Черта

​Холодный металл ключа наконец скользнул в замочную скважину. Этот простой звук, который раньше означал возвращение в тёплый уют, теперь отозвался в груди Эбби глухой тревогой. Парень сделал два коротких, механических оборота, и старая дверь с тихим, жалобным скрипом отворилась, неохотно впуская его внутрь. В квартире стояла всё та же тяжёлая, удушающая тишина. Воздух казался неподвижным, словно застывшее желе, и был насквозь пропитан резким, горьким запахом валерьянки и старой пыли. ​Парень аккуратно, стараясь не нарушать это зловещее безмолвие, прикрыл за собой дверь и до упора защёлкнул замок. Прислонившись спиной к холодной стене прихожей, он несколько минут просто стоял в темноте, не снимая капюшона. Затем ленивым, отработанным движением сбросил с ног кроссовки. Капюшон всё ещё плотно закрывал его лицо, создавая иллюзию защиты. Эбби сглотнул вязкий, застрявший в горле ком и негромко, едва слышно позвал: — Мам... Я дома. Уроки закончились. ​Ответа не последовало. Впрочем, к этому безразличию он уже начал привыкать за последние дни. Эбби потянул за шнурки худи, натянул капюшон назад на плечи и медленным шагом прошёл по тёмному, узкому коридору. На ходу он пытался придать своему сорванному голосу хоть каплю мнимого, искусственного спокойствия, надеясь вытащить маму из её ступора: — Мам, ну ты как там? В порядке? Я... я могу чай подогреть, если хочешь... ​Слова резко, на полуслове, оборвались и мёртвым грузом застряли в горле. Воздух в груди Эбби в одну секунду превратился в колючий, разбитый лёд. Парень замер на пороге кухни, словно наткнувшись на невидимую бетонную стену. Его глаза дико округлились, а зрачки сузились до размеров игольного ушка, впиваясь в открывшуюся картину. ​Посреди небольшой кухни, привязанная к толстой стальной трубе отопления под самым потолком, сиротливо свисала грубая верёвочная петля. А в ней, неестественно вытянув шею и уткнув подбородок в грудь, неподвижно покоилось тело его матери. Тёмное, тяжёлое пальто, в котором её привезли с кладбища в субботу, слегка покачивалось от слабого сквозняка из приоткрытой форточки. Старый деревянный стул, на котором она безвылазно сидела все эти дни, лежал перевернутым на полу, словно немой свидетель её последнего шага. Она не выдержала. Она просто сдалась. Этот ад, поглотивший её мужа на перекрёстке, окончательно раздавил её разум. Она сломалась, оставив своего сына один на один с удушающей, леденящей пустотой. ​У Эбби подкосились ноги. Они мгновенно превратились в вату, и парень с глухим, тяжёлым стуком упал на колени прямо на холодный, грязный линолеум. Земля уходила у него из-под ног, а стены кухни начали бешено, каруселью вращаться перед глазами. Он зажал рот обеими ладонями, изо всех сил сдерживая рвущийся наружу дикий, утробный, нечеловеческий крик. Из его глаз хлынули жгучие слёзы, мгновенно застилая картину висевшего в воздухе тела. ​Внутри него словно с корнем вырвали последнюю живую нить, последнюю причину оставаться в этом мире. За одну короткую секунду он превратился в абсолютного, круглого сироту. Глухие, удушливые рыдания сокрушительной, болезненной волной накрыли его, заставляя содрогаться всем телом прямо у ног мёртвой матери. Он скреб ногтями пол, задыхаясь от собственной беспомощности и несправедливости всего этого проклятого мира. ​Сколько он так просидел — минуты или долгие часы — Эбби не соображал. Разум полностью отключился, уступив место чистой, первобытной панике. Голова раскалывалась от давления. Внезапно в его воспалённом мозге чётким, леденящим эхом вспыхнули его же собственные слова, которые он с такой уверенностью кричал Мисс Грейс несколько часов назад: «Если мама умрёт... я просто приду домой, возьму лезвие и распорю себе вены». ​Словно в бреду, шатаясь, цепляясь руками за дверные косяки и обдирая плечи о стены коридора, Эбби поднялся на ноги. Изнурённый рыданиями, тяжело дыша через рот, он забежал в ванную комнату. Включив тусклый свет, парень начал бешено, сдирая ногти в кровь, перерывать старую картонную коробку на полке под зеркалом, где отец всегда хранил бытовые мелочи, гайки и старые бритвенные наборы. Наконец, на самом дне, среди хлама, его пальцы наткнулись на небольшую бумажную упаковку. Эбби сорвал плотную обертку и достал тонкое, идеально заточенное, блестящее лезвие. Оно холодно, равнодушно сверкнуло в полумраке ванной. ​Парень обессиленно сполз по стене на кафельный пол, уперевшись спиной в холодный фаянс раковины. Ноги судорожно подрагивали. Свободной левой рукой он яростно, с мясом потянул за рукав чёрного худи, оголяя бледное, худое предплечье. В правой руке, зажав металл между большим и указательным пальцами, он сжимал лезвие. Руки ходили ходуном, зубы выбивали бешеную дробь, а слёзы без остановки капали на кафель, разбиваясь на мелкие брызги. ​Он пытался набраться смелости. Пытался заставить себя выполнить то, что обещал директору, доказать самому себе, что он может это сделать. Эбби поднёс острый, как бритва, край металла к бледной коже, прямо к тонким синеватым венкам на запястье. Металл коснулся руки, оставив крошечную царапину. Оставалось сделать всего одно резкое, глубокое движение вдоль руки. Но первобытный, дикий страх смерти мёртвой хваткой сковал его мышцы. Ему было безумно, невыносимо, до судорог страшно умирать. Он понял, насколько он слаб. Насколько он труслив перед лицом небытия. — Я не могу... Господи, я не могу! Я ничтожество! — захлёбываясь слезами и собственной слюной, истошно закричал Эбби в пустую пустоту ванной. ​От сильной дрожи пальцы окончательно разжались. Тонкая стальная пластинка выскочила из руки и с противным, резким металлическим звоном упала на пол. Этот чистый звук прозвучал как окончательный, позорный приговор его слабости. ​Эбби зарыдал ещё громче, ещё надрывнее, утыкаясь лицом в согнутые колени и закрывая голову руками. Ощущение собственного тотального бессилия, позора и абсолютного одиночества довело его до полноценного психоза. Он больше физически не мог оставаться в этой проклятой квартире. Не мог находиться в одном замкнутом пространстве с мёртвым телом на кухне и этим звенящим лезвием на полу. ​Вскочив на ноги, парень, не помня себя от ужаса, бросился в прихожую. Кое-как, путаясь в незавязанных шнурках и спотыкаясь, он натянул на ноги кроссовки. Распахнув тяжелую входную дверь, Эбби вылетел на лестничную площадку и сломя голову побежал вниз по ступеням, напрочь забыв запереть квартиру. Дверь так и осталась сиротливо, широко приоткрытой, безмолвно выпуская наружу запах страшной человеческой трагедии. ​Он выскочил из подъезда во двор. На улице уже правила бал кромешная, удушливая и холодная ночь. Редкие тусклые фонари едва пробивали эту темноту своими блёклыми жёлтыми пятнами. Эбби просто бежал. Он не разбирал дороги, не смотрел по сторонам, его лёгкие горели адским огнём от ледяного осеннего воздуха, а ноги сами, ведомые подсознанием, несли его вперёд. Прочь от цивилизации, прочь от лицемерной школы, прочь от кошмара пустой квартиры и Оливера. ​Его воспалённый, бьющийся в панике мозг вёл его в одном конкретном направлении — туда, где заканчивались границы города. К Опасному Лесу. К той самой жуткой, запретной локации, которой учителя пугали всех учеников с первого класса и куда ни один нормальный человек не сунулся бы даже под страхом смерти. Но Эбби было плевать. Лес казался ему безопаснее, чем люди. ​Прибежав к опушке, Эбби на секунду замер. Перед ним стеной стояли гигантские, антрацитово-чёрные деревья, чьи голые ветви переплетались под ночным небом, словно костлявые пальцы монстров. Это была четкая граница между привычным миром и вечным, первобытным кошмаром. Но паника, истерика и колоссальный, удушающий порыв эмоций внутри него были сильнее любого инстинкта самосохранения. Не снижая бешеного темпа, Эбби пересёк черту и с разбегу влетел вглубь Опасного Леса. ​Острые, сухие ветви диких кустов тут же начали рвать ткань его чёрного худи, больно царапать бледное лицо и руки до крови, но он даже не вскрикивал. Он бежал сквозь непроглядную, зловещую чащу, спотыкаясь о торчащие из земли толстые корни и с хлюпаньем проваливаясь в сырой мох. Чужие, пугающие ночные звуки леса тонули в его собственном хрипом дыхании. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица, готовое вот-вот пробить рёбра. ​Пробежав огромное расстояние и окончательно выбившись из сил, когда воздух в легких закончился, Эбби споткнулся о поваленный гнилой ствол и тяжело, плашмя рухнул на сырую землю. Сил подняться больше не было. Всё тело дико болело. Парень кое-как, из последних сил подполз к подножию огромного старого дерева и с силой вжался в его жесткую кору своей спиной. Он сжался в крошечный, беззащитный калачик, намертво обняв колени руками и уткнувшись в них лицом. Посреди безмолвного, чужого и смертельно опасного леса Эбби продолжал горько, надрывно рыдать, содрогаясь от пронизывающего холода и своего абсолютного, непереносимого человеческого горя. Он остался совсем один во всей вселенной.