Параллельные миры

​В подвале Айден время потеряло всякий смысл. Оно словно застыло, превратившись в одну бесконечную, удушливую серую массу. Эбби сидел на холодном, сыром полу, плотно прижавшись спиной к грубой каменной кладке. Его ноги, связанные крепкой верёвкой у щиколоток, уже давно затекли и почти ничего не чувствовали, но парень даже не пытался пошевелиться. Каждый раз, когда он делал хотя бы минимальное движение, из темноты раздавался резкий, леденящий душу металлический лязг тяжелой цепи, сковывавшей его левое запястье. Этот звук эхом отскакивал от невидимых стен, напоминая о реальности. Единственным ориентиром в пространстве оставался густой, тошнотворный запах гнили, исходящий от изуродованного трупа, приколоченного к стене чуть левее. На удивление, паника, которая душила Эбби на улицах ночного города, полностью ушла. Её место заняла глухая, ледяная апатия. Внутри него выгорело абсолютно всё. Ему было глубоко, искренне всё равно, что с ним произойдёт в следующую минуту. ​Внезапно где-то высоко над головой раздался тяжёлый, скрежещущий звук отодвигаемого засова. Дубовая дверь подвала нехотя отворилась, и по крутым деревянным ступенькам вниз скользнул уже знакомый, грязный жёлтый луч света. Вниз неторопливо, с глухим стуком тяжелых подошв, спустилась Айден. Её движения были размеренными, почти бесшумными для такого мрачного места. На этот раз в её руках не было двустволки — она несла небольшую, помятую металлическую миску с какой-то мутной, едва тёплой похлебкой и толстый, неровно отрезанный кусок серого, чёрствого хлеба. ​Охотница подошла ближе. В тусклом свете сверху её ушанка с перечёркнутым треугольником и шрам на глазу выглядели особенно зловеще. Она без лишних церемоний, грубо поставила миску прямо на грязный пол перед Эбби, швырнув хлеб рядом на землю. Затем она отошла на пару шагов назад, спокойно присела на нижнюю деревянную ступеньку лестницы, подперев подбородок рукой, и уставилась на парня своим стеклянным, лишённым всяких человеческих эмоций взглядом. Айден по своей природе была крайне неразговорчивой, она презирала пустую болтовню и предпочитала тишину любым звукам. Сейчас она просто ждала привычной реакции, которую видела у десятков своих жертв — что пленник начнёт кричать, брезговать грязной посудой, плакать или швырнёт еду обратно в неё. ​Но Эбби лишь равнодушно, полуприкрытыми глазами скользнул взглядом по миске. Свободной правой рукой, которая не была прикована к стене, он потянулся к куску хлеба. Металлическая цепь на левой руке снова коротко звякнула. Хлеб был чёрствым, твёрдым и сухим, точно таким же, какой он пытался резать дома во вторник, когда его пальцы ломались от ужаса при виде качающейся петли. Парень откусил кусок, с трудом разжёвывая жёсткую корку, и начал медленно, монотонно есть, глядя прямо в глаза Айден. Его лицо не выразило ни единой эмоции. Он не испытывал ни отвращения к запаху гнили вокруг, ни страха перед своей похитительницей. ​Проглотив первый кусок, Эбби слегка, безбоязненно повернул голову в сторону прикованного к стене изуродованного мертвеца, чьи пустые глазницы смотрели в потолок, а затем снова перевёл взгляд на охотницу. Его сорванный, хриплый от долгих рыданий голос прозвучал в гробовой тишине подвала пугающе спокойно, почти безразлично: — Ты сделаешь со мной то же самое, что и с ним? Растерзаешь? ​Айден долго молчала, продолжая буравить его своим тяжёлым, немигающим взглядом. На её бледном лице не дрогнул ни один мускул. На секунду показалось, что она просто проигнорирует его, оставив вопрос без ответа, но затем она медленно разомкнула губы и выдавила из себя всего два слова. Её голос оказался непривычно низким, сухим, скрипучим и абсолютно лишённым какой-либо жалости, злости или тепла: — Если захочу. ​В глубине её расширенных зрачков на долю секунды промелькнуло что-то похожее на искреннее, удивлённое любопытство. Этот мальчик сидел в её личном логове смерти, спокойно ел её черствый хлеб и просто констатировал факт своей возможной скорой и мучительной кончины, словно спрашивал о погоде за окном. В нём не было азарта испуганной дичи. Не было животного страха. Он был так же пуст, как и она сама. ​Охотница медленно поднялась со ступеньки, её куртка тихо зашуршала. Из глубокого кармана она достала огарок толстой восковой свечи и старый, потёртый коробок спичек. Чиркнув один раз, она зажгла тусклый огонек и прилепила свечу к плоскому камню на полу недалеко от ног Эбби. Колеблющееся, слабое пламя немного разогнало абсолютный мрак, очертив угловатые силуэты подвала и ржавые цепи. Айден развернулась и пошла обратно вверх по лестнице. Тяжёлая дубовая дверь с глухим стуком захлопнулась, внешний замок трижды щёлкнул, но на этот раз Эбби остался не в кромешной тьме. Маленький огонек свечи слабо согревал ледяной воздух, а Айден, сама того не осознавая, сделала свой первый, пугающий шаг к странной, извращённой привязанности к своему уникальному пленнику. ​В это же самое время в мире людей, в родных стенах школы, разверзался настоящий, первобытный ад. ​Среда началась с оглушительной, парализующей новости, которая за считанные минуты разлетелась по коридорам и полностью остановила учебный процесс. Эбби не пришёл на первый урок. Мисс Грейс, чьё сердце со вчерашнего дня было полностью разрыто плохими предчувствиями после его жуткого крика в её кабинете про лезвие и вены, не стала сидеть на месте. Наплевав на правила, она вызвала наряд полиции и лично поехала по адресу его квартиры в серый спальный район. ​То, что они там увидели, навсегда въелось в память директора, заставив её поседеть за одно утро. Входная дверь в квартиру была распахнута настежь, словно приглашая прохожих заглянуть внутрь. В ванной комнате на холодном кафеле валялось тонкое, звенящее лезвие, испачканное каплями крови, а на кухне... на кухне в грубой петле под потолком неподвижно висела его мать, которая просто сдалась под невыносимой тяжестью человеческого горя. Самого Эбби в квартире не было. Парень бесследно исчез в неизвестном направлении, оставив после себя лишь следы дикой паники, незапертую дверь и кровь в ванной. ​В школе отменили большую часть занятий. В коридорах, где ещё вчера хулиганы громко смеялись, теперь стояла звенящая, гробовая тишина, изредка прерываемая тихими всхлипами учителей. Мисс Эмили, учительница истории, сидела в учительской, закрыв лицо дрожащими руками и без остановки плача — она до боли в груди корила себя за то, что вчера лишь неловко проводила парня мягким взглядом на уроке, но даже не попыталась поговорить с ним и остановить. ​В классе Эбби атмосфера была настолько тяжёлой и удушливой, что воздух, казалось, можно было резать ножом. На перемене Лана и Бабл забились в самый дальний, тёмный угол школьного туалета, закрыв дверь на защёлку. Лана рыдала навзрыд, оперевшись лбом о холодную плитку стены и размазывая чёрную тушь по бледному лицу. Бабл била крупная, неконтролируемая дрожь, её зубы выбивали бешеную дробь. — Это мы... это всё из-за нас, — сквозь судорожные, удушливые вздохи шептала Лана, вцепляясь ногтями в собственные волосы и с силой оттягивая их назад. — Мы ведь отвернулись от него в понедельник... Мы сделали вид, что его вообще не существует! Мы испугались Оливера! Он остался совсем один, Бабл! Абсолютно один со всем этим кошмаром! Его мамы больше нет, её вытащили из петли... а он... вдруг он уже тоже где-то... на дне реки или в петле в каком-нибудь заброшенном доме?! Они буквально выли от разрывающего, ядовитого чувства вины, прекрасно понимая, что их трусливый, эгоистичный игнор стал той самой последней каплей, которая окончательно разрушила жизнь их бывшего друга. ​А на задних партах класса, погружённые в полумрак, сидели те, кто своими руками запустил этот страшный механизм уничтожения. Оливер, Эдвард и Зип. Оливер был бледным, как кусок мела. Его вечная наглая, самодовольная и безнаказанная ухмылка полностью исчезла с лица, сменившись трусливым, диким животным страхом за собственную шкуру. Вокруг школы уже ходили люди в форме, следователи опрашивали свидетелей, и Мисс Грейс ясно дала всем понять: полиция проверит каждого, кто хоть раз прикасался к тихоне. Оливер судорожно, до белых костяшек сжимал в руках деревянный карандаш, пока тот с треском не сломался пополам. Парень понимал, что теперь его не спасёт статус отличника и любимчика — его могли официально, по закону обвинить в доведении до суицида и соучастии. Вся его благополучная жизнь и будущее рушились прямо на глазах. ​Эдвард сидел рядом с ним, сжав плечи, уставившись пустым взглядом в одну точку на деревянной парте и нервно кусая губы до крови, не в силах вымолвить ни слова. Ему было безумно страшно. ​И только Зип не плакала, не дрожала и не выказывала ни капли страха за свою судьбу. Её лицо превратилось в каменную, ледяную маску, а в глазах полыхала чистая, концентрированная, смертоносная ненависть. Она медленно, со скрипом повернула голову и посмотрела на Оливера. В её кармане всё ещё лежал тот самый помятый рисунок, который Эбби когда-то давно, тепло и по-доброму, сидел и рисовал вместе с её младшим братом Чипом, пока остальные хулиганы были заняты своими делами. Этот листок жёг ей пальцы. — Доигрался, ублюдок? — тихо, но так отчётливо и хладнокровно, что Эдвард рядом испуганно вздрогнул, произнесла Зип. Её голос так сильно вибрировал от сдерживаемой ярости, что казался чужим, механическим. — Ты ведь этого хотел, да, Оливер? Ты хотел сломать его до конца? Ну смотри, ты сломал. Его мать в петле. Его самого нет, вся ванная в крови. Из-за твоих чёртовых тупых шуток, издёвок и побоев живой человек просто стёрся, испарился с лица земли. И если его найдут мёртвым... слышишь меня, мразь? Я лично, своими ногами приду к следователям и расскажу про каждый твой удар. Каждую секунду, когда ты выбивал из него дурь на заднем дворе, я задокументирую со всеми деталями. Ты сядешь. ​Оливер судорожно дёрнулся, попытался что-то огрызнуться в ответ, вернуть свой прежний дерзкий тон, но его голос предательски сорвался на жалкий, хриплый писк. Так и не сумев ничего сказать, он просто трусливо отвернулся к окну, пряча дрожащие руки глубоко под парту. ​Пока весь мир людей — учителя, полиция, трясущиеся от ужаса хулиганы и бьющиеся в истерике бывшие друзья — гудел, как огромный потревоженный улей, прочёсывая районы и пытаясь найти хоть какие-то следы пропавшего подростка, сам Эбби был бесконечно далёк от всей этой суеты. ​Он сидел в холодном подвале, глубоко под землёй посреди Опасного Леса. Свеча, оставленная неразговорчивой Айден, медленно таяла, роняя тяжёлые, горячие восковые слёзы на грязный, склизкий пол. Эбби доел свой чёрствый кусок хлеба, аккуратно откинул голову назад, на каменную стену, и медленно закрыл глаза. Школа, Оливер, Лана, Бабл — всё это теперь казалось ему далёким, глупым, чужим и совершенно неважным сном из какой-то прошлой, давно похороненной жизни. Прежний слабый, забитый Эбби остался там, в прихожей, у ног висящей матери. Здесь, во тьме сырого подвала, под присмотром опасной охотницы, рождалось что-то совершенно новое. Леденящее, глухое и абсолютно пустое.