Глава 5. Ужин в семь

      Следующие месяцы тянулись однообразно и тошнотворно.       Ему снова закрыли выходы наружу. Никаких пикников, никаких звёзд, никакого свежего воздуха. Только белая палата, стекло и гул вентиляции. Доктор Хейз не исчезла, как он боялся в первые дни, но стала заметно холоднее. Она приходила по расписанию, задавала вопросы, делала пометки в планшете. Однако теперь в её взгляде появилось что-то новое. Не разочарование, не злость, а скорее настороженное ожидание. Она наблюдала за ним пристальнее, чем раньше, словно ждала, когда он допустит ошибку. Или, наоборот, когда докажет, что ошибки не будет.       Первое время он злился. Крушил всё, до чего мог дотянуться, переворачивал койку, бил кулаками в стены, пытался расшатать стеклянную перегородку. Охрана врывалась, фиксировала его, но это не помогало. Злость требовала выхода. Злость на неё, за то, что не верит. На себя, за то, что попытался взлететь. На весь этот чёртов мир, который снова загнал его в клетку.       Потом злость утихла, сменившись холодным, расчётливым анализом. Он лежал на койке, глядя в потолок, и пересматривал все месяцы, проведённые здесь. Разговор за разговором, день за днём. Он увидел систему. Она была его тюремщицей. Она контролировала его еду, его свет, его передвижения, его доступ к информации. Она наказывала его изоляцией и награждала своим присутствием. Она дрессировала его, как собаку. И та ночь под звёздами, и секс на пледе, и её стоны, и её ласковые руки, всё это было частью дрессировки. Поощрением за хорошее поведение.       Что ж, он мог притвориться дрессированным.       Он начал говорить. Он стоял у стекла часами, обращаясь к камере, зная, что она слушает. Он знал, что она всегда слушает. — Я не пытался сбежать, — повторял он, и его голос звучал устало, почти смиренно. — Это был рефлекс. Ты же умная женщина, доктор Хейз, ты должна понимать разницу между намерением и инстинктом. Я увидел небо, и тело среагировало само. Как дыхание. Как сердцебиение. Я не хочу тебя предавать.       Тишина была ему ответом. Но он не сдавался. Он менял тактику, подбирал слова, пробовал разные интонации. Сначала давил на логику, потом на эмоции. Вспоминал всё, что рассказывал ей о своём детстве, о своих слабостях, и использовал это как инструмент. Он говорил о лаборатории, о Фогельбауме, о Маделин. Он говорил о своём одиночестве, о страхе быть брошенным, о том, как сильно он нуждается в ком-то, кто не предаст. Он давил на её профессиональное тщеславие, на их близость, на всё, что могло вызвать отклик. — Ты единственный человек, который отнёсся ко мне как к человеку, — говорил он, прислонившись лбом к стеклу. — Единственный, кто не врал и не боялся. Ты думаешь, я бы променял это на побег? Куда мне бежать? К кому? Там, снаружи, у меня никого нет. Там меня либо убьют, либо запрут снова. А здесь ты. Здесь мой дом.       Он делал паузы в нужных местах. Его голос дрожал ровно настолько, чтобы казаться искренним, но не настолько, чтобы выглядеть жалким. Он вспоминал их ночь под звёздами, её стоны, её пальцы в его волосах, и использовал эти воспоминания как оружие. — Та ночь, — говорил он тихо, почти интимно. — Ты ведь тоже её чувствуешь, правда? Это было не просто поощрение за хорошее поведение. Я знаю, что не просто. Я чувствовал твой пульс. Я чувствовал, как ты кончала. Ты не играла. Ты была настоящей. И я был настоящим. Впервые в жизни.       Он говорил и говорил, и с каждым днём в его голосе появлялось всё больше уверенности. Он знал, что она смотрит. Он чувствовал её взгляд, даже когда динамики молчали. Она была там, за стеклом, со своим планшетом и своими графиками, и она слушала. Она всегда слушала. И рано или поздно она должна была ответить.       Прошёл месяц. Может быть, больше. Он перестал стоять у стекла. Перестал говорить часами. Теперь он просто сидел на койке, скрестив ноги, и смотрел в одну точку, всем своим видом излучая спокойное, умиротворённое смирение. Он больше не оправдывался. Он больше не просил. Он просто ждал. И однажды, когда динамик наконец ожил, он был готов. — Ты права. Я бы тоже себе не верил.       Он произнёс это раньше, чем она успела что-то сказать. Его голос был ровным, спокойным, лишённым прежнего надрыва. Он смотрел прямо в камеру, и его голубые глаза излучали тихую, смиренную искренность. — После всего, что я сделал, после всех, кого я убил, я не заслуживаю доверия. Я понимаю это. Я должен доказывать его каждый день. И я готов.       Он выдержал паузу. Длинную, тягучую паузу, во время которой в камере не раздавалось ни звука, кроме гула вентиляции. Его лицо оставалось неподвижным. Ни тени фальши. Ни намёка на манипуляцию. Идеальная игра. Он знал, что камера смотрит. Знал, что она анализирует каждую секунду записи. И он дал ей именно то, что она хотела увидеть. Сломленного человека, который принял свою вину. Приручённого зверя, который признал хозяина.       Динамик щёлкнул. Её голос, спокойный и ровный, как всегда, произнёс: — Сегодня вечером. Ужин. В семь.       Хоумлендер медленно выдохнул и позволил себе улыбнуться. Маленькая, едва заметная улыбка, которую камера не считала. Она клюнула. Она поверила. Или, по крайней мере, захотела поверить. Теперь оставалось только не испортить всё снова. На этот раз он не будет действовать импульсивно. На этот раз он всё просчитает. Он дождётся идеального момента. И тогда он покажет ей, кто на самом деле был хозяином, а кто дрессированной собакой.