Глава 2. Дома

Вечерний Екатеринбург раскинулся под ногами, как россыпь драгоценных камней. С девятнадцатого этажа элитной новостройки открывался вид, от которого захватывало дух: огни моста через Исеть, темная лента реки. В квартире Сибирцевых было почти стерильно чисто. Минимализм, светлый мрамор полов, высокие потолки, панорамные окна и дорогая, но какая-то бездушная мебель. Этот стиль выбирал отец, и в нем чувствовался характер Роберта Андреевича: холодный, расчетливый ум и сибирский размах. Впрочем, комната Кати выбивалась из этого порядка, как вишневое пятно на белой скатерти. Над кроватью горела теплая гирлянда, бросая розоватые блики на постеры инди-поп групп. В углу стоял мольберт с незаконченным портретом — она рисовала брата, но тот опять сбежал к своей Веронике. Рядом, прислоненная к стене, скучала гитара. На кровати, среди постельного белья, сиротливо ждал хозяйку старый плюшевый заяц с потертым ухом — подарок отца на трехлетие, единственная вещь из детства, которую она не выбросила. Огромный, пушистый, как маленькое солнце, кот Енисей лениво потянулся на кровати. Его зеленые, совсем как у хозяина дома, глаза следили за Катей. Она сидела на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу. Скрипнула дверь. Вошел отец. Он заполнил собой пространство сразу. Высокий, худощавый, но с той жилистой, звериной силой, что чувствовалась в каждом движении. Густые огненно-рыжие волосы, зеленые глаза, в которых навсегда поселился какой-то мрачный огонь. Он был одет по-домашнему — в простые черные брюки и водолазку, но даже в этом выглядел так, будто сейчас пойдет на переговоры с опасными людьми. — Звездочка, что делаешь? — его голос, низкий и чуть хрипловатый, прозвучал в тени комнаты. Он подошел к ней, и тяжелая рука легла на плечо. Роберт смотрел на дочь, и в его груди, там, где должна быть холодная сталь расчетливого бизнесмена, все сжималось от страха и нежности. Его маленькая звездочка. Его фарфоровая куколка. Он помнил её трехлетней, помнил, как она схватила плюшевого зайца и засмеялась. Помнил, как жена, забрав чемоданы, даже не обернулась на детей. Никита плакал ночами, пятилетний мальчик не понимал, почему мама ушла. А Катя... Кате было пофиг. Она лишь крепче прижимала зайца и смотрела на мир своими огромными голубыми глазами. Уже тогда в ней было это странное спокойствие. Но истинный страх пришел позже. Когда дочери было одиннадцать, мир Роберта рухнул. Трое ублюдков, трое одноклассников, отняли у его маленькой девочки детство. Полгода она не выходила из дома. Полгода не разговаривала. Полгода спала только в его постели, свернувшись калачиком, вздрагивая от любого звука. Роберт ни на секунду не забыл этого. Он выследил каждого. Засадил их в СИЗО, используя все свои связи, все свои деньги, всю свою ярость. А второй раз... Учитель истории. Роберт вспомнил его лицо, его очки в тонкой оправе, и внутри все закипело с новой силой. Двадцать пять лет. «Черный дельфин» — тюрьма для смертников и пожизненно осужденных. Он лично проследил, чтобы эта тварь оказалась там. Лично. Он ничего не говорил Кате об этом. Никогда. Но теперь, видя, как она дерется в школе, как носит этот свой тяжелый крест, как спокойна и отстранена — он знал причину. Жизнь выжгла в ней страх, а он научил ее бить. — Смотрю на ночной город, — наконец ответила Катя. В этот момент из-за стены послышался приглушенный стон, потом женский смех Вероники. Катя фыркнула и закатила глаза. — Боже, Никита, серьезно? — пробормотала она. Роберт лишь коротко усмехнулся, в его глазах мелькнула искра гордости за тихого сына, который, оказывается, не так уж и тих. Он еще раз сжал плечо дочери и вышел из комнаты, плотно прикрыв дверь. Енисей, рыжий кот, немедленно перебрался на колени к Кате, замурчал, утыкаясь влажным носом в её ладонь. Она машинально гладила его, глядя на огни города. *** В отличие от стерильной высоты Сибирцевых, квартира Златоустовых была на восьмом этаже старого элитного дома и дышала совсем иной атмосферой. Здесь было уютно и немного душно. Пахло дорогим деревом, кожей и чем-то едва уловимым, напоминающим семечки. Дмитрий Алексеевич как раз сидел на кухне в своем любимом спортивном костюме и, матерясь себе под нос, читал новости с телефона. Перед ним стояла чашка крепкого чая и блюдце с теми самыми семечками. Он был высок и подтянут, черные, как смоль, волосы, янтарные, по-звериному цепкие глаза. Сейчас, в домашней обстановке, он выглядел расслабленным, но стоило ему поднять взгляд — и становилось ясно: этот человек привык, чтобы его боялись. — Серёга, блядь! — проорал он в коридор. — Ты опять мои семки спиздил? Из комнаты сына донесся взрыв хохота, какая-то возня и женский визг. — Пап, отвали! — донеслось в ответ, и голос Серёжи, точная молодая копия отцовского, звучал нагло и весело. Дмитрий только покачал головой. Сын пошел в него — такой же шумный, наглый бабник, создающий вокруг себя постоянный хаос. Он гордился им, хотя вида не подавал. Сережа был его броней, его продолжением. А вот Катя... Дмитрий перевел взгляд на дверь в комнату дочери. Она была тихой. Слишком тихой. Не такой, какой он хотел её видеть. Он мечтал передать ей свой стальной характер, свою несгибаемую волю, но Катя росла пугливой, мягкой, замкнутой. Когда они развелись с женой — Кате было восемь, Сереже десять — он думал, что она справится. Что это закалит ее. А она стала только тише. Мать уехала в другой город, и все заботы легли на него. Он смотрел, как она скользнула в свою комнату, забитую мягкими игрушками. Её комната была похожа на детскую — повсюду плюшевые медведи, кролики, какие-то единороги. Ему это казалось инфантильным, но он не запрещал. Он вообще не знал, как с ней говорить. Он перевел ее в эту новую школу, думая, что под защитой Сережи она расцветет, станет увереннее. Но, кажется, Сереже было не до нее — у того вечно крутились какие-то девицы, вечеринки, спортзал. Катя закрыла дверь в свою комнату и привалилась к ней спиной, обхватив себя руками. Её трясло. Только не от страха перед одноклассниками. От адреналина. От этого странного, пьянящего чувства, когда эта невероятная девушка с рыжими волосами просто встала перед ней и одним ударом решила все проблемы. Она достала телефон. Прочитала последнее сообщение от матери — короткое, дежурное «как дела?». Даже не ответила. Ей не нужна была мать, которая бросила их. Ей нужен был отец, но он смотрел на нее с этой вечной тревогой во взгляде, словно ждал, что она сломается. Дмитрий постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. Он сел на краешек её кровати, сгребая в сторону очередного плюшевого зайца. — Ну че, Кать, как в школе? Серега, засранец, тебя не обижает? — Нет, пап. Все нормально, — прошептала она, не поднимая глаз. Она не могла рассказать ему, что случилось. Не могла сказать, что её спасла дочь Сибирцева. Всего одно упоминание этой фамилии вызывало у отца приступ ярости. — Ты это... если кто тронет — сразу мне, поняла? — он неуклюже потрепал ее по плечу своей тяжелой рукой. — Я этих уродов в асфальт закатаю. Ты у меня одна, дочь. Она кивнула. Одна. Да, она чувствовала это. Одна в своей комнате с игрушками, одна в школе, одна в этом городе. Кроме Сережи, которому плевать, у нее никого не было. До сегодняшнего дня. Дмитрий ушел к себе в кабинет — святая святых, куда детям заходить не разрешалось. Там решались совсем другие, взрослые вопросы. Он не заметил, как изменился взгляд его дочери. А через стенку Сережа лежал на кровати, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Девушка, что была у него в гостях, уже ушла, обиженная его внезапной холодностью. Он не мог думать ни о ком другом. Перед его глазами стояла она — Сибирцева. Её бледная кожа, её наглая, абсолютно невозмутимая рожа и этот жесткий удар. А потом этот запах. Вишня. — Блядь, — выдохнул он в пустоту. — У меня встает на дочь врага моего бати. Ну и пиздец. Докатились. Он резко сел на кровати и сжал кулаки. Его отец бы не понял. Никто бы не понял. Но впервые за свои шестнадцать лет шумный, наглый Сережа Златоустов чувствовал, как земля уходит из-под ног не от удара, а от одного взгляда этих ледяных голубых глаз.