Часть 1

Тяжкое, удушливое безмолвие воцарилось в подземелье. Разум владык отказывался верить в происходящее: в суете последних месяцев, в грохоте сборов и бесконечных маршей долгое отсутствие принца Лихолесья никого не встревожило — все думали, что верный лучник исполняет волю отца или ведет разведку на дальних рубежах. И вот теперь страшная правда предстала пред ними. Охваченный леденящим душу ужасом, Трандуил опустился на колени. Руки его, знавшие лишь рукоять меча, трепетали от нежности и страха, когда он попытался бережно приподнять и сберечь истерзанное тело сына. На мгновение Владыка заглянул под окровавленный обрубок чужого плаща и великая тьма опустилась на его взор; лучше бы ему вовек не видеть того, что открылось глазами отца. Все изощренные муки, какие только могли измыслить черные умы слуг Мордора, были запечатлены на этом юном теле: живого места не осталось от ожогов, глубоких рубцов и клейм. Тонкая лодыжка принца была неестественно, жутко вывернута, словно раздробленная тяжелым молотом. На нем не было даже лохмотьев. Но худший ужас ждал Короля ниже… О, Единый Эру… По бледной, иссеченной коже внутренней стороны бедра медленно, зловеще струилась тонкая, теплая нить свежей крови, знаменуя собой худшее, неизреченное надругательство. Безумный гнев и жгучая скорбь вспыхнули в сердце отца. Одним резким, неистовым движением Трандуил сорвал с себя собственный богатый королевский плащ и наглухо, бережно укутал в него сына, скрывая его позор и муку от любых чужих глаз. Арагорн и Элронд застыли, бледные как смерть, не в силах вымолвить ни слова, содрогаясь от открывшейся им бездны вражеской жестокости. Но Трандуил уже не видел их. Словно безумный, он поднял Леголаса на руки, прижал к груди его невесомое, измученное тело и стремительно бросился прочь из проклятых казематов. Не было времени для советов и промедлений, жизнь угасала в принце с каждым ударом сердца. Нужна была лечебница, лекари и стены, способные выдержать осаду любой тьмы. И ближайшим оплотом спасения, чьи белые башни высились на горизонте, был Гондор. Туда, к залам Минас Тирита, и устремился безумный от горя Король.

***

Спасти его успели, но сам принц не приходил в себя, его сознание блуждало где-то в туманной пустоте между жизнью и смертью. Он не открывал глаз, но время от времени из его груди вырывались тихие, жалобные звуки. В этих стонах не осталось ничего от гордого эльфийского воина; так звучит существо, которое сломали полностью, до самого основания. В лечебных палатах Минас Тирита за дело взялся сам Элронд, чье искусство исцеления превосходило умения любых смертных лекарей. Трандуил не отходил от постели сына ни на шаг. Он следил за каждым движением владыки Ривенделла со скрепящим сердцем и затаенным страхом, но выбора у него не было — только Элронд мог вернуть принца с порога смерти. Когда раны были обнажены для промывания и лечебных трав, Элронд увидив следы страшного осквернения, на мгновение замер, а затем молча поднял глаза на Трандуила. Между ними не было произнесено ни слова, но в этом долгом, тяжелом взгляде отразились: и общая скорбь, и понимание того ужаса, через который пришлось пройти юному эльфу. — Ты знаешь, как это лечить? — глухо, едва сдерживая дрожь в голосе, спросил Трандуил. Элронд ответил не сразу. Он отвел взгляд, бережно коснувшись ладонью лба Леголаса, и тихо произнес: — Тело-то мы вылечим… Самым сложным оказалось вправить раздробленную лодыжку и омыть следы осквернения. И дело было даже не в искусстве лекаря, Элронд знал нужные заклинания и редкие травы, способные сращивать кости и очищать плоть. Настоящая тяжесть была ментальной. Каждое прикосновение к измученному телу Леголаса, даже самое бережное и наполненное светлой силой, заставляло его метаться в бреду. Принц отчаянно сжимался, пытался закрыться и издавал такие тихие, надрывные звуки, словно его пытали заново прямо сейчас. Казалось, его разум застрял в том темном подвале и до сих пор видел перед собой палачей, а не любящего отца и мудрого целителя. Трандуилу было невыносимо на это смотреть. Великий Лесной Король, чья воля веками казалась каменной, теперь сам едва держался на ногах. Ментальная связь между эльфами, особенно между родителем и ребенком, слишком сильна: Трандуил почти физически ощущал ту бездну стыда, страха и грязи, в которую враги швырнули его сына. Ему приходилось силой удерживать того за плечи, пока Элронд очищал раны, и при этом шептать ему на ухо древние слова на синдарине: о доме, о весенней листве Лихолесья, о том, что кошмар позади. Когда с самой тяжелой частью было покончено, Элронд без сил опустился на стул, бледный и осунувшийся. Кости были соединены, скверна смыта, но оба владыки понимали: только физическим лечением это все не ограничится. Позже целители пытались напоить принца успокоительными отварами, но в бреду Леголас не понимал, где находится и чего от него хотят. Ему казалось, что враги продолжают свои истязания. Он отворачивался, стискивал зубы, хрипел и пытался выплюнуть горькую жидкость, пачкая лечебные простыни. В конце концов, измученный этой борьбой Трандуил мягко отстранил чашу из рук лекарей и сел рядом, крепко сжав холодную ладонь сына в своей руке.

***

В себя Леголас пришел только через день, когда яд и лихорадка окончательно отступили от его тела. Тяжелые веки дрогнули, и он открыл глаза, уставившись в незнакомый высокий потолок лечебных палат Гондора. Король тут же подался вперед, вглядываясь в лицо сына с робкой надеждой. Принц медленно повернул голову. В его помутневшем взоре промелькнуло узнавание: он понял, что перед ним отец, что он в безопасности. Но в ту же секунду в светлых глазах отразился такой невыносимый, жгучий стыд, что он тут же отвернулся. Поговорить он не захотел. Не произнеся ни единого звука, принц слабыми, дрожащими руками ухватился за край тяжелого шерстяного одеяла, натянул его до самой макушки и затих, словно заживо погребая себя под ним от всего внешнего мира. Лишь бы никто не смотрел на него. Лишь бы никто не напоминал о том, что случилось. Оставить его сейчас значило отдать на растерзание собственным мыслям, и Трандуил этого не допустил бы ни за что на свете. Тихо опустившись на край постели с минуту Король просто сидел рядом, глядя на неподвижный кокон из одеяла, под которым скрывался его сын. Затем он протянул руку и аккуратно, но настойчиво коснулся плеча сына. Принц под одеялом заметно вздрогнул и сжался еще сильнее, словно ожидая удара или упрека. — Леголас, — тихо, но твердо позвал Трандуил. Его голос, обычно приказывающий армиям, сейчас звучал удивительно мягко. — Посмотри на меня, ион нин . Ответа не последовало. Леголас лежал неподвижно, изо всех сил удерживая пальцами край ткани. Тогда Трандуил, не торопясь, начал осторожно тянуть одеяло вниз. Принц пытался сопротивляться, но сил в его измученных руках почти не осталось. Сантиметр за сантиметром Король освободил его лицо из шерстяного плена. Леголас тут же зажмурился и отвернулся к стене, пряча глаза. На его бледной щеке, прямо поверх багрового синяка, блеснула свежая слеза. — Уходи… — едва слышно, одним дыханием прошептал он. Голос его был хриплым и слабым. То были первые слова, которые он произнес с тех пор, как его нашли. В них было столько боли и сломленной гордости, что у Трандуила перехватило дыхание. — Отец, пожалуйста… не смотри на меня. Я грязен. Я… не должен был выжить. Сердце Лесного Короля пропустило удар. Он понял, какой страшный груз придавил разум его мальчика. В мире эльфов осквернение считалось чем-то, что навсегда лишает душу света. Трандуил бережно, но крепко взял Леголаса за подбородок и заставил повернуться. Ему пришлось приложить усилие, чтобы сын наконец открыл глаза и встретился с ним взглядом. — Послушай меня, — раздельно произнес Трандуил, и в его глазах не было ни капли брезгливости. — Твоей вины в этом нет. Никакая грязь врага не способна осквернить то, кем ты являешься. Ты — мой сын. Ты — принц Лихолесья. И для меня, и для нашего народа ты остался прежним. Но слова отца, полные любви и твердости, разбились о глухую стену эльфийской гордости. Леголас резко, насколько хватило слабых сил, дернул головой, освобождаясь от руки Трандуила, и снова отвернулся к стене. Словно эти ласковые слова причиняли ему еще большую, невыносимую пытку. Как он мог принять это утешение? Он, веками был безупречным воином, грозой пауков Лихолесья и верным защитником своего края, теперь лежал здесь — беспомощный, оскверненный, лишенный самого главного. Для бессмертного первородного чистота духа и тела была не просто честью, это была сама жизнь. Враги лишили его этого, превратив в жалкий, истерзанный кусок мяса. В собственных глазах он перестал быть эльфом. Он стал существом, чье сияние навсегда угасло, и никакие королевские указы или отцовские объятия не могли этого исправить. — Ты не понимаешь… — глухо выдохнул Леголас, и в его голосе сквозь слезы прорезалась злая, отчаянная горечь. — Они… они забрали все. Я мертв, отец. Твой сын умер там, в подземелье. То, что ты привез сюда... лишь кусок мяса. Каждое слово принца било по сердцу Трандуила наотмашь. Он видел, что Леголас яростно, до исступления презирает самого себя за то, что выжил, за то, что позволил этому случиться. Гордость, которая раньше вела принца в бой, теперь обернулась против него самого, превратившись в яд, добивающий его изнутри. Король замолчал, спорить сейчас было бесполезно. Ломать эту стену силой или убеждениями — значит сделать только хуже. Трандуил не ушел, но и тянуть одеяло больше не стал.

***

Очень скоро Трандуил и Элронд поняли, что принца нельзя оставлять одного ни на единое мгновение. Когда Трандуил лишь на минуту отлучился к дверям палаты, чтобы переговорить с подошедшим Элрондом. Вернувшись, Король почувствовал, как сердце его пропустило удар, а в жилах застыла кровь. Леголас лежал на постели. Непонятно откуда — возможно, выкрав из оставленного лекарями инструмента или пряча обломок наконечника стрелы в складках белья, он раздобыл острое лезвие. Рука принца дрожала, но упрямо подносила сталь к собственному горлу. Он собирался покончить со всем прямо здесь. — Нет! — этот крик вырвался у Трандуила прежде, чем он успел подумать. Владыки бросились к постели. Трандуил перехватил запястье сына в самый последний миг, когда сталь уже едва заметно полоснула по коже. Ослепленный отчаянием Леголас, несмотря на изломанное тело и дикую боль в раздробленной лодыжке и сломанных ребрах, неистово рванулся, пытаясь завершить начатое. Он едва не рухнул с кровати на каменный пол, и Королю пришлось навалиться сверху, крепко, намертво прижимая его к подушкам и перехватывая бьющиеся в судороге руки. — Пусти! Пусти меня! — хрипел Леголас, впервые за все время сорвавшись на безумный, захлебывающийся плач. Сталь со звоном отлетела в угол, отброшенная Элрондом. — Зачем?! Зачем вы привезли меня сюда?! Оставьте меня! Трандуил держал его, не обращая внимания на удары слабеющих рук, и просто прижимал к своей груди, баюкая, как маленького. Его не стали ругать. Ни Король, ни Элронд не произнесли ни одного сурового слова, в палате не было места упрекам. Они слишком хорошо понимали, какая бездна сейчас выжигает принца изнутри. Ругать сломленного, потерявшего себя эльфа было не просто бесполезно — это было бы жестоко. Когда Леголас наконец обессилел и затих, содрогаясь от безмолвных рыданий на плече у отца, Трандуил поднял глаза на Элронда. Взгляд целителя был мрачен как никогда: теперь они знали, что охранять принца придется и от врагов, и от него самого. Трандуил так и не выпустил сына из объятий. На всякий случай он продолжал крепко держать его, пока Элронд бережно обрабатывал и перевязывал ладонь — Леголас успел глубоко порезать пальцы, когда судорожно сжимал свой дурацкий осколок. Было ясно, что отныне жизнь превратится в непрерывный дозор. Принца нельзя будет оставить без присмотра ни на секунду; дежурить у его постели придется круглыми сутками, сменяя друг друга. Лишь где-то через час, когда Леголас окончательно притих и обмяк в отцовских руках от полного истощения, Трандуил позволил себе ослабить хватку. Принц тут же, по привычке, попытался отвернуться от всех к стене. Но измученное, изломанное тело не слушалось, лодыжка отозвалась резкой болью, и он лишь беспомощно завозился на простынях. Тихо вздохнув, Трандуил пододвинулся ближе и сам аккуратно помог сыну повернуться на бок, лицом к холодной каменной кладке. Затем он бережно поправил на его плечах тяжелое одеяло. К нынешнему положению дел как нельзя лучше подходила старая, горькая присказка: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы руки на себя не накладывало. Пусть отворачивается, пусть молчит, пусть злится — главное чтоб дышал. Король молча пододвинул тяжелое кресло вплотную к кровати, сел и приготовился к первой долгой ночи своего нового, самого важного в жизни дежурства.

***

Время за полночь тянулось невыносимо медленно. В палате царил полумрак, нарушаемый лишь слабым отсветом догорающих в камине углей. Леголас лежал неподвижно, и могло показаться, что он наконец уснул. Но это была лишь видимость. Улучив момент, когда дыхание отца показалось ему совсем ровным, принц предпринял новую попытку. Слабыми, дрожащими пальцами он принялся шарить под подушкой, надеясь найти хоть что-то — острую заколку, обломок или край бинта, которым можно было бы затянуть петлю на шее. Его движения были тихими, как шелест травы, но Трандуил не спал. Король Лихолесья обладал зорким глазом и чутким слухом, которые не подводили его веками. Не успел Леголас сделать и пары движений, как сильная, теплая ладонь отца мягко, но непреклонно накрыла его ладонь, останавливая. Принц замер, судорожно вздохнув, и уткнулся лицом в подушку, беззвучно сотрясаясь от бессильной злости и подступающих слез. Ему снова не дали уйти. Трандуил не стал перехватывать его руки силой, не стал звать лекарей. Он просто наклонился ниже, почти касаясь губами светлой макушки сына, и тихо, с непередаваемой, щемящей нежностью произнес: — Не надо, ион нин... Не делай этого. Я же так сильно люблю тебя. Неужели ты не понимаешь, что я сам умру, если тебя не станет? Мое сердце просто разорвется, и никакой свет Валинора не спасет меня от угасания. Подумай, тебя ведь столько людей любит, твои друзья, твой народ... все они ждут твоего возвращения. А ты хочешь вот так, добровольно, отдать себя тьме? В голосе грозного Короля, который никогда и ни перед кем не преклонял колени, сейчас звучала отчаянная мольба отца, готового вымаливать жизнь своего ребенка у него самого. Под подушкой ничего не было, да и сил бороться больше не осталось. Слова отца заставили Леголаса замереть. Упрямое, эгоистичное желание прекратить собственные мучения наткнулось на горькую правду: эльфы угасают от тоски, и если он уйдет, отец последует за ним. Принц слишком любил Трандуила, чтобы стать причиной его гибели. Дрожь в его пальцах утихла. Леголас медленно убрал руку и снова спрятал её под одеяло, давая немое обещание больше ничего не предпринимать в темноте. Желание умереть никуда не исчезло, но теперь его сковала тяжелая, глухая безысходность. Однако говорить он всё равно не стал. Он не ответил ни слова на отцовскую мольбу, не повернул головы и никак не показал, что согласен с ним. Леголас просто лежал, уставившись в темноту перед собой, запертый в клетке собственного стыда и разбитой гордости. Ему по-прежнему было слишком больно и тошно, чтобы впускать кого-то в свой разрушенный мир — пусть даже этот кто-то был самым близким существом на свете. Трандуил тихо вздохнул, понимая, что эта маленькая уступка — лучшее, чего можно было добиться сейчас. Он не стал настаивать на ответах. Король просто поправил одеяло на плечах сына и продолжил свой безмолвный дозор, ловя каждый вздох затихшего принца.

***

Когда утреннее солнце коснулось высоких окон Минас Тирита, в палату тихо вошел Элронд. В руках он нес свежие отвары и чистые повязки. Посмотрев на Трандуила — уставшего, не сомкнувшего глаз за всю ночь, но по-прежнему бдительного, владыка Ривенделла лишь понимающе кивнул. Элронд подошел к постели и присел на край. Он не стал сразу браться за лекарства, а попытался сначала поговорить с принцем. Его голос звучат мягко, спокойно и уважительно, как говорят с ранеными птицами, боясь спугнуть остатки доверия. Элронд говорил о том, что тело идет на поправку, что лихорадка отступила, аккуратно касался его ментального состояния, пытаясь нащупать хоть какую-то живую струну в душе Леголаса. Но все его усилия оказались напрасными. С тем же успехом Элронд мог бы разговаривать с каменной стенкой, к которой повернулся принц. Леголас даже не дрогнул. Он лежал неподвижно, укрытый одеялом до самого подбородка, уставившись в одну точку на голой стене. Ни один мускул не дрогнул на его бледном лице, ни один вздох не выдал, что он вообще слышит чужую речь. Он полностью ушел в себя, отгородившись от мира глухой, непробиваемой броней из молчания и стыда. Единственным признаком того, что он еще жив, было едва заметное движение простыни в такт его слабому дыханию. Наконец Элронд замолчал. Он переглянулся с Трандуилом и едва заметно покачал головой: силой из этой раковины принца было не вытащить. Оставив чашу с отваром на столике, целитель поднялся, понимая, что сейчас время их единственный, хоть и очень медленный союзник. Терпение Трандуила истощилось, уступив место беспомощному отчаянию. Видеть своего некогда сияющего, гордого сына безжизненным куском мрамора было выше его сил. Король решил изменить подход: если Леголас не реагирует на мягкость, нужно встряхнуть его, заставить хоть что-то почувствовать — пусть даже гнев. Но эта тактика принесла самый страшный, обратный результат. Трандуил совершил ошибку. О Эру, он ведь совсем этого не хотел… Он заговорил громче, жестче, требуя от сына прекратить это малодушное молчание, вспомнить о долге воина и чести принца Лихолесья. Король надеялся пробудить в нём былую гордость, но вместо этого просто безжалостно ударил по открытой, кровоточащей ране. Лицо Леголаса дрогнуло. Броня молчания, которую не могли пробить ни уговоры, ни лучшие лекари, треснула, и принц разрыдался. Это были не те злые, беззвучные слезы стыда, что катились ночью, а горький, надрывный, почти детский плач абсолютного бессилия. Он сжался в комок, спрятав лицо в ладонях, и его измученное тело сотрясалось от рыданий, которые он больше не мог сдерживать. Трандуил застыл, словно поражённый молнией. Сердце Короля сжалось от дикой, невыносимой боли и раскаяния. В последний раз он доводил своего мальчика до слёз, когда тому было от силы лет пять — тогда, в далёком детстве, испугав его какой-то суровой королевской отчиткой. Утешая тогда плачущего малыша, Трандуил поклялся себе, что больше никогда в жизни не заставит сына плакать. Да уж, «никогда». Спустя почти три тысячи лет он нарушил клятву, причём в самый чёрный, самый уязвимый момент в жизни своего ребёнка. — О Эру, Леголас… прости меня. Прости… — голос Трандуила сорвался, растеряв всю королевскую спесь. Забыв о всякой тактике, он рванулся к постели и крепко, отчаянно прижал плачущего, беззащитного сына к себе, проклиная себя за каждую сказанную минуту назад фразу. Этот срыв, хоть и болезненный, парадоксальным образом разрушил стену безразличия Леголаса. Эмоции наконец вышли наружу. Больше никаких приказов. Никакого давления. Поняв, что едва не погубил сына своей строгостью, Трандуил окончательно сменил тактику на самую мягкую, почти невесомую. Он больше ничего не требовал и ни на чем не настаивал. Он не отпускал Леголаса из объятий, пока тот содрогался от плача. Он бережно баюкал его, качая из стороны в сторону, как качают испуганных детей после страшного сна. Когда же первый, самый бурный порыв рыданий утих, и принц остался лежать в его руках бледной, обессиленной тенью, Трандуил решился на то, чего не делал уже очень, очень давно. Он начал тихо, едва слышно напевать. Это была не торжественная песнь эльфов и не гимн в честь былых побед. Это была старая, простая колыбельная Великого Леса — без слов, лишь мягкий, баюкающий мотив, который когда-то давным-давно согревал маленького принца в его колыбели, укрытой от ночных теней. Голос Трандуила, обычно ровный и холодный, теперь звучал с тихой, надрывной нежностью. Параллельно с этим Король медленно, осторожно потянулся к волосам сына. Пальцы, привыкшие сжимать эфес меча, теперь с трепетом распутывали грязные, испачканные в крови и пыли золотистые пряди. Трандуил не торопился. Сантиметр за сантиметром он мягко распутывал узелки, поглаживал сына по голове и тихонько дул на растрепанную макушку, словно пытаясь этим простым, земным жестом отогнать от него всю скопившуюся скверну. В этой палате больше не было великого Короля и израненного воина. Были только отец, готовый на любую глупость ради спасения своего ребенка, и сломленный сын, чью душу пытались склеить буквально по кусочкам. Трандуил уже ни на что не рассчитывал и ничего не ждал. Он просто делал то, что подсказывало ему разорванное в клочья сердце. Под тихий, баюкающий мотив лесной колыбельной и мерные, ласковые прикосновения к волосам Леголас начал затихать. Напряжение, судорожно сковывавшее его измученное тело последние дни, стало медленно, капля за каплей, отступать. Дыхание принца выровнялось, а тяжелые, покрасневшие от слез веки задрожали и наконец сомкнулись. Он заснул. Это не был тот тяжелый, кошмарный бред, в который он проваливался от лихорадки и беспамятства; это был первый настоящий, глубокий и спасительный сон. Разум принца, истощенный бесконечной борьбой с собственной болью и стыдом, просто сдался, убаюканный ощущением абсолютной безопасности, которую мог дать только отец. Леголас спал, уткнувшись лицом в королевские одежды Трандуила, по-детски слабо сжав пальцами край его плаща, словно боясь, что стоит ему отпустить — и кошмар вернется. Трандуил замер, боясь шелохнуться или издать хоть единый звук, способный потревожить этот хрупкий покой. Он продолжал сидеть в неудобной позе, баюкая сына на своих руках, а по его собственному лицу, впервые за всю эту проклятую войну, катились безмолвные слезы облегчения. Его мальчик спал. Он был жив, и теперь, вопреки всему, у них появилась надежда.

***

Сколько длился этот сон без сновидений, Трандуил не знал. Проснулся он внезапно, но эльфийские чувства вернулись к нему мгновенно, без утренней дымки. Он ощутил слабое, мерное движение прямо у себя на груди. Кто-то осторожно, перебирая тонкими пальцами, теребил серебряные ниточки вышивки на его королевском одеянии. Леголас проснулся раньше. Он больше не плакал и не пытался вырваться. Принц лежал тихо-тихо, уткнувшись носом в плечо отца, и просто перебирал пальцами узоры на его камзоле — точь-в-точь как делал в далеком детстве, когда приходил в королевские покои после ночных кошмаров. В этом жесте не было логики или гордости, только подсознательный поиск защиты. Разум принца всё еще был сломан, но руки сами потянулись к тому, что ассоциировалось с абсолютной безопасностью. Трандуил едва заметно вздохнул, но тут же заставил себя замереть. Он предпочел не шевелиться, не открывать глаз и даже не менять дыхания, чтобы, упаси Эру, не спугнуть этот момент. Сердце Короля бешено заколотилось от радости, но внешне он оставался неподвижен, словно каменное изваяние. Он готов был притворяться спящим часами, сутками, сколько угодно, лишь бы его сын продолжал вот так спокойно лежать рядом, возвращаясь к жизни через эти монотонные движения. Леголас прекрасно понял, что отец проснулся. Он был взрослым эльфом, искусным охотником с чуткими, обостренными до предела чувствами. Он безошибочно расслышал, как сбилось и зачастило дыхание Трандуила, как дрогнули его ресницы. Скрыть это было невозможно. Но он не отпрянул, не сжался и не попытался снова спрятаться под одеялом, как делал до этого. Гордость, которая заставляла его отталкивать любую помощь, на мгновение отступила перед лицом этой редкой близости. Леголас продолжал медленно, монотонно теребить серебряную нить на отцовском камзоле, словно это нехитрое занятие было единственным якорем, удерживающим его разум в реальности. Понимая, что игра в прятки бессмысленна, Трандуил наконец глубоко вздохнул и мягко, едва ощутимо опустил ладонь на плечо сына. Он по-прежнему не заговаривал первый, боясь разрушить эту едва наметившуюся связь.

***

Прошел еще один бесконечный день. Леголас так и не заговорил, от слова совсем. Из него невозможно было вытянуть ни звука, ни единого кивка. Он превратился в молчаливую тень самого себя. А к вечеру, улучив момент, когда отец ненадолго отвлекся у лекарственного столика, принц предпринял отчаянную попытку Ему казалось, что если он просто встанет на ноги, то сможет вернуть себе контроль над собственной жизнью. Откинув одеяло, он спустил израненные ноги с кровати и попытался подняться. Это была плохая идея. Раздробленная лодыжка, которую Элронд едва собрал по кусочкам, предсказуемо отказала. В глазах потемнело от дикой вспышки боли, и Леголас со всего маху шлепнулся на каменный пол. При падении он чувствительно приложился лицом о край тяжелой прикроватной тумбы, мгновенно разбивая кожу над бровью. Из глаз брызнули слезы. Принц успел со всей силы прикусить собственный язык — до крови, до металлического привкуса во рту, лишь бы позорно не заскулить на всю палату. Сил не было вообще. Он попытался хотя бы приподняться на локтях, чтобы не лежать в этой жалкой позе, но руки дрожали и подкашивались, как соломинки. Ну да, о чем он вообще думал? Как тут встанешь, когда тело едва дышит? Да и куда он собрался вставать?.. Убежать. Ну конечно, глупая, наивная мысль — просто сбежать отсюда. Но куда? В Белом Городе везде полно людей. Все будут смотреть на него, все всё знают. «Тупица», — зло, с яростным презрением к самому себе подумал Леголас, утыкаясь лбом в холодный камень. Трандуил, услышав этот глухой, приглушенный удар, даже не вздрогнул. На мгновение он просто закрыл глаза, собирая в кулак остатки своего королевского терпения, и тяжело, устало вздохнул. Он развернулся и спокойно пошел снова спасать свое… чудо. По-другому это изломанное, упрямое и абсолютно несносное создание назвать было уже нельзя. Трандуил бережно, стараясь не тревожить изломанную ногу, поднял сына с пола и перенес обратно на постель. Леголас был легким, словно растерявшим весь свой эльфийский вес. Король смочил чистую ткань в чаше с водой и принялся аккуратно промывать новую ранку над бровью, стирая струйку свежей крови. — Что же ты продолжаешь себе больно делать?.. — тихо, с горькой укоризной прошептал Трандуил, касаясь рассеченной кожи. Леголас долго молчал, но плотина, сдерживающая его голос, наконец дала трещину. Глухо, едва слышно, он произнес свои первые за двое суток слова: — Тебе… совсем-совсем не противно? Трандуил аж замер. Пальцы с зажатой в них тканью застыли у лица сына. Король во все глаза уставился на Леголаса, чувствуя, как внутри все переворачивается от ужаса. Как такое вообще могло прийти ему в голову?! — Ты что… — Трандуил прижал ладонь к его лбу. — Вон, температура уже поднялась, бредишь. Не думай так больше. — Но меня же… — Леголас судорожно глотнул воздух, едва не задохнувшись от накатившего в этот миг дикого, удушающего ужаса воспоминаний. Перед глазами снова замелькали кошмары подземелий. Он задрожал всем телом. — Толпой… У Трандуила внутри все заледенело. В мире эльфов не было понятия «психология», никто не учил королей справляться с ментальными травмами. Но отцовское сердце подсказало ему единственно верное решение. Он понял: если сейчас начать убеждать Леголаса, что он «чист», тот не поверит. Гордость заставит его спорить. Нужно было назвать вещи своими именами. — Бедный мой ребёнок… — мягко произнес Трандуил, глядя сыну прямо в глаза. — Тебе было так страшно. Леголас даже растерялся. Мучительный стыд в его голове никак не вязался с этим простым словом. — Что ты… — пробормотал он. — И больно… — продолжал Трандуил, не отводя взгляда. — Нет! Я… я не об этом же говорил! — вскинулся Леголас. Опа, злость. В его глазах впервые зажглась живая искра, пусть и яростная. Он пытался защитить свою концепцию «позора», а отец её просто игнорировал, сочувствуя его слабости. Но Трандуил не отступил. Он ударил прямо в корень его кошмара: — Ты боялся, что станешь грязным, и все от тебя откажутся. Леголас мгновенно замер. Ярость испарилась, сменившись оглушающим шоком. Попал. Точно в цель. Всё это время принца выжигала изнутри не столько сама физическая боль, сколько этот первобытный страх быть отвергнутым, выброшенным из привычного, идеального эльфийского мира, после того как его осквернили, лишив чистоты. Видя, что броня окончательно пробита, Трандуил тихо добавил: — Можешь поплакать ещё, если нужно. Леголас судорожно сжал челюсти, упрямо вздернув подбородок, в котором снова проснулась порода Королей Лихолесья. — Н… не буду я, — буркнул он, отводя взгляд. — Ну, как знаешь, — Трандуил едва заметно улыбнулся одними уголками губ, продолжая осторожно обрабатывать его разбитую бровь.

***

К полуночи щеки Леголаса горели неестественным, пугающим румянцем, а дыхание стало частым и сухим. Жар накатывал волнами, заставляя принца метаться по подушке. Но слез больше не было. Вернее... Леголас теперь изо всех сил пытался их скрыть: он упрямо закусывал губу, отворачивался в тень и прятал лицо в складках простыни, стоило отцу наклониться ближе. Трандуил всё понимал. Он видел и эти блестящие в темноте глаза, и то, как сын судорожно сглатывает, пряча слабость. Но Король не стал выводить его на чистую воду. Не суть. Главное — стена безразличия рухнула. Сменив отвар на более сильный, жаропонижающий, Трандуил сел на край постели. Он то и дело смачивал прохладной водой ткань и бережно протирал горящий лоб сына, его шею и разбитую бровь. Леголас больше не брыкался и не пытался сбежать — на это просто не было сил. Он лишь тихо, прерывисто вздыхал под ласковыми руками отца, принимая эту заботу как должное. По крайней мере, мысль о том, что отцу от него «противно», больше не жгла его разум так сильно, как этот физический жар. — Спи, ион нин, — тихо шептал Трандуил, меняя повязку. — К утру жар уйдет. И Леголас засыпал, на этот раз без кошмаров, убаюканный прохладой отцовских рук.

***

Руки, ноги, спина — это Леголас еще кое-как позволял осматривать. Он сжимал зубы, до хруста впивался пальцами в простыни, но терпел, пока Элронд менял повязки на лодыжке или обрабатывал синяки. Но когда дело доходило до осмотра скрытых, самых пострадавших зон... Ему было стыдно. Настолько дико, удушающе и невыносимо стыдно, что внутри с новой силой вспыхивало слепое, яростное желание умереть. Прямо здесь, прямо сейчас, лишь бы не подвергаться этому унижению снова, пусть даже руки целителя были движимы исключительно состраданием. Для гордого эльфа этот медицинский контроль ощущался как продолжение того кошмара, который с ним творили в подземельях. Леголас не давал делать ничего. Стоило Элронду лишь приблизиться, как принц, растеряв все остатки разума, начинал яростно отбиваться. Он забивался в угол кровати, закрывался руками, хрипел и дрался с отчаянной силой загнанного в угол зверя. Никакие уговоры, никакие мягкие слова Трандуила больше не работали — в эти моменты Леголас никого не слышал, ослепленный паникой. Так вот очередной осмотр сорвался. Измученный, задыхающийся Леголас замер под одеялом, тяжело дыша и глядя на старших эльфов дикими, полными слез и ненависти глазами. Элронд отошел на шаг и устало потер переносицу. Оставлять все так было нельзя — не долеченные внутренние травмы и воспаления могли убить принца или оставить калекой на всю жизнь. Владыка Ривенделла бросил короткий, красноречивый взгляд на Короля Лихолесья. Трандуил смотрел на взъерошенного, дрожащего сына, и его сердце обливалось кровью. Он понимал, что каждый такой бой ломает психику Леголаса еще сильнее. Гордость принца трещала по швам, превращая лечение в насилие. — Мы не можем продолжать так, — тихо, чтобы сын не услышал, произнес Элронд, повернувшись к Королю. — Это убивает его дух быстрее, чем тело. Трандуил тяжело вздохнул, принимая единственное оставшееся, пусть и горькое решение. — Усыпи его, — глухо отозвался Владыка Лихолесья, сжав кулаки. — В следующий раз приготовь сонный отвар. Пусть он спит крепко, без сновидений. * Когда Трандуил поднес к его губам чашу, Леголас сделал лишь один глоток и тут же отпрянул, едва не расплескав зелье. Его глаза расширились от внезапного, острого понимания. Он узнал этот запах. Его хотели лишить контроля. Насильно усыпить, чтобы сделать с его телом то, против чего он так яростно бунтовал. — Нет… — выдохнул принц, пытаясь оттолкнуть руку отца. — Не надо… Я не хочу! — Пей, ион нин, — тихо, но непреклонно попросил Трандуил, удерживая чашу. — Тебе нужно отдохнуть. — Вы хотите… пока я сплю… — голос Леголаса сорвался на панический хрип. Разум, отравленный пережитым насилием, вывернул благие намерения лекарей наизнанку. В его подсознании «беспомощность во сне» и «осмотр» слились в один сплошной, непрекращающийся кошмар. — Не смейте! Пожалуйста, отец, не надо! Я сам… я буду послушным, только не усыпляй! Он отчаянно цеплялся за остатки ускользающего сознания, хотя один сделанный глоток уже начал действовать — веки наливались свинцом, а мысли путались. Леголас пытался мотать загоревшейся головой, кусал губы до крови, чтобы вернуть себе четкость восприятия через боль, и судорожно хватал Трандуила за запястья, умоляя его не предавать. Видеть эту панику было для Короля новой, изощренной пыткой. Но Трандуил остался тверд. Он аккуратно перехватил дрожащие руки сына одной ладонью, а второй мягко, но уверенно прижал чашу к его губам, заставляя допить лекарство до дна. — Прости меня, — глухо шептал Трандуил, чувствуя, как внутри всё выгорает от жалости. — Прости, мой золотой… Так надо. Скоро всё закончится. Спи. Леголас пытался бороться еще несколько минут. Он яростно, сквозь набегающие слезы, смотрел на отца, в его взгляде смешались обида, страх и мольба. Он цеплялся за пальцы Трандуила, словно за соломинку над пропастью, но сильное снотворное Элронда брало свое. Постепенно хватка принца ослабла. Пальцы разжались, судорожный вздох сорвался с губ, и голова бессильно упала на подушки. Борьба закончилась. Он спал глубоко и беспамятно. Трандуил бережно убрал мокрые от слез пряди с лица сына и повернулся к замершему у дверей Элронду. — Делай, — не узнавая собственный голос, произнес Король Лихолесья. — Толкьо быстро. * Когда действие тяжелого отвара наконец закончилось, Леголас открыл глаза. Сонного тумана не было — сознание вернулось мгновенно, резким, болезненным толчком. Принц замер, прислушиваясь к собственному телу, и его лицо тут же побелело, став краше больничной простыни. Элронд сделал всё максимально бережно и профессионально, но обмануть эльфийское тело было невозможно. Наркотический сон усыпил разум, но не стёр память плоти. Фантомное, удушающее ощущение чужого вмешательства, прикосновений к тем самым, скрытым ранам, осталось ярким, осязаемым отпечатком. Оно въелось в кожу, вгоняя Леголаса в дикий, первобытный ужас. Его использовали, пока он был беспомощен. Снова. Те, кому он верил больше всего. — Ион нин… — тихо позвал Трандуил, сидевший рядом. Он всю ночь не отходил от постели, со страхом ожидая этого момента. Король протянул руку, чтобы коснуться плеча сына, но Леголас отпрянул так резко, что едва не свалился с кровати. В его глазах не было слез. В них горела гзлая обида и леденящее презрение. Отец, его главный защитник, его единственный якорь в этом мире, усыпил его собственными руками и отдал на растерзание лекарям. Леголас молча перетянул одеяло до самого подбородка, сжался в комок и отвернулся к каменной стене. Каждое движение давалось ему с трудом, но в этой позе было столько глухого, непреклонного отчуждения, что Трандуил почувствовал, как его собственное сердце разлетается на мелкие осколки. — Леголас, послушай меня… — умоляюще произнес Король, и в его голосе послышались надрывные нотки. — Так было нужно. Раны могли воспалиться, ты мог погибнуть… Принц даже не шелохнулся. Он не стал спорить, не стал кричать. Он просто вычеркнул отца из своего мира, запершись в своей темноте вместе с этим жутким фантомным чувством оскверненности, которое теперь жгло его изнутри в стократ сильнее. Ошибка Трандуила возвела между ними новую стену — гораздо более толстую и холодную, чем прежде.

***

Лихорадка вернулась, затапливая измученное тело новой волной жара. Леголаса ломало. Болело абсолютно всё: раздробленная нога ныла тупой, изнуряющей болью, разбитая бровь пульсировала, голова раскалывалась от высокой температуры, а мышцы сводило судорогой. Но слез больше не было. Вернее, он просто отчаянно их скрывал — утыкался лицом в подушку, до крови прикусывал губы, шёл на любые ухищрения, лишь бы Трандуил не заметил его слабости после того, что произошло. Поесть он, разумеется, тоже наотрез отказался, отворачивая голову от ложки. Элронд, зашедший проверить состояние принца, молча сочувствовал Трандуилу. Владыка Ривенделла не давал советов и не лез с расспросами, просто молча стоял рядом, разделяя с Королем Лихолесья эту тяжелую, удушливую тишину. У Элронда у самого было трое детей. Глядя на изломанного, запертого в своей боли Леголаса, он невольно проецировал это на близнецов или Арвен. Стоило лишь на секунду представить кого-то из них вот так — оскверненным, сломленным, умирающим от стыда и ненавидящим весь мир, — как к горлу подкатывал липкий, первобытный ужас. Элронд понимал, что на месте Трандуила он, возможно, давно бы сошел с ума от беспомощности. — Физически он выкарабкается, — тихо, едва слышно произнес Элронд, положив ладонь на плечо друга-Короля. — Воспаления нет, раны чистые. Но его дух… Здесь я бессилен. Трандуил лишь кивнул, не переводя взгляда с тяжело дышащего сына. Ситуация казалась тупиковой: его сын страдал от дикой боли, но лечить себя больше не позволял, запершись в глухом, голодном протесте. Силой действовать было точно нельзя. Гордость Леголаса сейчас напоминала тонкий, перекаленный лед — один нажим, и он разлетится вдребезги, утянув принца на самое дно. Трандуил устало опустил голову на руки. Перед глазами стояли картины трехтысячелетней давности. В детстве у сына не было этой колючей эльфийской гордости и огромного, уязвимого эго. Ребенком он ходил за отцом хвостиком, путаясь в полах его мантии, и звонко требовал «посадить на самую большую лошадь» и «дать самый большой лук» Трандуил вспомнил, как, уступив тогда, усадил малыша на огромного королевского скакуна. Леголас, надув губы от важности, попытался удержаться, но предсказуемо начал соскальзывать, и ада со смехом поймал его у самой земли, крепко прижав к груди. Тогда всё исправлялось так легко. Если маленький принц обижался, Королю Лихолесья хватало пяти минут, чтобы найти, в каких кустах или за какой шторой тот спрятался. Достаточно было просто сгрести этот теплый комочек на руки и легонько пощекотать, чтобы детские глазки перестали хмуриться, а палаты огласились звонким, заливистым смехом. Чтобы маленькое сердечко перестало бешено стучать от страха после грозы или ночного кошмара, нужно было лишь крепко обнять его и шепнуть на ушко: «Ада здесь. Ада рядом». И весь мир мгновенно становился безопасным. А сейчас… Сейчас всё было так чертовски сложно. Перед ним лежал взрослый воин, прошедший через ад. Трандуил с тоской понимал: попробуй он сейчас провернуть что-то из этого — обнять без разрешения, пощекотать или начать утешать как маленького, — Леголас воспримет это как новое унижение. Он замкнется окончательно, а то и вовсе выгонит отца из палаты, собрав последние силы для яростного крика. Король Лихолесья посмотрел на чашу с остывающим бульоном, затем на дрожащие плечи сына. Прошлые методы не подходили, новые — не работали. Но и бросать своего мальчика в этой темноте Трандуил не собирался. Нужно было найти ту грань, где он сможет остаться для Леголаса надежным «адой», не оскорбляя при этом его израненное достоинство принца. Трандуил медленно поднялся, взял чашу с теплым бульоном и сел прямо на край кровати, у самого плеча сына. Леголас предсказуемо напрягся, его спина окаменела под одеялом, но он не отпрянул — физическая боль и жар сковали движения. — Я знаю, что ты меня слышишь, — тихо, без привычной королевской стати, заговорил Трандуил. Его голос звучал глухо, почти сипло от усталости. — И я знаю, что ты злишься. Имеешь полное право. Я… я понятия не знаю, что мне делать, Леголас. В детстве всё было проще. Помнишь, как ты прятался за гобеленами, когда обижался? Мне нужно было просто обнять тебя и сказать, что ада здесь, чтобы ты снова улыбнулся. А сейчас я смотрю на тебя и чувствую себя абсолютно, жалко беспомощным. Я готов отдать свое бессмертие, готов пойти под любые пытки, лишь бы забрать у тебя эту боль, но я не могу. И от этого я схожу со ума. Леголас не пошевелился, но его дыхание на секунду замерло. Он никогда — ни разу за три тысячи лет — не слышал от отца таких слов. Гордый Король признавался в слабости. — Ты думаешь, что ты один такой? — Трандуил горько усмехнулся, глядя на свои ладони. — Думаешь, твой отец всегда был безупречным изваянием? В Битве Последнего Союза, когда погиб мой отец, Орофер, я попал в плен к оркам Мордора. Всего на два дня, пока наши не отбили меня назад. Плечи Леголаса под одеялом едва заметно дрогнули. Он резко повернул голову, впервые за день посмотрев на отца дикими, ошеломленными глазами. Об этой странице истории Лихолесья не знал никто. В летописях значилось лишь, что Трандуил принял корону после гибели отца. — Да, — мягко подтвердил Трандуил, поймав его взгляд. — Меня ломали. Долго, грязно и жестоко. И когда меня вытащили, я испытывал точно такой же удушающий, смертельный стыд. Мне казалось, что я грязный, что от меня смердит тварью, что мои воины смотрят на меня с презрением. Я точно так же, как ты сейчас, отказывался от еды, не подпускал лекарей и молил Эру о смерти, лишь бы не чувствовать себя оскверненным. Король бережно, едва касаясь, протянул руку и аккуратно положил ладонь на бледное плечо сына поверх одеяла. На этот раз Леголас не отпрянул. Шокирующий рассказ отца буквально пригвоздил его к постели. — Но я выжил, — тихо закончил Трандуил. — И стал Королем. И никто, слышишь меня, никто не посмел назвать меня грязным. Твоя чистота — она внутри, в твоем духе, который эти мрази не смогли забрать, как бы ни старались. А сейчас твоему телу нужны силы, чтобы бороться. Сделай хотя бы один глоток. Ради меня. Позволь мне побыть твоим адой, раз уж я не смог защитить тебя тогда. Трандуил протянул чашу. Леголас смотрел на отца — на его усталое лицо, на глубокие морщины у глаз, на дрожащие пальцы, держащие бульон. Вся колючая броня принца, всё его эго и злость разбились о чужую, древнюю рану, которую отец только что безжалостно вскрыл ради его спасения. Медленно, превозмогая страшную ломоту во всем теле, Леголас приподнялся на локте. Он всё еще не произнес ни слова, но протянул дрожащую руку и придерживая чашу вместе с отцом, сделал первый, тяжелый глоток. До полного прощения было еще далеко. Рана от усыпления и фантомного ужаса всё еще саднила, и Леголасу нужно было время, чтобы переварить услышанное. Разговаривать с отцом дальше он не стал, да и чашу послушно опустошать не бросился — сделал лишь пару глотков, сколько позволил сжатый спазмом желудок. Но он не отвернулся, оставшись лежать лицом к отцу, упрямо и пристально вглядываясь в черты Трандуила, словно впервые в жизни видел за маской вечного, холодного Короля живого, уязвимого эльфа. Того, кто тоже когда-то лежал на дне такой же темной ямы. Трандуил бережно забрал у него чашу, радуясь даже этой малой победе. Он уже собирался подняться, чтобы дать сыну отдохнуть, как вдруг Леголас шевельнулся. Измученный, бледный, с горящими от лихорадки глазами, принц потянулся вперед и слабо, но крепко ухватил отца за край широкого рукава камзола. Кожа на его пальцах побелела от напряжения. — Никогда не умирай, — тихо, почти беззвучно, но с какой-то пугающей, отчаянной силой произнес Леголас. Трандуил аж опешил. Он замер, наполовину приподнявшись с кровати, и уставился на сына, не зная, что ответить. Его, великого Владыку Лихолесья, чье бессмертие казалось незыблемым, как сами горы, сейчас умоляли о самой базовой вещи. До Короля не сразу, но дошел весь потаенный, жуткий смысл этих слов. Леголас, всегда такой самостоятельный, независимый воин, прошедший через Хельмову Падь и Черные Врата, сейчас до ужаса, до детского дрожания в поджилках боялся остаться один. В его сломанном мире Трандуил теперь был единственным существом, которое понимало его боль. Если не станет отца — Леголас просто останется один на один со своей скверной, и тогда его точно никто не спасет. Вся королевская строгость Трандуила окончательно испарилась, уступив место бесконечной отцовской нежности. Он медленно опустился обратно, накрыл ладонью дрожащие пальцы сына, сжимающие его рукав, и мягко наклонился к нему. — Не умру, ион нин, — твердо, как нерушимую клятву, выдохнул Трандуил, прижимаясь лбом к его горячему виску.