Часть 4. Шрамы

Субботнее утро накрыло Екатеринбург свинцовыми тучами. Дождь то затихал, то снова барабанил по панорамным окнам, за которыми раскинулся мокрый, серый город. С девятнадцатого этажа он казался макетом — игрушечные машины, игрушечные люди, игрушечные проблемы. Роберт Андреевич уехал рано утром. Какие-то срочные дела в Москве, самолет в шесть утра. Перед отъездом он заглянул в комнату дочери. Катя спала, свернувшись калачиком, прижимая к груди старого плюшевого зайца. Рыжий кот Енисей лежал у нее в ногах и лениво приоткрыл один глаз, глядя на хозяина. — Присмотри за ней, — шепнул Роберт коту, и тот, кажется, понял, потому что тихо мяукнул в ответ. Когда хлопнула входная дверь, Катя уже не спала. Она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. На душе было тоскливо и пусто — то самое чувство, которое накатывало волнами с одиннадцати лет. Иногда оно отступало на недели, на месяцы. Иногда — возвращалось без предупреждения, как сейчас. Она села на кровати и закурила, пуская дым в приоткрытую форточку. Рукава пижамы задрались, обнажая предплечья — бледную, почти фарфоровую кожу, исполосованную тонкими белыми шрамами. Некоторым было уже несколько лет. Некоторые — свежее. Отец думал, что она прекратила. После второго раза, после учителя истории, после «Черного дельфина» он надеялся, что кошмар закончился. Что его Звездочка исцелилась. Она не стала его разубеждать. Зачем? Ему и так хватало боли. Он и так смотрел на нее с этой вечной, разъедающей душу виной. Но порезы никуда не делись. Они просто переехали туда, где их никто не увидит. Около полудня пришла Вероника. Катя услышала, как щелкнул замок — у Никиты были свои ключи, и он сам открыл дверь. Из прихожей донесся тихий, мелодичный голос его девушки: — А Катя дома? — Дома, в комнате сидит, — ответил Никита. — Ты не обижайся, если она не выйдет. У нее бывают дни, когда она никого не хочет видеть. — Я понимаю, — тихо сказала Вероника. Катя усмехнулась про себя. Понимает она. Что ты понимаешь, светловолосая, сероглазая девочка из благополучной семьи? Ты, с твоими милыми платьицами, с твоим тихим смехом, с твоей идеальной жизнью? Ты даже представить не можешь, что творится у меня в голове. Да и хорошо, не хотелось бы, чтобы кто-то пережил подобный опыт. Она затушила сигарету и подошла к мольберту. Попыталась рисовать — не шло. Взяла гитару — пальцы не слушались. Внутри нарастало знакомое, липкое чувство. Будто тысячи муравьев ползут под кожей. Будто грязь, которую не смыть. Будто те руки снова тянутся к ней из прошлого. Прошло всего полгода. Полгода с тех пор, как учитель истории закрыл дверь кабинета на ключ. Полгода с тех пор, как она смотрела в его очки в тонкой оправе и не могла пошевелиться — парализовало, как тогда, в одиннадцать, за гаражами. Полгода с тех пор, как отец снова смотрел на нее с этой страшной, убийственной смесью ярости и вины. Она думала, что станет сильнее. Что второй раз будет легче. Ошиблась. Енисей почувствовал неладное. Он спрыгнул с подоконника и подошел к хозяйке, тыкаясь влажным носом в ее ладонь. Катя машинально погладила его, но легче не стало. За стеной послышался смех Вероники, потом — тихий голос Никиты. Кот выбежал из комнаты и побежал на звук. Они о чем-то разговаривали, шуршали страницами — кажется, вместе готовились к какому-то экзамену. Нормальные люди. Нормальная жизнь. У них не было шрамов под одеждой. У них не было воспоминаний, от которых тошнит в три часа ночи. Катя подошла к комоду. Выдвинула нижний ящик — тот, где под стопкой старых тетрадей лежало то, о чем не знал никто. Маленькое лезвие, аккуратно завернутое в салфетку. Она смотрела на него долго, очень долго. В голове билась одна мысль: «Не надо. Ты обещала отцу. Ты обещала себе». Но руки уже не слушались. Она заперла дверь. Села на пол, прислонившись спиной к кровати. Закатала штанину пижамы. Бедра были такими же бледными, как и все остальное тело — тонкая, почти прозрачная кожа, сквозь которую просвечивали голубые вены. Старые шрамы белели тонкими нитями — некоторые ровные, другие зубчатые, как молнии. Лезвие холодно блеснуло в свете гирлянды. Первый надрез — и по телу прошла знакомая, очищающая боль. Как выдох после долгой задержки дыхания. Второй — и муравьи под кожей затихли. Третий — и лицо учителя истории, которое все еще преследовало ее в кошмарах, начало расплываться, терять четкость. Кровь выступила алыми бусинами, потекла тонкой дорожкой по бледной коже. Катя смотрела на нее отстраненно, почти спокойно. Это был её ритуал. Её способ вернуть контроль над собственным телом. Её способ доказать себе, что боль можно контролировать. Что она сама решает, когда и как ей будет больно. Не они. Не те трое за гаражами. Не учитель в пустом кабинете. Только она. Кот Енисей, почувствовав неладное, начал скрестить в дверь и жалобно мяукать. Он чувствовал запах крови. Он всегда чувствовал. А из-за стены снова донесся смех Вероники — легкий, беззаботный, как колокольчик. И от этого контраста Кате стало еще хуже. Они там, в своем уютном мире, где нет места насилию и шрамам. А она здесь, на полу, с лезвием в руке и кровью на бедре, пытается заглушить то, что не заглушается ни сигаретами, ни алкоголем, ни кулачными драками. Через минут десять в дверь постучали. — Кать? — голос Никиты. Тихий, осторожный. — Ты как? Вероника чай сделала. Будешь? — Нет, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я занята. Рисую. Пауза. Никита знал. Не в деталях, но знал. Он был на два года старше и помнил все. Помнил, как она не выходила из комнаты полгода. Помнил, как отец едва не разнес полгорода. Помнил её крики по ночам. — Ладно, — сказал он тихо. — Если что, мы тут. Шаги удалились. Катя выдохнула и посмотрела на свою работу. Три свежих пореза на левом бедре. Кровь уже начинала сворачиваться. Она достала из ящика аптечку — отец не знал, что она хранит ее здесь, среди кистей и красок. Обработала раны, заклеила пластырем, опустила штанину. Потом подошла к зеркалу. Из отражения на нее смотрела кукла. Огромные голубые глаза, бледная кожа, рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам. Красивая. Фарфоровая. И абсолютно пустая внутри. Никто не видел шрамов. Никто не видел крови. Для всех она была отбитой сибирской девчонкой с идеальными оценками и ударом в пах. Они не знали, что под кофтой «Адидас» и короткой юбкой прячется израненное тело. Они не знали, что по ночам она все еще плачет. Они не знали, что запах мужского одеколона до сих пор вызывает у нее панику. Она закурила новую сигарету и села на подоконник, глядя на город. Где-то там, в старом элитном районе, жила другая Катя — тихая, пугливая девочка, которая нашла в ней защитницу. Знала бы она правду. Знала бы, что её защитница — развалина. Что её героиня режет себя по ночам, потому что иначе не может справиться с тем, что у нее внутри. Телефон завибрировал. Пришло сообщение от её тёзки: «Привет! Как проходят выходные? У меня скучно. Сережа опять куда-то ушел, папа смотрит футбол и матерится. Я тут подумала... может, в понедельник вместе пообедаем? В школьной столовой? Если ты, конечно, не против :)» Катя долго смотрела на экран. Что-то теплое шевельнулось в груди. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило, чтобы отложить лезвие обратно в ящик. «Давай», — написала она. «Только учти: я ем молча и не люблю, когда мне мешают». Ответ пришел через секунду: «Я тоже! То есть, я не против помолчать. Я вообще болтаю, только когда нервничаю. Если что, просто скажи «заткнись», и я заткнусь :)» Катя хмыкнула. Странная эта Златоустова. Вроде навязчивая, но не раздражает. Может, потому что не лезет в душу. Просто хочет быть рядом. Просто пишет сообщения. Просто хочет обедать вместе. Она затушила сигарету, спрыгнула с подоконника и открыла дверь. Кот Енисей немедленно ворвался в комнату и принялся обнюхивать ее ноги, словно проверяя, не натворила ли она опять глупостей. — Все нормально, зверь, — тихо сказала Катя. — Уже все. Она вышла на кухню. Вероника и Никита сидели за столом, пили чай и о чем-то тихо разговаривали. При виде Кати оба замолчали. — Я за чаем, — сказала она ровно. — Не обращайте внимания. — Кать, — Вероника вдруг поднялась и подошла к ней. — Я тут печенье принесла. Сама пекла. Будешь? Она смотрела своими серыми глазами — открыто, без жалости, без страха. Просто предлагала печенье. Просто пыталась быть доброй. И Катя вдруг поняла, что не может ей отказать. — Давай, — сказала она и даже попыталась изобразить что-то похожее на улыбку. Получилось криво, но Вероника просияла так, будто ей подарили бриллиант. Они сидели на кухне втроем, ели домашнее печенье и смотрели, как дождь стучит по панорамным окнам. Никита рассказывал что-то смешное про их физика, Вероника смеялась, а Катя просто слушала. Молча, как и обещала. Но внутри становилось чуть легче. Как будто этот тихий смех, это дурацкое печенье, это теплое присутствие других людей немного заполняли ту пустоту, которую она пыталась заглушить лезвием. Завтра будет новый день. Завтра, может быть, снова накатит. Но сегодня она хотя бы не одна. Сегодня у нее есть кот, печенье и странная девочка с таким же именем, как у неё, которая почему-то хочет с ней дружить. И, наверное, ради этого стоило жить дальше.