Глава тринадцатая. Мачеха

      Этой осенью жизнь обитателей дома с восхитительным цветочным садом и плодовыми деревьями на улице Стрэнд превратилась в арену боевых действий. Клод и не знал, что его будущая жена задолго до Екатерины Медичи придерживалась следующего мнения. Иногда лучше отступить, чтобы разбежаться и подальше прыгнуть. Поэтому особой обиды Агнесса не высказала. Клод списывал её спокойствие на причудливый нрав, которым, по его мнению, обладали все женщины. На следующий день красавица была спокойна и ровна со всеми. Квазимодо лучше знал капризницу, поэтому его не могло обмануть показное смирение госпожи, как он про себя именовал сию девицу. Его приёмный родитель и бывший благодетель терял всё разумение и остатки терпения при одном взгляде на чаровницу. Длинные чёрные, как вороново перо, локоны, обтекающие стройную фигурку, подобно живому тёмному потоку делали молодую женщину похожей одновременно на нимфу и на шаловливого подростка. Порой она собиралась сказать какую-то резкость сожителю, но тут же, словно устыдившись неразумного порыва, прикусывала яркую и пухлую губку. Словно этот полудетский жест мог сдержать гнев обманутой молодой женщины. Клод же радуясь такой покладистости, сам старался сдерживать свою ревность к Квазимодо и не проявлять властности — верной спутницы человека, привыкшего к повиновению. Малышка всё так же продолжала дичиться и не проронила ни единого слова. Квазимодо всё же заметил, что его девочка побаивается больше, чем других домочадцев. Горбун уже привык ко всеобщему страху, осуждению и насмешкам, поэтому воспринял ужас ребёнка как нечто само собой разумеющееся, хотя малышка Урсула в нём души не чаяла. А вот к новой сестре шустрая и бойкая девчонка испытывала диаметрально противоположные чувства. Она даже рассердилась на дядюшку Жеана за то, что тот принёс в дом это запуганное, вечно ревущее и молчаливое недоразумение. Жеана не обескуражил холодный приём, оказанный Агнессой и Квазимодо в прошлый раз. Людей подобного сорта можно вывести через дверь, но они всё равно перепрыгнут через забор, сделают подкоп или заберутся через окно. Жеан отчего-то пребывал в твёрдом, как камень, убеждении, что Клод должен содержать его, Изабо, их детей, а заодно и немалое количество милашек Жеана. Агнесса довольно быстро замирилась с незлопамятным школяром, порой подбрасывала ему звонкие монеты, выпивала и вела доверительные беседы. А у Жеана не было тайн от собутыльников. Этим и намеревалась воспользоваться не лишённая хитрости молодая женщина. Должна же она знать, с кем так опрометчиво вознамерилась связать судьбу и свить семейное гнездо. Сколько подобных историй повидала Дженни за свою не слишком счастливую и короткую жизнь. Её мать любила вора и быстро прощала любовнику побои, оскорбления и даже то, что он мог запустить руку в скудные сбережения блудницы. И всё же Пакетта верила, что её любовник изменится, бросит опасное ремесло, они обвенчаются и заживут как все нормальные люди. Тщетные иллюзии. И вот теперь хмельной Жеан обнимает будущую родственницу и пьяно восклицает: — Нет! Ты мне очень по душе. Только такая как ты способна увести братца Клода от алтаря. И тут же юноша испуганно зажал рот рукой. Но Агнесса не обратила внимания на эту оговорку. Но потом-то она поняла смысл неосторожного восклицания бывшего школяра. Ведь раньше Клод был священником, но любовь к прелестной плясунье оторвала его от алтаря и заставила забыть долг пастыря божьего и нерушимые обеты. Так тогда рассуждала наивная в некоторых вопросах Агнесса. Только после подобных пьянок Жеан шёл искать приключений в самых злачных местах Лондона, а Агнесса принималась допрашивать уже Клода о прошлом, высказывая ему претензии, что он мало чему научился в постелях развратных женщин. — Это было только лекарством, забвением, если хочешь. Наутро тебе будет стыдно. — Это мне должно быть стыдно? Я не ложилась под каждого, кто предлагал мне развеять тоску по тебе, хотя я очень даже могла найти себе дружка на одну ночь. — Не сомневаюсь, — цедил сквозь зубы Клод, понимая, что утихомиривать Агнессу всё равно, что подбрасывать дров в костёр. Труднее всего было держаться, когда изрядно опьяневшая красавица сама обнимала его, целовала страстно, тянула на себя и ласкала так, как не снилось опытным блудницам. — Я хочу твоего тела, — бесстыдно шептала выпивоха. — Совратительница! — праведный гнев Клода прервал звук пощёчины. — Ты не перепутал меня со своим братом, преподобный? По крайней мере, мне никогда бы не пришло в голову тащить на ложе четырнадцатилетнего мальчика. Мне всегда больше старички нравились. И я не изменяю своим вкусам. Ты всё, что я когда-либо хотела. Растроганный разбойник только касался губами кудрявившихся у виска прядей засыпающей Агнессы. Наутро он улыбался нежно и одновременно задорно, а обычно лихая хозяйка швейной мастерской не знала, куда деваться от жгучего стыда. Снова отличилась, говорила постыдные вещи, поднимала руку во хмелю, попрекала Клода прошлым. Но что поделаешь, коли Агнессе не хватает смирения покойной королевы Анны Невилл. Да и Елизавета Вудвилл, ныне удалившаяся в своё любимое аббатство Бермондзи, тоже была вынуждена закрывать глаза на распутство венценосного супруга. Немудрено, что золотоволосая королева, похожая на лисицу, отличалась такой надменностью, властолюбием и высокомерием. Леди Грей стремилась к власти, но получила всего лишь мишуру вместо подлинной власти. Сама Агнесса вглядывалась в напуганное личико падчерицы, ища сходство с первой деревенской красавицей. Было горько и слишком больно думать о том, что Клод мог склоняться над чужой женщиной, шептать бессвязный любовный лепет, целовать, дарить запретные ласки, заниматься с ней любовью. Девочку окрестили 27 августа 1488 года в церкви Святого Варфоломея, основанной ещё при Генрихе Боклерке. То был день Святой Моники Тагастинской, матери Блаженного Августина. Потому выбор имени для новоявленной христианки был очевиден. Клод однако выразил неудовольствие этим именем. Лучше бы её назвали Матильдой в честь крёстной матери. — Я считаю, что это дитя лучше поместить в монастырь, дабы она искупила грех своего рождения. Агнесса только и могла, что бесильно прислониться к колонне храма и беспомощно глядеть на жестокого родителя невинной малышки. Крёстная мать Моники, та самая добрая и разумная монахиня Матильда, что помогла появиться на свет Урсуле, успокаивающе сжала руку страстной и такой невоздержанной Агнессы. — Тебе надо — сам и возвращайся в монастырь, чтобы искупить свой же грех, исчадие Ада. Богобоязненная женщина испуганно перекрестилась. Никогда она не слышала, чтобы ровная со всеми и такая приветливая Дженни могла так говорить с кем-то. Тем более с будущим мужем. Побледневший Артур-ап-Гвилим, о котором шла столь дурная слава, и то попытался урезонить не в меру прыткую невесту: — Не гневи Бога, Дженни, мы всё же находимся в Божьем доме. — Пять лет назад это тебя не смущало… монах. Тогда ты ещё и не такие вещи проделывал со мной в своей келье, — разумеется, эти слова разгневанная женщина прошептала, но Клод безошибочно угадал по движению губ фразы и с трудом сохранял контроль. Ведь он хотел отправить приблудного ребёнка в монастырь, дабы вернуть мир в свою жизнь. Бывший архидьякон отнюдь не был глупцом или слепцом. Мужчина уже однажды пожертвовал своим ребёнком ради Агнессы. Пожертвует и этой маленькой дикаркой с волосами, похожими на сияние ночного светила. Хотя сам Клод уже начал привязываться к молчаливой девчушке, но будущую жену любил до потери рассудка. Причём, в самом буквальном смысле. Видел же, как после общения с малюткой, хрустальные слезинки блестят в огромных чёрных глазах молодой мачехи. Да и какая из легкомысленной девчонки мачеха? Его и без того Агнесса при себе держит, можно сказать, на птичьих правах. Капля и камень точит. Агнесса и без того нервная, издёрганная, устраивает скандалы на ровном месте да ещё напиваться начала, как в те времена, когда он уговаривал её разделить с ним ложе. Теперь же красавица охотно дарит ему свою любовь, потому причина для пьянства иная. Клод даже снизошёл до доверительного разговора с Квазимодо. Пасынок однако не возрадовался благодатной перемене в жестоком отчиме. Смотрел волчонком, отвечал нехотя, знаками как и раньше, хотя Клод знал, что горбун стал более разговорчивым. Но тут бывший архидьякон впервые в жизни поставил себя на место Квазимодо. Парень любил бескорыстно, до полнейшего самоотречения, не надеялся на взаимность скорее всего, любил дочку боготворимой женщины как родную, и тут объявился человек, который, коли положить руку на сердце, прескверно с ним обращался. Поднимал руку, измывался морально, и даже отдал приказ убить, когда остатки разума потонули в океане ярости и море желания вернуть любимую жену любым путём. И не сказать, что Клод особенно сильно раскаивался. Он снова бы поступил также. Или нет? Ведь некогда он почти любил уродливого и такого несчастного ребёнка. В памяти всплыли слова Агнессы после того вечера, как захмелевшая резвушка впервые дала понять мнимому брату, что холодна с ним вопреки своему сердцу. — В первый раз прошу прощения у человека. Ещё никогда я не испытывала подобного желания. Вы не можете понять, что мне это стоит. Не пора ли и Клоду подставить вторую щёку мятежному приёмному сыну? Агнесса была права, как никогда. Так трудно перебороть гордыню. Наконец-то бывший покровитель беспомощного ребёнка выдавил: — Я прошу у тебя прощения за свою жестокость, Квазимодо. Ну твой приёмный отец погорячился, ну ты простил его. Почти никогда одарённый ребёнок, подающий надежды священник, второй викарий епископа, а позже гроза всего Уэльса и Шрусбери не был в таком дурацком положении. Как же смеялся образованный священнослужитель над косноязычными и робкими людьми. Такими как пророк Моисей и многие другие. А у самого, словно язык к гортани прирос, когда выдавливал из себя слова с большей сложностью, чем воду — из камня. И это дурацкое ну, словно связующее звено между раскаянием и неловкостью. Клод ожидал, что воспитанник кинется в ноги доброму и всепрощающему пастырю, а тот в свою очередь великодушно дарует приёмышу своё прощение. Но голос Квазимодо был похож на звон оружия и свист плети. — Бог простит вас, святой отец. Я же буду молиться за вас, ибо тот, кто страдал на кресте ради нас, знает, как вам это необходимо. Вот и всё. Поговорили по душам, что называется. А тут ещё и Агнесса паучихой на и без того перепуганную мушку налетела. Будто волчица, готовая отстаивать своё кровное дитя. — Ты… Ты сам был монахом. Узнал, как давят на человека обеты, как они калечат души даже лучших людей. И хочешь такой судьбы для Моники. — Возможно, она поймёт в дальнейшем, что служба Господу Богу смоет с неё всё грехи. — Да? Иные приобретают новые грехи, служа Богу. Как можно быть таким бессердечным? Я не отдам церкви свою дочку. — Она не твоя дочь. И не моя. Агнесса вновь разразилась слезами. И тут раздался тихий детский голосок: — Мама, не плачь. Клод поморщился как от удара. Эта белокурая пигалица подарила первую улыбку мачехе. Её назвала мамой, а на отца обратила не более внимания, чем курица на церковь. Даже обидно стало. А как светло улыбается в ответ эта среброголовая дурёха. Да и лицо Агнессы просияло. Моника протянула к ней руки, а она растроганно произнесла: — За это можно всё отдать. Несчастный отец отдал бы всё ради того, чтобы его дочь (или не его. Он лично склонялся к последнему варианту) навсегда исчезла из их жизни. Конечно, он не желал смерти девочке, но будет лучше, если она станет жить отдельно. Ведь ему нужнее любовь, доброта, милосердие и сострадание Агнессы.