Часть 3. Дочь «сибирского пидораса»

Школа встретила своих учеников промозглым осенним утром. Серое небо давило на город, обещая дождь. Катя Златоустова шла по коридору, еще ниже обычного вжимая голову в плечи. Внутри боролись страх и странное, давно забытое чувство — благодарность. И еще что-то. Любопытство. Желание подойти. Она нашла Сибирцеву на том же месте, что и вчера — на подоконнике у окна в конце коридора. Катя сидела, скрестив ноги в этих своих несуразных массивных ботинках, и читала какое-то произведение, которое проходят в 10 или 11 классе. На перемене, пока все галдели, она существовала в собственном вакууме. От неё сладко и тревожно пахло вишней. Златоустова сглотнула. Ноги сами понесли её вперед. — Привет... Кать, — тихо поздоровалась она, остановившись в метре от подоконника. Сибирцева подняла глаза. Голубые, холодные, как лед на реке зимой. Оценивающие. Она не ответила, только едва заметно изогнула бровь. — Я... я хотела сказать спасибо еще раз. За вчера, — Златоустова мяла пальцами край толстовки. — Я испугалась. Очень. Но ты так круто его... — Забей, — коротко бросила Сибирцева, возвращаясь к книге. Её голос прозвучал ровно, без эмоций. Она вела себя так, будто ничего особенного не произошло. Но Златоустова не ушла. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, словно бездомный щенок, который нашел теплую дверь. — Можно я с тобой посижу? Ну... на перемене, — выпалила она, и её янтарные глаза стали совсем больными от надежды. Катя отложила книгу. Посмотрела на нее долгим, изучающим взглядом. Она не была глупой. Она прекрасно знала, кто такой Дмитрий Златоустов. Знала про терки, про бизнес, про старую кровную неприязнь, которая тянулась еще с тех времен, когда детей и в планах не было. Её отец, Роберт, называл Дмитрия «конченым гопником в спортивке», но никогда не запрещал своим детям с ними общаться. Это было ниже его достоинства. А вот Дмитрий, по слухам, своим за любую связь с Сибирцевыми голову оторвет. И все же. Эта мелкая, дрожащая Златоустова стояла перед ней не как враг. Она стояла как жертва. — Твой батя тебе яйца открутит, если узнает, что ты общаешься с дочкой «сибирского пидораса», — спокойно, почти лениво произнесла Сибирцева, процитировав известное выражение отца своей тёзки. — Я знаю, — выдохнула она, и в её глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то похожее на сталь. — Но мне все равно. Мне надоело бояться. Ты не такая, как про вас говорят. В этот момент по коридору разнесся характерный шум. Гогот, громкие голоса, звук хлопающей по спине ладони. Шел Сережа со своей свитой. Он был одет в широкие спортивные штаны, кроссовки и толстовку, под которой нелепо выглядывала футболка. Черные волосы взъерошены, на губах — вечная наглая ухмылка. Он о чем-то громко спорил с парнями, но вдруг резко замолчал на полуслове. Его взгляд наткнулся на двух Кать у подоконника. Сестра, его тихая бледная тень, стояла рядом с Ней. С этой рыжеволосой сучкой, фарфоровой психопаткой, которая вчера едва не сделала его приятеля инвалидом. Сердце Сережи пропустило удар, потом другой, а потом забилось с утроенной силой. Черт. Черт, черт, черт. Она сидела на подоконнике все в той же короткой юбке и кофте «Адидас» с тремя полосками. Серебряный крест тускло блестел в вырезе. Худые ноги в этих дурацких ботинках болтались в воздухе. Она даже не смотрела на него — лишь повернула голову к его сестре и что-то тихо говорила. Уголок её пухлых губ был чуть приподнят. Не улыбка, но и не гримаса. Снисходительное спокойствие. И тут случилось то, чего Сережа боялся больше всего. В крови вскипело. Низ живота налился знакомой, горячей тяжестью. Опять. Блядь. Прямо посреди школьного коридора. — Серег, ты идешь? — позвал его кто-то из друзей. — Идите без меня, я догоню, — бросил он резче, чем хотел, и быстро зашел за угол, сделав вид, что завязывает шнурок. Ему срочно нужно было остыть. Дыхание сбилось. Он ненавидел её. Хотел уничтожить. И одновременно хотел подойти, вдохнуть этот вишневый дым, схватить за плечи и... Он с силой ударил кулаком по шкафчику. — Сережа! — окликнула его сестра. Он замер. Катя вышла из-за угла. Одна. Она подошла ближе и посмотрела на него странным, понимающим взглядом. Таким взглядом, от которого Сереже стало не по себе. — У тебя... эм... заметно, — едва слышно пробормотала она, кивая куда-то в район его паха, и её щеки залились румянцем. Сережа выругался сквозь зубы, стянул с плеч толстовку и завязал ее рукавами вокруг пояса, прикрывая улики своего позора. — Заметно, блядь? Кому заметно? Ей? — прошипел он, хватая сестру за локоть. Он был в панике. Он, Сережа Златоустов, бабник, гроза района, стоит тут как школьник со стояком из-за какой-то сибирской сучки. — И ей тоже, — тихо ответила Катя, опуская глаза. — Она попросила меня передать тебе кое-что. — Что? — Сережа напрягся. — Слово в слово: «Скажи своему придурку брату, чтобы не дрочил на меня взглядом в коридоре». Сережа открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Внутри все смешалось: ярость, унижение, и это чертово, дикое возбуждение. Она заметила. И ей плевать. И это делает только хуже. Только горячее. А в это время Катя Сибирцева, которую многие называли и знали как сибирскую куклу, спокойно слезла с подоконника. Она поправила юбку, закинула сумку на плечо и пошла в класс. Проходя мимо того самого угла, где прятался Сережа, она даже не замедлила шаг. Лишь бросила короткий, ничего не выражающий взгляд на его обернутую толстовкой талию и, едва шевельнув губами в подобии презрительной усмешки, скрылась за дверью кабинета физики. От нее остался только запах. Сережа уловил его — сладкую вишню, горький миндаль и ментол. Он прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза. — Я в аду, — шепнул он. — Я в самом настоящем, блядском аду. После уроков дождь все-таки собрался с силами и залил Екатеринбург ледяной водой. Две фигуры стояли под козырьком школьного крыльца: одна — в неизменной кофте «Адидас» и с сигаретой в зубах, вторая — в бесформенной толстовке, нервно теребящая лямку рюкзака. — Ты на машине? — спросила Сибирцева, даже не глядя на свою тёзку. — Я... нас с Сережей обычно забирают. Но он куда-то уехал после третьего урока, — пролепетала Златоустова. После инцидента в коридоре Сережа действительно исчез, бормоча что-то про «срочные дела» и старательно избегая смотреть на сестру. — Понятно. Поехали к нам, — тон Сибирцевой не предполагал возражений. Златоустова замерла. К Сибирцевым? В логово врага? Она представила, что с ней сделает отец, если узнает. Представила, как он кричит про «сибирских пидорасов». А потом она представила свой пустой дом, свою комнату с игрушками и долгий вечер в одиночестве. — Поехали, — выдохнула она. Черный, как смоль, «Мерседес» с личным водителем ждал у ворот. Сибирцева села внутрь, даже не удостоив водителя взглядом. Её тёзка забралась следом, чувствуя себя самозванкой. В салоне пахло кожей и все той же вишней. — Домой, Владимир, — коротко бросила Катя. Дорога заняла минут двадцать. Все это время они молчали. Сибирцева смотрела в окно, Златоустова украдкой разглядывала ее профиль. Идеальный вздернутый нос, бледная кожа, этот жутковато-кукольный изгиб ресниц. Она была красива той красотой, от которой мурашки по спине. Когда они вошли в квартиру, Златоустова застыла на пороге. Она ожидала чего угодно: мрачного подземелья, охранников с автоматами, портретов сурового Роберта Андреевича на стенах. Но квартира оказалась светлой, просторной, с высоченными потолками и панорамными окнами от пола до потолка. Дождь барабанил по стеклу, за которым, насколько хватало глаз, простирался город. Мост через Исеть сверкал мокрыми огнями, река казалась темной лентой стали, а на горизонте синели Уральские горы, окутанные туманом. — Офигеть, — выдохнула Златоустова, теряя дар речи. — Разувайся, — бросила Сибирцева, скидывая свои массивные ботинки. И тут в коридор выплыло солнце. Иначе описать это существо было невозможно. Огромный, пушистый, с шерстью цвета заката, кот размером с небольшую собаку неторопливо шел по мраморному полу. Его зеленые, совсем человеческие глаза внимательно изучили гостью в два счета, а роскошный хвост, похожий на плюмаж, дернулся из стороны в сторону. — Это Енисей, — представила Катя своего пушистого зверя. — Наш кот. Фамильная гордость. Златоустова присела на корточки, мгновенно забыв про все свои страхи. Она была из тех людей, что искренне, по-детски любили животных. — Кис-кис-кис, — позвала она тихо, протягивая ладонь. Енисей остановился. Его зеленые глаза оценивающе прищурились. Он был потомственным котом с характером, и просто так к кому попало не подходил. Но в этой тихой черноволосой девочке с белыми прядями и янтарными глазами он не почувствовал угрозы. Только тоску и тихую печаль. Он шагнул вперед, обнюхал ее пальцы и вдруг громко, утробно замурчал. А потом сделал то, чего никто не ожидал. Он встал на задние лапы, передними уперся в ее плечо и начал тереться головой о щеку гостьи, словно хотел стереть с нее всю боль, накопившуюся за последние годы. — О боже, — Катя засмеялась. Это был первый настоящий смех, который слышали эти стены за долгое время. — Какой ты... какой ты огромный! И мягкий! И пахнешь яблоками! — Он увалень, — Сибирцева присела рядом, и в её голубых глазах мелькнуло что-то похожее на тепло. — Но людей чует. Плохого человека он бы к тебе не подошел. В этот момент щелкнул замок входной двери. В прихожую вошел Роберт Андреевич Сибирцев собственной персоной. Мокрый от дождя, в черном пальто, с айфоном у уха и сосредоточенным лицом. Он быстро закончил разговор, скинул пальто и только потом заметил гостей. Повисла пауза. Роберт перевел взгляд с дочери на сидящую на корточках черноволосую девочку, которую так старательно вылизывал их кот. Его зеленые глаза, точь-в-точь как у Енисея, сузились. Он мгновенно понял, чье это дитя. Янтарные глаза, черные волосы... Златоустовых всегда можно было узнать по этим признакам. — Звездочка, — произнес он ровным, ничего не выражающим тоном, — я вижу, у нас гости. — Это Катя, — спокойно ответила дочь, поднимаясь с пола. — Моя... одноклассница. Златоустова вскочила, как ошпаренная. Сердце упало куда-то в пятки. Она смотрела на высокого рыжеволосого мужчину и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Вот он, враг номер один её отца. Человек, чье имя в их доме произносили только с ненавистью. Человек, которого её отец называл не иначе как «сибирский пидорас». Но Роберт не закричал. Не вышвырнул ее за дверь. Он лишь коротко усмехнулся, качая головой. — Златоустова, значит, — он шагнул ближе. — Да ты не трясись, девочка. Если кот тебя принял, значит, ты не враг. — Здравствуйте, Роберт Андреевич, — пролепетала Катя, боясь поднять глаза. — Здорова, — кивнул он и вдруг добавил с легкой, почти неуловимой усмешкой. — Передай своему бате, что его дочь в гостях у «сибирского пидораса» и ее вылизывает кот размером с тигра. Пусть подавится. Сибирцева фыркнула, а ее тёзка нервно хихикнула, все еще не веря, что ее не вышвырнули с позором. Енисей же, как ни в чем не бывало, подошел к хозяину дома, потерся о его ноги и требовательно мяукнул. — Жрать хочет, — констатировал Роберт и пошел на кухню. — Идем, — Сибирцева кивнула новой подруге в сторону своей комнаты. — Покажу, где обитаю. И да, не обращай внимания на звуки из-за стены. Это мой брат со своей девушкой. Они громкие. Проходя мимо комнаты Никиты, они действительно услышали женский смех Вероники и тихий голос самого Никиты, а потом приглушенные стоны. Златоустова покраснела до корней своих черных волос, а её тёзка лишь закатила глаза и дернула дверь в свою комнату. Внутри царил полумрак. Гирлянда над кроватью бросала розоватые блики на постеры музыкальных групп, на мольберт с неоконченным портретом, на старую гитару. Катя стояла в гостях посреди этого странного, уютного хаоса и чувствовала себя в безопасности. Впервые за долгое, очень долгое время. Сибирцнва плюхнулась на кровать, сгребла в охапку плюшевого зайца и кивнула на кресло. — Садись. Рассказывай, чего вчера эти придурки к тебе прицепились. И не говори, что просто так. Я видела твои глаза. Ты боялась не просто буллинга. Ты боялась чего-то хуже. Златоустова села. Енисей, кот, бесцеремонно запрыгнул к ней на колени и свернулся клубком, свесив пушистый хвост. Она благодарно погладила его, собираясь с мыслями. За окном шумел дождь, и где-то внизу, под девятнадцатым этажом, остались страхи, одиночество и старая вражда их отцов. В комнате повисла тишина, нарушаемая только шумом дождя за окном и мерным урчанием кота. Катя сидела в кресле, запустив пальцы в рыжую шерсть Енисея, и собиралась с духом. Сибирцева ждала, не торопя. Она сидела на кровати, скрестив ноги, и вертела в руках незажженную сигарету. Её голубые глаза смотрели внимательно, без осуждения. — В той школе, где я училась раньше, — начала Катя тихо, — тоже были... проблемы. Я думала, здесь будет иначе. Сережа обещал присматривать. Но ему не до меня. — Сережа — козел, — спокойно констатировала Сибирцева. Златоустова подняла глаза и неожиданно для себя хихикнула. Сибирская даже не улыбнулась, только уголок губ дернулся. — Ты заметила? — спросила Златоустова у подруги. — Что у твоего брата на меня встает при каждой встрече? Ага. Я не слепая. — Он сегодня из-за этого с уроков сбежал, — выпалила Катя и тут же прикусила язык. Но было поздно. Сибирцева на секунду замерла, а потом издала короткий, хрипловатый смешок. Это был редкий звук — она вообще смеялась, наверное, раз в год. — Серьезно? Убежал? — она покачала головой. — А говорили, Златоустовы — стальные мужики. Один вид сибирской девочки — и все, сталь потекла. В этот момент в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в комнату заглянул Роберт Андреевич. Он уже переоделся в домашнее — простая черная футболка обтягивала подтянутый торс. В руках он держал две кружки. — Какао, — объявил он, ставя кружки на стол. — Со сливками. Звездочка, ты опять не ела в школе? — Ела, — соврала Катя. — Врешь, — Роберт потрепал ее по макушке, и в этом жесте было столько нежности, что Златоустова почувствовала укол в сердце. Её собственный отец никогда так не делал. Он вообще редко к ней прикасался. — Я позвоню Владимиру, он закажет суши. Златоустова, ты какое предпочитаешь? — Я... Катя, — пролепетала она. — Можно просто Катя. И мне все равно, спасибо. Роберт кивнул и перевел взгляд на дочь. Его зеленые глаза на секунду стали серьезными. — Никита с Вероникой ушли в кино. Вернутся поздно. Я буду в кабинете — приедут люди через час. Если что, я здесь. Когда он вышел, Златоустова выдохнула и покачала головой. — У вас все так... спокойно, — сказала она. — Я думала, у вас тут как в фильмах про мафию. А у тебя отец такой... заботливый. Мой тоже меня любит, наверное. Но он не умеет показывать. Он вообще не умеет быть нежным. Только орет, матерится и решает проблемы через связи. — Мой тоже орет и матерится, — Сибирцева отхлебнула какао. — И связи у него тоже не маленькие. Но да, он другой. После того, что со мной случилось, он стал... параноиком. В комнате снова повисла тишина. Златоустова чувствовала, что сейчас прозвучит что-то важное. Что-то, что объяснит эту странную, холодную девочку с глазами цвета льда. — Ты сказала «после того, что случилось», — тихо произнесла Катя. — Ты не обязана рассказывать. Но если захочешь — я послушаю. Сибирцева долго смотрела в окно. Дождь стучал по стеклу, стекал каплями, искажая огни ночного города. Кот Енисей перебрался с колен на кровать и улегся рядом с хозяйкой, словно чувствуя, что ей нужна поддержка. — Ты слышала что-нибудь про меня в школе? — спросила она наконец. — Какие-нибудь слухи? — Нет, — честно ответила Катя. — Только что ты умная, странная и что тебя лучше не трогать. И что твой отец страшный человек. — Мой отец — единственный, кто меня не предал, — отрезала Сибирцева. — Когда мне было одиннадцать, меня изнасиловали трое одноклассников. Прямо после школы, за гаражами. Я полгода не выходила из дома. Спала только с отцом. Боялась каждого звука. Златоустова замерла. Дыхание перехватило. Она смотрела на свою новую знакомую и не могла поверить. Эта сильная, невозмутимая, жесткая девочка — и такое. — Отец их нашел. Всех троих. Они думали, что им ничего не будет — малолетки, условка. Но мой отец не полиция. Он сделал так, что они оказались в СИЗО. По-настоящему. До сих пор сидят, — Сибирцева говорила ровно, будто читала лекцию по истории. — А в четырнадцать это повторилось. Учитель истории. Кабинет после уроков. Сказал, что поможет с олимпиадой. — Господи, — прошептала Златоустова. По ее щекам текли слезы, она даже не заметила, когда начала плакать. — Не плачь, — Сибирцева посмотрела на нее почти с удивлением. — Это было полгода назад, через недели две после моего дня рождения. Учитель сейчас в «Черном дельфине». Двадцать пять лет. Отец лично проследил. Так что да, мой папа — страшный человек. Но только для тех, кто делает больно его детям. Она замолчала и закурила, пуская дым в приоткрытую форточку. Кот недовольно дернул хвостом, но не ушел. — Поэтому я и врезала тому придурку, — продолжила она. — Я видела его глаза. Видела, как он смотрел на тебя. Это был тот же взгляд, что у тех троих когда-то. Я не могла пройти мимо. Златоустова встала с кресла. Она подошла к кровати и, сама не зная зачем, села рядом с Сибирцевой. Просто села. Просто была рядом. Они молчали, две девочки из враждующих семей, и в этом молчании было больше понимания, чем в тысячах слов. — Можно я буду иногда к тебе приезжать? — спросила Катя. — Сюда. — Можно, — ответила ей её тёзка. — Только предупреждай заранее. У меня бывают дни, когда я никого не хочу видеть. — Договорились. А в это время в кабинете Роберта Андреевича сидели трое мужчин в строгих костюмах. Обсуждали какие-то контракты, цифры, поставки. Но мысли хозяина кабинета то и дело возвращались к двум девочкам, что сейчас сидели в комнате за стеной. Дочь Златоустова. Надо же. Маленькая, тихая, совсем не похожая на своего шумного папашу. И тянется к его Кате, как цветок к солнцу. Роберт знал, что Дмитрий будет в ярости, если узнает. Но ему было плевать. Его дочь слишком долго была одна. Слишком долго носила в себе боль, которую не могла никому доверить. Если эта тихая черноволосая девочка сможет стать для нее другом — он будет только рад. А с этим гопником он как-нибудь разберется. Он достал телефон и быстро набрал сообщение: «Владимир, закажи суши на четверых. И еще... купи два десерта. Те, что в стеклянных банках, тирамису. У нас гостья, надо, чтобы все было по-человечески». Справа за стеной послышался тихий смех. Кажется, его Звездочка смеялась. Второй раз за вечер. Это было хорошим знаком. Через два часа, когда гостья уже собиралась домой (Владимир должен был отвезти ее на том же черном «Мерседесе»), девочки стояли в прихожей. Кот Енисей терся о ноги Златоустовой, будто не хотел отпускать. — Спасибо, — сказала Катя. — За все. За то, что защитила. За то, что пригласила. За то, что рассказала. — Забудь, — Сибирцева сунула руки в карманы кофты. — И вот что. В понедельник в школе эти мрази, скорее всего, снова полезут. Скажи мне, если что. Я решу. — Ты всегда все решаешь кулаками? — робко улыбнулась Златоустова. — Не всегда, — Сибирцева пожала плечами. — Иногда достаточно просто посмотреть. У меня это хорошо получается. Она проводила гостью взглядом до лифта. Когда двери закрылись, Катя прислонилась спиной к стене кабины и закрыла глаза. Внутри было странное чувство — тепло, смешанное с грустью. Она нашла друга. Настоящего. И плевать, что их отцы при встрече готовы друг друга убить. Лифт спускался с девятнадцатого этажа, унося ее обратно в мир, где ей придется врать отцу о том, где она была. Но оно того стоило. Ради этого вечера, ради рыжего кота, ради тихого «можно» и чашки какао со сливками — оно того стоило. «Мерседес» мягко затормозил у подъезда старого элитного дома. Двор был тихим, мокрым после дождя, фонари отражались в лужах желтыми разводами. Катя вышла из машины, пробормотала «спасибо» водителю Владимиру и на негнущихся ногах направилась к дверям. В голове крутилась одна мысль: что говорить отцу? Она поднялась на восьмой этаж, чувствуя, как с каждым шагом сердце колотится все сильнее. Ключ провернулся в замке. В прихожей горел свет. Пахло чем-то жареным — видимо, домработница оставила ужин. — Катька, ты где шлялась? — донеслось из гостиной. Дмитрий Алексеевич сидел на диване в своем неизменном спортивном костюме. На журнальном столике перед ним стояла чашка чая, блюдце с семечками и раскрытый ноутбук с какими-то графиками. Рядом валялась пачка сигарет. Он смотрел на дочь своими янтарными, по-звериному цепкими глазами, и в этом взгляде читалась смесь раздражения и тревоги. — Я... гуляла, — Катя стянула кроссовки, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Гуляла? — Дмитрий хмыкнул. — В такой ливень? Ты похожа на мокрую курицу. Только тут Катя осознала, что волосы у нее действительно влажные — пока добежала от машины до подъезда, попала под дождь. Это было даже кстати. Правдоподобнее. — Я в парке была, — соврала она, вешая толстовку на крючок. — Дышала воздухом. Потом дождь начался, я зашла в кафе. — В кафе? С кем? — Одна. Дмитрий прищурился. Он всегда чуял ложь — бизнес научил. Но сейчас перед ним стояла не его хитрожопая деловая партнерша, а собственная дочь. Тихая, пугливая Катя, которая, по его мнению, и врать-то толком не умела. Поэтому он скорее поверил, чем нет. — Ладно, — он махнул рукой. — Жрать будешь? Там котлеты на плите. — Спасибо, пап. Я не голодная. Катя попыталась быстрее уйти от диалога. Она боялась, что отец что-то заподозрит. Унюхает запах чужого дома. Вишневый дым. Кошачью шерсть. Что-то такое, чего в их квартире отродясь не водилось. — Ну, как хочешь, — Дмитрий затушил сигарету и снова уткнулся в ноутбук. — Серега где-то шляется, ты где-то шляешься. Совсем дети от рук отбились. Катя проскользнула в свою комнату и плотно закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и медленно сползла вниз, выдыхая. Получилось. Он не узнал. Её комната встретила привычным хаосом мягких игрушек. Плюшевые медведи, зайцы, единороги смотрели на нее стеклянными глазами. Раньше они были её единственными друзьями. Сейчас они казались чужими, ненастоящими. Ей хотелось обратно. В ту комнату на девятнадцатом этаже, с гирляндой, мольбертом и рыжим котом. Она переоделась в пижаму, легла в кровать и уставилась в потолок. Перед глазами все еще стояла эта сибирская кукла — ее холодные голубые глаза, ее спокойный голос, когда она рассказывала о самом страшном. «Меня изнасиловали трое одноклассников». Катя зажмурилась. Она не могла представить, как можно пережить такое и остаться настолько сильной. Настолько... непробиваемой. В дверь постучали. — Открыто, — отозвалась Катя. Вошел Сережа. Выглядел он паршиво. Обычно наглая ухмылка исчезла, волосы взъерошены, под глазами тени. Видимо, весь день где-то пропадал, пытаясь выкинуть из головы вишневый запах и голубые глаза. — Ты где была? — спросил он, плюхаясь на край ее кровати и сгребая в сторону плюшевого зайца. — Гуляла, — повторила Катя заученную ложь. — Ага, рассказывай, — Сережа посмотрел на нее странным взглядом. — От тебя пахнет. Чем-то сладким. Вишней. Катя внутренне похолодела. Черт. Черт, черт, черт. Она совсем забыла. Сибирцева курила в комнате, и весь ее дом, вся ее одежда, весь рыжий кот — все пропиталось этим запахом. Вишневый дым, парфюм Lost Cherry, что-то еще... — Не знаю, о чем ты, — она отвернулась к стене. — Наверное, в кафе духи у кого-то были. — В кафе, — повторил Сережа. Он не поверил. Она чувствовала это спиной. Но он не стал допрашивать. Может, потому что он сам не без греха. Может, потому что его мысли были заняты совсем другим. — Кать, — вдруг сказал он тихо. — А она... Сибирцева. Она что-нибудь про меня говорила? Катя повернулась. Посмотрела на брата. Он сидел, ссутулившись, и выглядел не как наглый бабник и гроза района, а как растерянный шестнадцатилетний пацан, который впервые в жизни по-настоящему втрескался. — Говорила, — честно ответила Катя. — Что? — он подался вперед. — Что ты придурок, — она не смогла сдержать легкую улыбку. Сережа моргнул. А потом на его лице медленно, неуверенно расцвела та самая наглая ухмылка. Но сейчас в ней было что-то новое. Какая-то почти детская радость. — Она сказала, что я придурок? — переспросил он. — Значит, все-таки что-то говорила. Значит, я могу ей быть небезразличен. — Сереж, она еще сказала, чтобы ты не дрочил на нее взглядом в коридоре. Это не то чтобы комплимент. — Да плевать! — он вскочил с кровати. — Она заметила! Она обо мне говорила! — Ты безнадежен, — вздохнула Катя. — Возможно, — Сережа вдруг стал серьезным. — Но ты это... если будешь с ней общаться, я не против. Только отцу ни слова. Он нас обоих убьет. — Знаю, — тихо ответила Катя. Сережа кивнул и вышел из комнаты. Через минуту из-за стены донеслась музыка — что-то громкое, басистое. Он, кажется, снова ожил. А Катя лежала в темноте и думала. Они оба теперь вляпались. Но почему-то именно это делало их связь с Сибирцевыми такой... настоящей. Она взяла телефон и набрала сообщение: «Я дома. Все норм. Отец ничего не узнал :)» Через минуту пришел ответ: «Ок. До понедельника. И да, скажи своему придурку-брату, что если он еще раз будет пялиться, я ему не только между ног врежу. Споки» Катя хихикнула, прижимая телефон к груди. Сереже она это, пожалуй, не передаст. Пусть помучается. Пусть у него «встает». Так ему и надо. Она еще долго не могла уснуть. В голове крутились картинки прошедшего вечера: панорамные окна, огни города, рыжий кот, две кружки какао и тихий голос, рассказывающий о самом страшном. И еще одна мысль, от которой становилось тепло: теперь у нее есть друг. Настоящий