Глава девятая. Кровавая Пасха

      Эта Пасха обещала стать одной из худших в жизни Агнессы. Вот и не предавайся после этого суевериям. Человек из рода Пацци не по своей воле стал её злым гением. Бедный Джулио и не догадывался, какого зверя разбудит его искусство. Сама Агнесса тоже хороша. Счастье делает человека беспечным, как мотылёк, летящий к костру на верную погибель. Дни радости миновали, растаяли как дым, канули в Лету. Как жаль! Оказаться брошенной в водоворот страстей после нескольких дивных лет безмятежности. Хотелось выть, топать ногами, бросать предметы в стену. Но ради окружающих приходилось сдерживать дурное настроение. До сих пор перед глазами стояла та постыдная сцена, произошедшая в день Святого Патрика, когда она накинулась на бывшего любовника с кулаками, не стесняясь никого. Потрясение было слишком велико. Тогда ей казалось, что любовник хочет ударить её побольнее, дабы отомстить за всё. За любовь, за непокорность, за побег, за предательство, за недоверие, за неумение прощать, за то, что они встретились, за строптивость. Да мало ли за что. Ему ли не знать, что слова могут ранить больнее стали. Некоторым людям лучше не сходиться. Полнейшая и редкостная несовместимость. Как у ландыша и фиалки. По отдельности милейшие цветы, но в одну вазу их нельзя ставить. Так, и они с Клодом. Могут жить долго и счастливо, но не вместе. Тот случай, когда рядом тесно, а порознь скучно. Но между скукой и опасностью Агнесса однозначно выберет первое. Ибо нет ничего прекраснее, чем безбурное море. Джулио напророчил беду, поведав о кровавой Пасхе. Уже десять лет минуло со дня убийства Джулиано Медичи. А для Агнессы Пасхальное воскресенье 1488 года стало личной Кровавой Пасхой. В страстную пятницу Агнесса испекла булочки с крестом. По недавно принятому закону подобное лакомство можно было есть дважды в году. На Рождество Христово и на Пасху. Оттого мягкие, пряные булочки с цукатами казались ещё вкуснее и создавали истинно праздничную атмосферу. Вкус пряностей напоминал о страданиях Божьего сына, принявшего страшную смерть ради тех, кто не ведал, что творил. В предпасхальный четверг хозяйка швейной мастерской обыкновенно раздавала ячменный хлеб нищим. Жизнь среди бродяг, воров и убийц сделала молодую женщину недоверчивой. Она могла сходу определить, кто из нищей братии действительно нуждается, а кто является искусным и опытным лицедеем. Нередко обладателей самых жалобных голосов и сочинителей поразительных историй выдавали сытые и лукавые глаза. Та, что ела крыс, лакомилась пустым супом и воровала овощи на огородах, могла отличить проявления истинного и ложного голода. Некоторые богатые горожанки зазывали нищих на пасхальные пиры. Агнесса же была не так богата, чтобы делать подобные широкие и расточительные жесты. Обычно в светлое Пасхальное Воскресенье у «вдовы» валлийского рыцаря собирались только «свои». Нэн, Валери, Кэт, Дик, Квазимодо, сама Агнесса, Урсула и несколько мастериц. Как-то молодая женщина хотела пригласить и Джулио, но живописец отказался, при этом в его бархатистых и обычно таких ласковых глазах полыхнуло пламя гнева. — Как вы можете водить в этот дом всяких?.. Вы и эти женщины, — краска залила гладкое оливковое лицо флорентийца. — Вы словно ангел, а они порочны, как… — Разве Христос не завещал своим последователям проявлять терпимость к грешникам? — с деланным спокойствием отозвалась муза живописца. — Он был слишком добр и снисходителен, — холодно отозвался синьор Пацци. Агнесса его и не удерживала. Вскоре щепетильный юноша отбыл в Уэльс. Письма от него приходили редко. Но молодая женщина вздохнула с облегчением. Ещё одна страница в её жизни перевёрнута. В глубине души красавица радовалась отъезду и размолвке со странным земляком Данте и Петрарки. Меньше всего дочь блудницы любила поучения и осуждения. И вот настал некогда долгожданный праздник. Ветви буков, вишнёвых деревьев, яблонь и груш были украшены разноцветными ленточками и разнообразными безделушками. На столе помимо крашеных варёных яиц, сдобы красовался ягнёнок, тушёный в имбирном соусе, а ещё устрицы, крабы, раковый суп, форель. Обычно этот день становился истинным кулинарным пиршеством, но сегодня Агнесса через силу заставляла себя проглатывать рыбу и ягнятину. Она брала пищу кончиками точёных пальцев и задумчиво подносила к губам. Знала, что следует ожидать незваных гостей. Урсула же ждала прихода странного и немного навязчивого рыцаря с душевным трепетом. Как же интересно и весело теперь стало жить! И как замечательно рассказывает загадочный пришелец об Уэльсе, чьи холмы поросли лиловым вереском и золотистым дроком, бывшим на протяжении множества веков эмблемой английских королей. Дик едва ли не засыпал под эти речи. Кэт заняла выжидательную позицию. А вот Квазимодо напоминал беснующегося Полифема. Его пришлось даже успокаивать. Клод испытывал к нему такие же тёплые чувства. Тут ещё спорный вопрос, кто кого первым к праотцам отправит. Когда привратник доложил о непрошеном посетителе, то Агнесса только сжала яркие губы. Свершилось. Праздник был безвозвратно погублен. Но внешне молодая мать напоминала бесстрастную статую. После бесстрастного обмена заученными приветствиями старый знакомый спросил: — Ты не удивлена, Агнесса, тому, что снова видишь меня? — Если бы я была слепа, то весьма поразилась бы этому факту. В день воскрешения Христа принято лакомиться ягнятиной. Мог ли валлийский волк упустить подобную возможность? — Это старая добрая христианская традиция. В этот день лучше оставить все распри. — Нечто подобное вы мне говорили в преддверии Рождества. Это было так давно. — Да, с тех пор минуло уже пять лет. Пять мучительно долгих столетий в геенне огненной не показались бы такими страшными… — Кому как? — пробурчал Квазимодо, прочитав слова приёмного отца по губам. Его поддержка придала сил Агнессе. — Да, ты прав, мой милый Квазимодо. В этот момент Клод, зло улыбнувшись схватил одно из пасхальных яиц со стола и что есть силы приложил Квазимодо по лбу. Это было явной насмешкой над пасхальной традицией, когда сотрапезники «чокались» яйцами. Это была своеобразная игра. Чья скорлупа осталась целой, тот и выиграл. Стоит ли говорить, что на этот раз яичная скорлупа не выдержала столкновения со лбом звонаря. — Вот видишь! — свистящим шёпотом ответил бывший священник, — Твой лоб остался цел, а алая скорлупа не выжила. Ты выиграл. Но это не может продолжаться вечно. Агнесса хотела рассердиться и указать на дверь буйному гостю, но вместо этого раздался мелодичный смех хозяйки дома и звонкие рукоплескания. — Браво! Ты, медвежонок, сумел доказать, что хищники меняют шкуру, но отнюдь — не нрав. Эта выходка лучше любых слов свидетельствует, что ты всё тот же. Но не думай, что я хоть на минуту усомнилась в этом. Сутана не сделала из тебя христолюбца, как и латы не сотворили из грешника — благородного рыцаря. Как был разбойником, так и остался. Не без удовольствия дерзкая насмешница наблюдала, как румянец окрасил смуглое обветренное лицо её врага. Тот только свистнул и прищёлкнул пальцами. Маленький и забавный, серебристый зверёк бежал к хозяину. Теперь уже Урсула хлопала в маленькие ладошки. — Какой прелестный! — Это мой подарок на Пасху, — улыбаясь заявил валлиец. — В языческой Германии… — Да, вы не еретик случаем, милейший? — издевательски пропела Агнесса. Как же она ненавидела эту самоуверенную улыбку, морщинистое лицо и лысую, как кость голову. И лживые губы, целовавшие иных и произносившие ложные клятвы. — Что дурного в возобновлении старой традиции? — миролюбиво отозвался даритель. — Раньше кролики были самым настоящим деликатесом и считались предметом роскоши. Урсула испуганно прижала ушастого и темноглазого зверька к себе. — Мы ведь не будем его есть? Правда? — Конечно нет, — ответила мать. — Он будет нашим домашним любимцем. Таким как… — Квазимодо, — молниеносно перебил её гость. Добрый, безропотный, преданный и бесполезный. Собака. — Мне всегда больше нравились породистые псы, чем злобные шавки, которые пребольно кусаются, громко лают и ничего из себя не представляют. Дальнейший обед прошёл в полном молчании. Неугомонная Урсула была занята кроликом, которого гладила и пыталась накормить шпинатом. Но Клод был непреклонным. — Ему можно давать только траву и ветки. Иначе он проживёт совсем недолго. Напуганная девочка прижала нового товарища к груди. — Я… Никогда… Не буду его кормить со стола. А как его назовём? Агнесса злорадно улыбнулась. — Думаю, что кролика можно наречь Клодом… Или Артуром. Вот если бы это был лебедь… Тогда его назвали бы Мартин или Квазимодо. — Сука… — одними губами прошептал Артур-ап-Гвилим, он же бывший архидьякон Жозасский. — Тебе нравится меня мучить. Что же, я напрасно тебя жалел. Хочешь Кровавую Пасху, высокомерная дрянь, ты её получишь. Кем ты себя возомнила? — Человеком. Ты хочешь, Клод, снова запугать меня, сдать властям, сделать своей покорной рабыней, — так же тихо и напряжённо произнесла молодая женщина. — Но рабами рождаются. А я родилась свободной и такой же сойду в могилу. На всё воля божья. Она ожидала гневной вспышки, возражений, но грозный разбойник опустил окончательно облысевшую голову. — Вся моя жизнь была долгой дорогой к тебе. Но ты должна знать правду. Я приду к тебе вечером. И не один. И вот настал сей страшный момент. Дженни была готова ко всему. Но не к этому. — Дети легли спать? — спросил с порога неугомонный разбойник. Молодая мать только молча кивнула. Её ноздри удовили зловонный смрад. Тут нервы хозяйки дома сдали. — Ты совсем совесть потерял? Что сиё означает? Убери падаль. Квазимодо понял, в чём дело. Он так оберегал госпожу, а этот… — Разве можно быть таким жестоким? — Ты ведь знал, урод. Квазимодо смахнул предательскую слезу. — Да. Я. Подозревал. Хотел помочь. Но не успел. Мёртвых не вернёшь. А госпоже… Битого жизнью не колотят второй раз. Она очень несчастная женщина. Сколько можно издеваться над ней? Хотите крови. Убейте меня. — Ну уж нет, — возмутилась Дженни. — Квазимодо не дам в обиду. Никто никогда не был таким нежным, справедливым и терпеливым со мной. Ну показывай, что принёс. Не упаду в обморок, как твои шлюхи. Последнее слово очаровательное создание выплюнуло. В мешке был сильно разложившийся женский труп. Агнесса узнала былую подругу только по светлым волосам и головной повязке, расшитой бисером и речным жемчугом. Она сама смастерила это незамысловатое украшение. Перед глазами стояла сцена их первой встречи. — Я могла бы проводить вас… — — Мы прекрасно найдём нашу дорогу. И ты, девица, ступай своей дорогой. И ведь как права была Готон. Да, тогда её вроде так звали. Если бы она тогда просто поговорила с Клодом, то жизнь могла повернуться по-другому. Или всё было предопределено изначально? Но хотя бы Валери была жива, хоть и несчастна. Радовала бы мир своими проказами, спасала бы животных, да просто бы жила. Что хорошего она видела от этой жизни? Смерть отца, злая мачеха, насилие епископа, навязанный жених, любовь к недостойному человеку. Сама-то Агнесса знала цену Шарлю. — Где ты откопал её тело? — безжизненно спросила несчастная женщина. — На вересковой пустоши, что недалеко от Лондона. — Но как ты догадался? — Всё очень просто. Её убил тот же человек, что и отнял тебя у меня… Блуждающий полубезумный взор Агнессы был устремлён на Квазимодо. — Это не может быть правдой. — Ты мне напоминаешь короля из древней легенды, моя Агнесса, как же ты любишь рубить сплеча. Я имею ввиду не Квазимодо, а Шарля де Ла Базиньер. — Но причём тут это ничтожество? Я его и не знала до недавнего времени. — Зато он очень хорошо знал Анри де Фраже. Настолько хорошо, что убил его. Когда я приехал в Реймс, то хотел… Ну ты сама знаешь. Тогда я не стал разбираться. Я посчитал божьим промыслом то, что кто-то убил распутного аббата. Да, я не святой. У меня и у самого руки чесались прикончить эту мразь. Но сделал это Шарль. — Ему-то это зачем? — удивлённо спросила Агнесса. Гнева не было. Одно изумление осталось. — Ну были у них, скажем так, общие дела. Шарль поставлял девочек для развлечений Анри. А потом они пропадали. Юноша их лично проверял. А потом он узнал, что аббат является его родным отцом. Обидно стало. Ну и на эмоциях зарезал святого отца. Бывает. Тебе ли этого не знать, счастье моё чернокосое? — Но как у него рука на родного отца поднялась? — На какого отца? Он его не воспитывал. Парень оказался хладнокровным. У него был друг. Юный монашек, которого тоже считали сыном Анри. Тот любил одну послушницу, на которую аббат положил глаз. Ну и ловкач Шарль помог им бежать из обители. Сама посуди, на кого подумают? На сбежавшего монашка или на сына почтенной вдовы. Никто и не связал побег Шарля с убийством Анри. — Ну хотя бы кто-то нашёл своё счастье в этом кровавом мире. Агнесса дрожала. Как она могла быть так слепа? — Если бы. Святой брат и послушница лежат под вереском неподалёку от Реймса. Подобные люди не любят свидетелей. У Шарля было нездоровое пристрастие к вересковым пустошам. — Было? — Ещё бы. Неужели ты думаешь, что я мог бы оставить в живых врага. Он твой, а значит, и мой враг. Агнесса промолчала, но подумала, что отец и сын мыслят одинаково. — Клод, но всё же надо похоронить мою подругу по-христиански. — Это будет сделано завтра же. Что касается Шарля, то он признался во всём. Не очень приятно, когда с живого человека срезают клочья кожи. Слабоват парень оказался. Валлийцы подольше держались. — Но зачем он убил мою подругу? — Ради денег. Она была беременна от него. Но Шарль захотел выгодно жениться. — На ком? — На тебе. — Но я никогда. — В крайнем случае он прибегнул бы к шантажу. Ведь у твоей влюблённой и глупой подруги не было от него секретов. Он предложил бежать, а сам тихонько свернул шею глупышке. Квазимодо проследил за ними, но опоздал. — Вы оба хороши, — вспылила Агнесса. — Один боится меня огорчить, но терпит присутствие преступника в нашем доме, а другой сделал красивый жест, притащив труп моей подруги. Вернее останки. Будьте вы все прокляты. Ненавижу вас! Лучше бы… Да что я говорю. Агнесса зарыдала в голос. Она не знала, кого оплакивает. Валери, маму, себя или всех жертв негодяев. Лучше бы она не знала об этом преступлении. — Глаза бы на тебя не глядели, подлец бесстыжий.