Глава 3. Время покажет

      Когда силы начали возвращаться, вместе с ними вернулась и подозрительность.       Сначала он заметил это случайно. Он сжал кулак. Просто так, от скуки. И почувствовал знакомое напряжение в мышцах. То самое, которое позволяло ему пробивать стены, крушить кости, разрывать металл. Оно было слабее, чем раньше, но оно было. Он попробовал ещё раз, сжав край койки. Металл жалобно скрипнул и чуть прогнулся под пальцами. Хоумлендер улыбнулся впервые за долгое время.       Но вместе с силой вернулся и голод. Голод к информации. К пониманию. К контролю. Он начал задавать вопросы. Сначала осторожно, как бы между делом: «А какая сейчас погода наверху?», «Что слышно в новостях?». Доктор Хейз отвечала коротко и расплывчато: «Сезон дождей, кажется», «Ничего особенного, обычная политическая нестабильность». Он не настаивал. Пока.       Потом вопросы стали конкретнее. Он хотел знать, что случилось с ним до ранения. Кто напал. Где это произошло. Выжили ли нападавшие. Доктор Хейз каждый раз ссылалась на секретность или на то, что у неё нет доступа к этой информации. «Моя задача — твоё здоровье, а не политическая аналитика», — говорила она, и в её голосе не было раздражения, только мягкая непреклонность.       Это сводило его с ума. Он чувствовал, что она что-то скрывает. Не лжёт, ведь он научился различать ложь за десятилетия общения с пиарщиками Vought, но недоговаривает. Как будто вокруг её слов была пустота, которую она отказывалась заполнять. Он пытался давить, пытался манипулировать, напоминая о том, как много он ей рассказал, как сильно доверяет, как нуждается в информации, чтобы восстановиться психологически. Она выслушивала, кивала и... оставляла всё как есть.       Однажды он спросил про Старлайт. Просто чтобы проверить реакцию. Её лицо осталось ровным, но в глазах мелькнула микроскопическая заминка, такая быстрая, что он едва её заметил. — Старлайт? — переспросила она. — Энни Дженьюэри. Девушка из «Семёрки». Она ещё жива? — Я не слежу за составом «Семёрки». Прошу простить.       Это была ложь. Он был уверен. Кто угодно, работающий с супер-людьми, знал, кто такая Старлайт. Её лицо висело на каждом биллборде. Доктор Хейз не могла не знать. Но почему она делает вид, что не знает? Что она прячет?       Развязка наступила спустя несколько дней. Или недель? Время в бункере текло неравномерно, то растягиваясь, то сжимаясь.       Он подстерёг её у двери. Это не было спонтанным решением. Он планировал этот момент несколько «дней», наблюдая за тем, как она входит, как двигается охрана, сколько секунд проходит между открытием двери и её появлением в палате. Три секунды. У него было три секунды, пока охранники оставались в коридоре.       Когда дверь открылась и доктор Хейз шагнула внутрь, он был уже на ногах. За те недели, что он провёл здесь, силы действительно вернулись. Не полностью, ведь он чувствовал, что ещё не достиг пика, но достаточно. Достаточно для одного точного броска. Он схватил женщину за плечи и швырнул её к стене с такой силой, что обычный человек превратился бы в кровавое пятно.       Она не превратилась.       Она даже не ударилась. Её тело развернулось в воздухе немыслимым, нечеловеческим движением, и она приземлилась на ноги, как кошка. Её руки перехватили его запястья. Быстро, точно, безжалостно. Он попытался вырваться, используя всю свою вернувшуюся силу, и не смог. Её хватка была железной. Она развернула его — его, Хоумлендера, сильнейшего человека на планете! — и прижала лицом к полу, заведя руки за спину. Без боли. Без жестокости. Она не выламывала ему суставы и не била в ответ. Она просто держала его, надёжно, как тиски. И молчала. — Ты?.. — выдохнул он в бетон. — Ты — супер? Одна из нас?       Она отпустила его так же спокойно, как держала. Отступила к двери. Поправила очки, которые даже не сбились во время схватки. На её лице не было ни торжества, ни гнева. Только всё та же профессиональная отстранённость. — Мы продолжим, когда ты успокоишься, — сказала она и вышла за стекло.       Хоумлендер остался на полу. Он не мог заставить себя подняться. Он лежал на холодном бетоне, глядя на собственное отражение в полированной поверхности пола, и пытался осмыслить произошедшее. Она была сильнее его. Намного. Или, возможно, он всё ещё был слабее, чем думал. Он не знал, какой вариант страшнее. Но не мог игнорировать настигшую его эрекцию.       В голову лез ещё один вопрос. Самый диковатый из всех. Она с самого начала была сильнее? Она могла остановить его в любой момент? Все эти дни, когда он думал, что контролирует ситуацию, когда он огрызался и угрожал, она просто позволяла ему это делать? Играла с ним? Как кошка с мышью?       Он посмотрел на стекло. Она стояла там в своём белом халате, с планшетом в руках, и что-то записывала. Всё та же картина, что и в первый день. Только теперь она казалась ему не успокаивающей, а зловещей. Кто она такая? Почему он никогда не слышал о ней раньше? Супер с такой силой не мог оставаться в тени. Такие, как он, всегда на виду, всегда в центре внимания. Если только она не была секретным проектом. Или если она не была чем-то... другим.       Он заплакал.       Это случилось неожиданно для него самого. Слёзы потекли по щекам, обжигая кожу — старая привычка тела, помнившего боль от лазерной активации. Он сидел, привалившись спиной к стене, и рыдал в голос, как ребёнок. Как тот мальчик, которого запирали в подвале за плохие результаты тестов. Как тот подросток, который звал маму, которой у него никогда не было. — Это тюрьма, — сказал он в камеру наблюдения, которую не видел, но знал, что она где-то там. — Такая же, как та. Из детства. Белые стены. Люди в халатах. Стекло. Всё то же самое. Я думал, что выбрался, а я опять здесь. Я всегда был здесь.       Он замолчал, переводя дыхание. Горло саднило, нос заложило. Он вытер лицо рукавом больничной рубашки и продолжил — тише, спокойнее, но от этого не менее отчаянно: — Я не могу больше. Я не могу сидеть в этих четырёх стенах. Я задыхаюсь. Мне нужно увидеть небо. Хотя бы раз. Один раз. Пожалуйста. Пожалуйста, доктор Хейз. Элис... Я сделаю всё, что ты скажешь. Я буду хорошим. Я буду послушным. Только дай мне подышать.       Стекло молчало. Прошла минута. Две. Три. Он уже решил, что она не ответит — что его мольба осталась незамеченной, как и все его прежние мольбы в детстве. Он закрыл глаза и приготовился к очередной бесконечной ночи.       И тогда в динамиках щёлкнуло. Её голос спокойный, ровный, но с какой-то новой ноткой, которую он не мог распознать: — Это опасно. Если я выпущу тебя наружу, ты можешь предпринять попытку сбежать. Я не могу этого допустить. — Я не сбегу, — быстро сказал он, вскидывая голову. — Клянусь. — Ты уже пытался напасть на меня сегодня. Твои обещания пока ничего не стоят.       Он замолчал. Крыть было нечем. Она была права. Он напал на неё буквально час назад. С чего бы ей ему верить? — Тогда что мне сделать? — спросил он. — Как мне доказать? — Время покажет, — ответила она. — А пока отдыхай. Завтра у нас много работы.       Динамик щёлкнул снова, и наступила тишина. Хоумлендер остался один. Он сидел у стены, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Где-то глубоко внутри, под слоями ярости и боли, зарождалось новое чувство. Стыд. Ему было стыдно, что она видела его таким сломленным, плачущим, умоляющим. Ему было стыдно, что он напал на неё. Ему было стыдно за всё, что он ей рассказал, и за всё, что не рассказал. Стыд был непривычным, болезненным чувством, и он не знал, куда его деть.       Но вместе со стыдом пришло и что-то ещё. Облегчение. Она не наказала его. Она не стала злее. Она не отвернулась от него. Она просто... установила границу. Чёткую, понятную границу. Так с ним никто не поступал раньше. Его либо боялись и потакали, либо пытались контролировать силой. А она делала что-то третье — что-то, чему он не знал названия. Он подумал, что, наверное, так выглядит уважение.