Села на подоконник, прочитала сообщение, которое пришло только что:       «У тебя сколько уроков? Давай я тебя встречу из школы».       «Вообще шесть, но для тебя будет четыре».       Дашка поплакала от счастья, а потом, едва прозвенел звонок, вбежала в класс и, собрав вещи, полетела на выход.       — Даша, ты куда? — окликнула ее классная руководительница.       — К маме! — крикнула Дашка на бегу.       О том, почему Ульяна в рабочее время была не на работе, Дашка даже не стала задумываться. Мгновенно оделась, вылетела в школьный двор, а чуть позже и на улицу, бросилась Ульяне на шею.       — Дашка, ну ты осторожнее, — произнесла Ульяна, которая, по-видимому, тоже была рада видеть Дашку.       «Ну ты осторожнее» — здесь Дашка уже задумалась. Увидела на лице матери те самые малоуловимые и трудноописуемые изменения, которые были во время каждой беременности, растерялась.       — Наш папа, когда узнал, что мне снова можно рожать, простил меня, — явно обрадованно произнесла Ульянка. — Мы теперь будем жить вместе, ну как коммуна. У него сейчас дом. В деревне. Они с его женой туда уехали, у них уже двое деток. А я, Дашка, к врачу наконец-то попала — он сказал, что мне можно еще рожать. Мне, Дашка, можно много деточек иметь! Я нашему папе об этом написала — да, он очень ругал меня, но потом простил. Ругал, что я сразу деток не хотела, решила подождать.       Антон, более привычный в роли старшего брата, никак не вязался с «нашим папой» и уж тем более тем, кто мог бы ругать за временный перерыв в рождении детей. Кое-как сообразив, что Ульяна имеет в виду своего бывшего мужа, Дашка слушала дальше:       — У них там в деревне большой дом. Три большие комнаты внизу, две — чуть поменьше — наверху. Они нам выделят две комнаты. Мы будем сдавать нашу квартиру и деньги отдавать им, в коммуну. Я подам в суд на восстановление в родительских правах, ты будешь официально жить с нами. Там в деревне есть ферма, туда требуются доярки. Я пойду работать дояркой. А ты будешь домоправительницей — ну прямо как у Карлсона.       Дашка слушала эту речь и чувствовала, что вот-вот заплачет.       — Вот на кой черт тебе этот город, эта школа? — продолжала Ульяна. — А там в деревне тоже есть школа, там автобус ходит, будет вас возить. Там недалеко, минут двадцать ехать — не больше. Школьный автобус, прямо как в фильмах про Америку. Ты будешь следить за курочками, мы много разводить не будем — штук так двадцать-тридцать, не больше.       — Пошла нахуй, — произнесла Дашка.       Ульяна, немало опешив, ударила Дашку по лицу:       — Ты что несешь?       — Пошла нахуй, я Антона не продам, — повторила Дашка.       — Да что тебе твой Антон сделал?! — воскликнула Ульяна. — На Алтай раз в год свозил? Розовые ролики купил?       — Меня его Маринка любит, — произнесла Дашка. — Мне Маринка не позволила за деньги сидеть с ее малы́м! Сказала, что нельзя так!       — Твой Антон тебя никем считает! — продолжила Ульяна.       — Он официально разрешил называть его братом, — ответила Дашка.       — Братом, — передразнила Ульяна. — А своих братьев у нее, значит, нет. Она братом будет называть левого мужика!       — Да пошла ты в жопу! — продолжила Дашка.       Ульяна несколько раз ударила Дашку по лицу, потом, по-видимому, застеснялась реакции прохожих — они такое явно не одобряли и косо на нее смотрели.       — Ой, бля, доведешь ты хоть кого… — Ульяна толкнула Дашку. — Ну и пошла нах отсюда к своему Антону, стирай на его Маринку.       Дашка убежала куда-то вдаль. Ульяна, чувствуя, что с ней что-то не то, вызвала «скорую».       — Моя радость, — Ульяна позвонила бывшему мужу, едва не плача. — Я в больнице, у меня что-то с сердцем… Они говорят, надо аборт делать, пока не стало совсем поздно…       — Твоя мать зря аборт не сделала, — раздалось в ответ.       Не успела Ульяна хоть что-то ответить, как мужчина бросил трубку и отключил телефон.       Ульяна прорыдала с полчаса. Одна из медсестер, периодически напоминавшая Ульяне, что в ее состоянии нельзя волноваться хотя бы из-за проблем с сердцем, в очередной раз проходя мимо, сказала:       — Может, телефон какой-нибудь социальной службы поискать?       — Да я сама любой телефон хоть кому скажу, — ответила Ульяна. — Хотела хорошую большую семью, должна была ехать в деревню, чтобы там жить коммуной, а тут… Он меня не простит за слова об аборте.       Какие-то слова утешения, вроде: «Да забей», слова Ульянки, что такого человека, который искренне любит детей, найти будет крайне трудно…       А потом раздался звонок.       — Обязательных работ захотелось? — раздался вопрос Молохина. — Выплатила штраф за закупки — нужен еще один?       — Дай денег на аборт, — неожиданно даже для себя сказала Ульянка.       — Двенадцать лет назад надо было просить, — ответил Молохин. — Обойдешься. Кто делал ребенка — у того и проси. В муниципальной сделай — там бесплатно.       Уведомить о произошедшем полицию решила школа — у них под камерами и на глазах некоторых учителей разворачивалась ситуация. Ульяна в суд не пошла, о штрафе в десять тысяч рублей узнала позже. Порадовалась, что не успела уволиться из садика — хотела еще немного продлить свой трудовой стаж, пока будет переезжать в деревню. Решила немного подзаработать на больничном, тем более, что самочувствие позволяло.       — Ульяна Владимировна, — произнесла заведующая, встретив после работы свою сотрудницу по другую сторону прилавка. — Нехорошо так.       Ульяна, которая решила хотя бы несколько дней поработать продавцом в пекарне, смутилась:       — Меня опять за дочь оштрафовали. На десять тысяч. Решила, пока остались последние деньки на больничном, чуть-чуть подзаработать. Он мстит мне. Отец первого ребенка.       — Ну или вы не хотите перестать распускать руки, — ответила заведующая. — Я вас могу поставить на подмены.       — Беременная и сердце болит, — сказала Ульяна. — С детьми не смогу работать.       — Ну как хотите, — произнесла заведующая.       Софка сидела на паре Варвары. Было в меру скучно и в меру неплохо — можно как бы присутствовать на занятии, но, с другой стороны, заниматься своими делами.       — Зотова — в деканат пулей, — произнесла секретарь Катерины.       Софка собрала вещи, вышла.       — В чем дело? — спросила она.       — Совесть вы потеряли, причем последнюю, — ответила женщина.       Софка все равно ничего не поняла, пришла в деканат.       — Софья, у вас ни черта нет совести, — произнесла Дарина Олеговна. — Я привыкла верить людям, не стала проверять за вами. Сейчас начала смотреть оценки тех, кто претендует на красный диплом — у вас еще одна тройка, по предмету Анны Геннадьевны. Софья, три оценки — это максимум, четвертую уже исправлять нельзя. И три тройки — это исключительная привилегия, для тех, кто показывает какие-то исключительные успехи в науке, это вам пошли навстречу, по общему правилу — это пересдача одной, ну максимум двух троек и одной четверки!       — Я забыла, — честно ответила Софка.       — И этой забывчивостью вы меня только так подставили, — продолжила Дарина Олеговна.       — Вам, Софья, третьей пересдачи не будет, — сказала Катерина. — И, знаете ли, ректорат заинтересовался тем, что сперва одна выпускница претендует на красный диплом, а потом косит у следователя под дурочку. Ну или не косит, а демонстрирует свой искренне-низкий уровень знаний.       — Хорошо, — как можно ровнее произнесла Софка.       — Идите, — произнесла Катерина. — И постарайтесь уже не влипнуть в очередные новости.       Софка сходила за пивом, села в углу коридора, начала потихоньку его пить.       — Что с тобой? — спросила Надюшка. — Что у тебя? Что Катерина говорила?       — Сказала, что хуй мне, а не красный диплом, — ответила Софка. — Я-то совсем забыла, что у меня четвертая четверка есть… Ой, бля, тройка. У дубачки…       — Соф, иди уже в общагу, не позорься перед товарищем полковником, — произнесла Надюшка.       — К товарищу полковнику пьяной и с похмела, на четвереньках и на первую пару надо ползти! — воскликнула Софка.       — Похвальная тяга к знаниям, — произнес товарищ полковник, выглядывая из кабинета.       — Ой, простите, — смутилась Софка, пряча бутылку.       — Но с пивом на пару не пущу, — сказал товарищ полковник. — Допивайте здесь или выливайте.       Софка быстро допила пиво, пошла выбрасывать бутылку.       — Мировой мужик, — произнесла Софка. — Не то, что мудак Молохин.       Воронкова выложила на стол очередную версию домашнего печенья, предложила всем угоститься, произнесла:       — Вы же слышали? Из-за того, что Дарина Олеговна поверила Софье и сделала ей три пересдачи в качестве исключения, а потом всплыла четвертая тройка, ее в ректорат вызывали.       — Да какой красный диплом этой без одной минуты судимой дуре, — ответила Анна. — Два экзамена то ли сдала, то ли смухлевала при помощи лаборанта — и достаточно.       — Даже если там и вправду были крапленые билеты, их надо было выучить, — сказала Воронкова. — И она не могла знать, что ей будет задано в дополнительных вопросах. Значит, все равно знания, к сожалению, есть…       — Она все равно сядет, если окончательно в науку не ударится, — произнесла Анна. — Такие все равно садятся. Рано или поздно.       — Мне бы хотелось, чтобы Софья нашла свое место в жизни и больше никогда не отсвечивала на моих глазах, — ответила Воронкова. — Кстати, вы же слышали? Ульяна просила у Антона Викторовича денег на аборт.       На этих словах на кафедру пришла Вера Марковна. Немало удивилась. Увидев это удивление, Анна произнесла:       — Нет, она не от Молохина. Она умудрилась от своего прошлого идиота залететь.       Немного подумала, добавила:       — Ну и как вам, Марина Исаевна, такие новости?       — Девочку жалко, — озвучила Марина. — Про то, как Ульяна просила у Молохина деньги на аборт, не знала. Но не удивлена, кстати. У таких странных людей разные мысли могут быть в голове.       — Хорошая пара, — прокомментировала Анна, смеясь. — Узнаёт, что у ее мужа просили деньги на аборт — и первое, о чем думает — так это о том, что «странные люди бывают». А не о том, что у него есть повод эти деньги на аборт просить.       — Такие люди хоть у кого хоть на что будут просить, потому что своих нет. И ума в голове тоже, — ответила Марина. — Поэтому не моя забота.       — Ирина Константиновна, надеюсь, Дашу не ругала за то, что она была готова уйти к матери? — спросила Воронкова.       — Вроде бы, нет, — задумчиво сказала Марина.       Ирина Константиновна и вправду не ругала внучку.       — Вот видишь — люди не меняются, — единственное, что сказала женщина. — Поэтому не надо расстраиваться и думать, что все будет иначе. Родила тебя мама — и молодец, а теперь будешь жить со мной.       — Конечно, буду, — обняла бабушку Дашка.