Глава 4. Звёзды и стекло

      Прошло ещё несколько месяцев. Кажется.       Он знал это только с её слов. Она как-то обмолвилась про смену сезона, про то, что «наверху уже осень». Он не знал, правда ли это. Он давно перестал доверять своему чувству времени. Но её словам он доверял. Странное дело: он, не веривший никому за всю свою жизнь, начал верить этой женщине в белом халате.       За эти месяцы многое изменилось. Он перестал огрызаться. Перестал угрожать. Перестал нападать. Он выполнял все её указания, принимал лекарства, проходил тесты, отвечал на вопросы. Он даже начал ждать их ежедневных разговоров как главного события дня. Иногда она приносила ему книги. Старые, потрёпанные, с загнутыми уголками. Он читал их медленно, потому что хотел растянуть удовольствие. Он не читал книг с детства. Да и в лаборатории ему давали только учебные материалы.       Сила полностью вернулась. Он чувствовал её, как она гудела под кожей, натянутой до предела струной, как электрический ток, бегущий по венам. Он мог бы разнести эту палату в щепки. Мог бы прожечь стекло лазерами. Мог бы убить охранников прежде, чем они успели бы нажать на свои кнопки. Но он не делал этого. Зачем? Куда бежать, если за пределами палаты неизвестность? А здесь, в этом белом аду, была она. Единственный человек, который слушал его. Единственный человек, который смотрел на него не как на оружие и не как на монстра. Единственный человек, с которым он мог быть... собой? Или тем, кем он становился рядом с ней. Он ещё не решил.       В один из дней, обычный, ничем не примечательный, она задала странный вопрос: — Как твои глаза? Зрительная система восстановилась?       Он замер. Лазеры вернулись уже недели две назад. Он чувствовал их жар за глазными яблоками. Знакомое, почти приятное покалывание, сигнализирующее о готовности. Он мог бы активировать их в любой момент. Мог бы показать ей. Но что-то удержало его. Какой-то внутренний голос, тихий и вкрадчивый, прошептал: «Пока не надо. Пусть это будет твоим секретом. На всякий случай». — Нет, — соврал он. — Пока ничего.       Доктор Хейз кивнула, сделала пометку в планшете и перешла к следующему вопросу. Но ему показалось — или в её глазах на долю секунды мелькнуло сомнение? Она знала? Догадывалась? Или ему просто показалось? Он не мог понять. И это бесило. — Сегодня вечером, — сказала она, закончив с вопросами, — я хочу пригласить тебя на ужин. Под открытым небом. Думаю, ты заслужил отдых, Джон.       Он позабыл дышать. Буквально. Грудная клетка перестала двигаться на несколько секунд. Заслужил? Она считает, что он заслужил? За все эти месяцы он не слышал от неё такого слова. Она говорила «прогресс», «показатели», «динамика», но никогда «заслужил». Это было оценочное суждение. Это было признание. — Правда? — голос дрогнул. Он ненавидел себя за эту дрожь. — Правда. В семь вечера. Это через шесть часов. Будь готов.       Их вывели через длинный коридор. Не тот, что вёл в процедурную или в душевую. Другой, новый, которого он раньше не видел. Стены здесь были не белыми, а серыми, и пахло по-другому — не антисептиком, а чем-то земляным, влажным, почти живым. Шлюз. Массивная металлическая дверь открылась с гидравлическим шипением. За ней была ещё одна дверь. И ещё одна.       А потом он вышел наружу.       Трава. Зелёная трава под ногами, мягкая, чуть влажная от вечерней росы. Деревья — несколько штук, тёмные силуэты на фоне сумеречного неба. Ветер. Живой, свежий ветер, который касался лица, перебирал волосы, холодил кожу. И запахи. Травы. Земли. Дыма откуда-то издалека. Осени — сухой, пряный запах, который он не помнил, но сразу узнал. Хоумлендер замер. Он стоял на пороге шлюза и не мог заставить себя сделать шаг. Ему казалось, что если он двинется, иллюзия рассыплется. Что это сон. Что такого не может быть. — Всё хорошо? — спросила доктор Хейз. Она стояла чуть поодаль, на траве, и ветер трепал край её белого халата. Она казалась частью этого пейзажа, такой же настоящей, такой же живой. — Не знаю, — честно ответил он.       И сделал шаг.       Трава под ногами была прохладной и чуть колючей. Он сделал ещё шаг. Ещё. Он шёл, как ребёнок, который только учится ходить, — неуверенно, замирая после каждого движения. А потом остановился, запрокинул голову и вдохнул. Полной грудью, глубоко, до головокружения. И... ...сморщился. — Что-то не так? — спросила она, приближаясь. — Запах, — сказал он, всё ещё хмурясь. — Какой-то странный. Думал, будет по-другому.       Но воздух пах правильно — травой, осенью, ночной свежестью. Однако, в нём не хватало какой-то ноты. Какой-то яркой, подвижной ноты, которую он помнил подсознанием, но не мог назвать словами. Запах был слишком чистым. Слишком верным. Как искусственный ароматизатор, имитирующий натуральный. — Стеклом, — вдруг сказал он. — Пахнет стеклом. Совсем чуть-чуть. Где-то на заднем плане. Доктор Хейз на мгновение замерла. Он не заметил этого, всё ещё принюхивался к воздуху, пытаясь понять, откуда идёт запах. — Возможно, это от вентиляционных систем бункера, — сказала она ровным голосом. — Здесь много технических помещений. Хочешь вернуться?       Он отрицательно качнул головой и поднял её.       Звёзды.       Тысячи звёзд. Серебряные точки на чернильном бархате, рассыпанные с безумной щедростью. Созвездия, которых он не знал. Млечный путь — туманная полоса, пересекающая небосвод. Луна — почти полная, жёлтая, с тёмными пятнами кратеров. — Господи, — прошептал он.       Он не помнил, когда в последний раз видел такие звёзды. Нет, помнил. Ему было шесть. Он сбежал из лаборатории. Просто выбил дверь и взлетел, не зная куда. Он поднялся высоко-высоко, туда, где воздух стал разреженным, и увидел звёзды. Настоящие звёзды, а не те, что были нарисованы на потолке его палаты. Он висел в небе, маленький мальчик в больничной рубашке, и смотрел, смотрел, смотрел, пока его не нашли и не вернули обратно. Потом его наказали. Но тот час под звёздами остался с ним навсегда, единственное чистое воспоминание детства.       И вот они снова. Настоящие. Живые. — Красиво, — сказал он дрогнувшим голосом. — Очень красиво. — Да, — кивнула доктор Хейз. — Я так думала, что тебе понравится.       Они расстелили плед на траве. По периметру поля стояла охрана — он видел их силуэты в темноте, — но сегодня они не имели значения. Сегодня всё было по-другому. Сегодня он был не пациентом, а гостем. Почти свободным человеком.       Доктор Хейз достала из корзины еду. Простую, человеческую: сэндвичи с индейкой и сыром, виноград, крекеры, термос с горячим чаем. Никаких питательных смесей, никаких таблеток. Он взял сэндвич, поднёс к лицу, понюхал. Хлеб. Сыр. Индейка. Никакой синтетики. Он откусил и чуть не застонал от удовольствия. Настоящая еда. Он не ел настоящей еды с тех пор, как его метаболизм изменился. С тех пор, как ему перестало быть нужно есть вообще. — Ты когда-нибудь... ну, просто сидела так? — спросил он с набитым ртом. — На природе. У костра. С едой. — Конечно, — она улыбнулась уголками губ. — У меня были детство и юность. Походы, пикники, палатки. Всё как у людей. — А у меня никогда, — сказал он. — Я никогда не был на пикнике. И в походе не был. И у костра не сидел. Только в лаборатории. У пожара, который устроил сам.       Она ничего не ответила, только протянула ему ещё один сэндвич. Он взял. Их пальцы соприкоснулись: её, прохладные и сухие, и его, горячие, как всегда. Он задержал это прикосновение на секунду дольше, чем требовалось. Она не отдёрнула руку.       Они ели в тишине, которая была наполнена звуками. Ветром в траве, далёким уханьем совы, шорохом листьев. Для него эти звуки были музыкой. Он впитывал их, как губка, стараясь запомнить каждую секунду, каждый шорох, каждый блик лунного света на её лице. — Как ты себя чувствуешь? — спросила она, когда еда закончилась и они просто сидели на пледе, глядя в небо. — В порядке. — Джон, — в её голосе появилась требовательная нотка, та самая, которую он научился узнавать и уважать. — Правду. Мы столько времени работали над тем, чтобы ты научился говорить правду. Не откатывайся.       Он помолчал, подбирая слова. Говорить правду было всё ещё трудно. Особенно о чувствах и ощущениях. — Я хочу тебя поцеловать, — сказал он наконец. И сразу же пожалел об этом. Идиот. Кретин. Зачем? Она сейчас встанет, уйдёт, вызовет охрану, и всё разрушится. Весь вечер, всё доверие, все эти месяцы работы — коту под хвост.       Доктор Хейз посмотрела на него. В темноте её глаза казались почти чёрными, но он видел в них отражение звёзд. Она молчала несколько секунд, и эти секунды были самыми длинными в его жизни. Потом она сказала: — Хорошо, почему нет?       Он выждал паузу, чтобы осознать, а тем поцеловал её.       Её губы были тёплыми и мягкими. От неё пахло чаем и чем-то цветочным и душистым — может быть, шампунем. Ни капли запаха стерильности. Она ответила на поцелуй не страстно, но открыто, без колебаний, без страха. Её рука легла на его плечо, и это простое прикосновение отозвалось в нём волной тепла, прокатившейся от макушки до пят.       Он не помнил, когда в последний раз целовал кого-то вот так. Не брал силой, не требовал, не использовал как инструмент доминирования. Просто целовал и чувствовал ответ. Это было ошеломляюще. Это было страшно. Это было прекрасно. — Я хочу большего, — сказал он хрипло, оторвавшись от её губ. Его дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал себя подростком на первом свидании, а не богом, покорившим мир. — Я знаю, — ответила она. Её голос был таким же спокойным, как всегда, но в нём появилась какая-то новая глубина. — Я не против.       Она легла на плед, увлекая его за собой, и он двинулся следом, нависая над ней на вытянутых руках. Охрана осталась стоять по периметру. Он знал, что они там, знал, что смотрят, что камеры записывают каждое движение. И странное дело, это знание не останавливало его. Напротив. В нём было что-то освобождающее. Как будто быть увиденным в такой момент, в такой уязвимости, означало, что он реален. Что всё происходящее не сон, не иллюзия, не очередной сценарий Vought. Что это по-настоящему. И мысль о том, что за ними наблюдают, только распаляла его, добавляя к возбуждению острую нотку запретности.       Он начал раздевать её медленно, почти благоговейно, как никогда никого не раздевал. Его пальцы, способные крушить сталь, сейчас двигались осторожно, едва касаясь. Сначала белый халат. Он расстегнул пуговицы одну за другой, наблюдая, как ткань расходится, открывая блузку под ней. Халат соскользнул с её плеч и лёг на траву бесформенной грудой. Затем блузка. Лёгкий шёлк, прохладный под пальцами. Он вытащил её из юбки, расстегнул пуговицы, на этот раз быстрее, потому что нетерпение уже начинало брать верх. Когда последняя пуговица поддалась и ткань разошлась в стороны, открывая простое кружевное бельё, он на мгновение замер.       В лунном свете её кожа казалась почти светящейся, бледной, гладкой, не тронутой загаром. Ключицы выступали изящными дугами. Грудь, приподнятая кружевными чашечками, вздымалась и опускалась в такт дыханию, чуть более частому, чем обычно, и это было единственным признаком того, что она тоже взволнована. Он провёл ладонью по её животу, плоскому, поджарому, чувствуя, как мышцы под кожей едва заметно напрягаются от его прикосновения. Она была красива неброской, строгой красотой, той, что открывается не сразу, а постепенно, слой за слоем, как распускающийся цветок.       Она не пряталась, не отводила взгляд, не прикрывалась руками. Она смотрела на него прямо, открыто, без тени смущения или страха. Её глаза, тёмные в ночном свете, изучали его лицо с тем же спокойным вниманием, что и всегда. И под этим взглядом он чувствовал себя странно. Не объектом исследования, не подопытным, а желанным. Нужным. Принятым. Это было так ново, что у него перехватило дыхание.       Он наклонился и коснулся губами её шеи, туда, где бился пульс, быстрый и ровный. Кожа была тёплой и чуть солоноватой на вкус. Он провёл языком по линии от ключицы до уха, и она тихо выдохнула. Это не было ни вздохом, ни стоном, а чем-то средним, едва слышным, но таким острым, что у него заныло в паху. Её пальцы скользнули под его рубашку, прохладные, точные, прошлись по его животу, по груди, задержались на сосках. Он зашипел сквозь зубы от этого прикосновения. Он не знал, что его соски могут быть такими чувствительными. Или, может быть, дело было в том, кто их касался.       Она расстегнула его рубашку медленно, методично, как делала всё, и та полетела вслед за её блузкой. Затем его брюки. Её юбка. Бельё. Одежда снималась слой за слоем, как шелуха, и с каждым снятым слоем он чувствовал себя всё более голым. Не телом, а чем-то более глубоким. Как будто вместе с одеждой с него сходила броня. Как будто он впервые в жизни был по-настоящему обнажён перед другим человеком.       Когда между ними не осталось ничего, кроме ночного воздуха, он на мгновение замер, давая себе рассмотреть её. Она лежала на пледе, обнажённая, спокойная, как мраморная статуя, и лунный свет рисовал на её теле причудливые узоры света и тени. Грудь с тёмными сосками, затвердевшими от прохлады. Талия, плавно переходящая в изгиб бёдер. Тёмный треугольник внизу живота. Слегка разведённые бёдра, между которыми поблёскивало влажное и манящее. Она была прекрасна. Она была реальна. Она была его.       Он опустился на неё, прижимаясь всем телом, и ощущение контакта кожа к коже выбило воздух из лёгких. Она была горячей внутри и прохладной снаружи, и этот контраст кружил голову. Он поцеловал её снова, на этот раз глубже, требовательнее, раздвигая языком её губы и проникая внутрь. Она ответила с той же сдержанной, точной страстью. Её язык встретил его, обвил, отступил, приглашая следовать за собой. Её рука скользнула вниз по его спине, оставляя дорожку мурашек, и легла на ягодицу, чуть сжимая. Он качнул бёдрами, притираясь к ней, и почувствовал, как влага с её бёдер переносится на его кожу, горячая, тягучая, сводящая с ума.       «Не спеши», прошептала она ему в губы. «У нас вся ночь».       Он заставил себя замедлиться. Он целовал её шею, плечи, грудь. Брал губами сосок, сначала один, потом другой, обводил языком, слегка прикусывал, слушая, как меняется её дыхание. Её пальцы зарылись в его волосы, не тянули, не направляли, просто держали. Он спускался ниже, целовал живот, тазовые косточки, внутреннюю сторону бедра. Кожа здесь была тоньше, нежнее, и он чувствовал, как она вздрагивает от каждого прикосновения. Когда он добрался до центра, до самого горячего и влажного, и коснулся его языком, она наконец издала звук, тихий, горловой стон, который прозвучал громче любого крика.       Он ласкал её ртом, явно неумело, потому что никогда раньше не делал подобного, но жадно, потому что хотел доставить ей удовольствие. Он хотел, чтобы она стонала. Хотел, чтобы она потеряла контроль, тот самый контроль, который сохраняла всегда и во всём. Хотел увидеть её другой, не доктором Хейз, не учёным, а женщиной. Её бёдра начали двигаться в такт его движениям, дыхание стало частым и рваным, пальцы сильнее сжали его волосы. Её спина выгнулась над пледом, и он почувствовал, как по её телу пробежала дрожь, сначала мелкая, потом крупная, судорожная. Она кончила с тихим, прерывистым вскриком, зарывшись лицом в сгиб его плеча, и он почувствовал, как её ногти впиваются в его спину. Не больно, но ощутимо, оставляя полумесяцы следов на коже.       Он дал ей несколько секунд, чтобы отдышаться, а потом поднялся выше, устраиваясь между её разведённых бёдер. Его член, твёрдый и пульсирующий, скользнул по её влажным складкам, раз, другой, собирая смазку. Она обхватила его ногами за талию, притягивая ближе, и её пятки упёрлись ему в поясницу. Он вошёл медленно, не так, как привык: грубо, резко, на грани боли. Он двигался осторожно, давая ей время привыкнуть, и чувствовал, как её внутренние мышцы обхватывают его, туго, горячо, влажно. Ощущение было острее всего, что он испытывал раньше. Не физически, физически он спал с десятками женщин, а как-то иначе, глубже. Как будто он не просто брал, а отдавал. Как будто он не просто был внутри её тела, а был внутри её жизни.       Он начал двигаться медленно, размеренно, слушая её дыхание. Её бёдра поднимались навстречу его толчкам, задавая ритм, который он послушно принимал. Она не стонала громко, она вообще не была громкой, но её дыхание сбивалось, а губы приоткрывались в беззвучном «о» каждый раз, когда он входил до конца. Её руки лежали на его плечах, пальцы то сжимались, то разжимались. Её глаза, тёмные, блестящие, смотрели в его глаза, не отрываясь. Он чувствовал, как внутри него нарастает напряжение, сладкое, мучительное, неотвратимое. Мышцы живота сводило, дыхание становилось рваным, темп ускорялся помимо его воли. Он попытался сбавить скорость, продлить момент, но она качнула бёдрами навстречу особенно глубоко, и его самоконтроль рассыпался вдребезги. Он кончил с глухим стоном, уткнувшись лицом в её шею, чувствуя, как пульсация разливается по всему телу горячими волнами. Её руки обнимали его за плечи, гладили по спине, успокаивали.       После, лёжа на спине и глядя в звёзды, он чувствовал, как её голова покоится у него на плече. Её дыхание было ровным, спокойным. Её ладонь лежала на его груди, тёплая, лёгкая, почти невесомая. Охрана всё ещё стояла по периметру, и он знал, что они всё видели. Камеры всё записали. Но ему было всё равно. Ему было хорошо. Впервые в жизни ему было по-настоящему, безоглядно хорошо.       Он лежал на пледе, чувствуя её голову у себя на плече, её дыхание на своей коже, и думал: «Вот так, оказывается, бывает. Вот что чувствуют обычные люди. Вот ради чего они живут».       И впервые за многие годы он чувствовал себя не монстром.       А потом инстинкт пересилил.       Это произошло без участия разума. Тело сработало само. Как дышит, как бьётся сердце. Он оттолкнулся от земли и попытался взлететь. Просто вверх. Просто к звёздам, которые так долго были ему недоступны.       Оторвавшись на полметра, он рухнул обратно, больно ударившись спиной о землю. Позвоночник отозвался тупой болью, с ним такого не случалось с детства. — Это была попытка побега? — голос доктора Хейз прозвучал резко, как удар хлыста. Она уже стояла, запахивая халат, и её лицо было каменным. — Нет! — он вскочил на ноги, выставив руки перед собой. — Нет, клянусь! Я просто хотел подышать! Это инстинкт! Я не пытался сбежать! Я бы не бросил тебя! Ты единственная, кто у меня есть!       Он говорил быстро, захлёбываясь словами, пытаясь объяснить то, что и сам не до конца понимал. Но её лицо не менялось. Она смотрела на него, и это был взгляд не той женщины, которая только что лежала в его объятиях, а доктора Хейз из самого первого дня. Отстранённой. Профессиональной. Бесстрастной.       Охрана уже бежала к ним. Его схватили, поволокли обратно к шлюзу. Он не сопротивлялся — какой смысл? Она видела то, что видела. Его слово против её интерпретации. И он знал, чьё слово весит больше.       Последнее, что он увидел, прежде чем двери шлюза закрылись:её фигуру на фоне звёздного неба, белую, неподвижную, как статуя. Она смотрела ему вслед. И что-то записывала в планшет.