Часть 5. Сломана

Утро понедельника. Серое, холодное, пропитанное мелкой моросью. Но в старом элитном районе, на восьмом этаже, в квартире Златоустовых царило неожиданное оживление. Катя стояла перед зеркалом уже двадцать минут. Она перемерила три толстовки, две рубашки и даже достала платье, которое мать подарила на прошлый Новый год и которое с тех пор пылилось в шкафу. В итоге остановилась на непривычном, но смелом для себя варианте: свободные черные брюки с высокой талией, белая блузка с вышивкой на воротнике и легкий, почти невесомый кардиган цвета карамели. Белые пряди в черных волосах она собрала в аккуратный низкий хвост, перевязала бархатной лентой. Даже губы чуть тронула блеском. — Ничего себе, Катюх, — присвистнул Сережа, возникая в дверях ванной. — Ты на свидание собралась, что ли? — Отстань, — буркнула она, краснея. Но осмотрела брата и не смогла сдержать удивления. Сережа Златоустов, который всю жизнь носил спортивные костюмы, толстовки и кроссовки, стоял перед ней в черных джинсах, белой футболке и кожаной куртке. Волосы уложены гелем, на запястье — массивные часы, на шее — тонкая серебряная цепочка. Выглядел он не как шумный гопник из района, а как модель какого-то глянцевого журнала. Разве что наглая ухмылка выдавала его с потрохами. — А ты куда так вырядился? — Катя прищурилась. — Да так, — он небрежно пожал плечами. — Просто настроение хорошее. Погнали, опоздаем. Катя и Сережа спустились вниз, сели в машину и водитель повез Златоустовых в школу. Все это сопровождалось молчанием, потому что слова и не требовались. И так было понятно, в честь чего, а вернее, для кого, брат и сестра все утро прихорашивались. У школьных ворот, как всегда в это время, кипела жизнь. Старшеклассники курили за углом, кто-то спешил на нулевой урок, кто-то громко обсуждал выходные. Машина Сибирцевых прибыла ровно в 8:25. Из нее вышли трое. Первым — Никита. Высокий, худой, с аккуратно зачесанными рыжими волосами и зелеными глазами за стеклами очков. Тихий ботаник, копия отца внешне, но не характером. Он держал за руку Веронику — светловолосую, сероглазую, одетую во что-то пастельное и воздушное. Они о чем-то тихо переговаривались и улыбались друг другу. А следом за ними из машины вышла она. Катя Сибирцева. Кукла с душой гопника. Школьный двор словно замер на секунду. На ней была черная косуха — явно мужская, с тяжелыми металлическими молниями, она висела на узких плечах мешковато, спускаясь почти до середины бедра. Под косухой — тонкий, полупрозрачный топ. Только на груди ткань была плотной, черной, непроницаемой. А дальше — прозрачная, едва уловимая вуаль, сквозь которую просвечивала неестественно тонкая талия. Казалось, обхватить ее можно двумя ладонями. Широкие черные джинсы, порванные на коленях. В дырках были видны худые ноги — и синяки на них. Не страшные, не черные, а какие-то красно-фиолетовые, словно от легчайшего прикосновения. Слишком тонкая кожа. Слишком хрупкие кости. На шее — неизменный массивный серебряный крест. В руке — потертая кожаная сумка-шопер, с которой контрастировал маленький пушистый брелок-зайчик. Говорили, что какой-то бизнес-партнер Роберта Андреевича привез его из Японии или Кореи специально для нее. Странный, почти детский аксессуар, совершенно не вязавшийся с ее образом. От нее пахло вишней, сигаретами и чем-то едва уловимым — спиртом, антисептиком. Свежие порезы на бедрах саднили под джинсами, но никто их не видел, значит, все заебись. Златоустова, стоявшая у входа, забыла, как дышать. Её собственные попытки принарядиться показались ей вдруг жалкими и нелепыми. Она — со своей блузкой, ленточкой и кардиганчиком — выглядела как примерная ученица воскресной школы. А её тёзка была... другой. Опасной. Притягательной. Настоящей. Рядом стоял Сережа. Он забыл, куда шел, забыл, что у него первым уроком алгебра, забыл вообще все. Его янтарные глаза впились в эту тонкую талию, в эти синяки на коленях, в этот тяжелый крест на бледной груди. Она была похожа на падшего ангела. На куклу, которую зачем-то нарядили как демона. На грех, который хочется совершить, даже зная, что будешь гореть в аду. Она прошла мимо, даже не взглянув на него. Только все тот же запах — вишневый дым, горький миндаль, ментол от сигарет. Запах, который Сережа уже ненавидел и обожал одновременно. — Челюсть подбери, — шепнула Златоустова брату. Хотя у самой глаза были размером с блюдца. — Я... она... — Сережа сглотнул. — Она специально? — Не думаю, — промолвила Катя, не пытаясь скрыть, что тоже пялится. — Ей не нужно специально что-то делать, чтобы привлечь внимание людей. Она и так ходячий магнит. Первым уроком у девятых классов была биология. Сибирцева вошла в кабинет последней, за минуту до звонка. Прошла к своей парте у окна, бросила сумку на пол, села. Движения были ленивыми, плавными, но в них чувствовалась какая-то затаенная сила. Её тёзка сидела через ряд и украдкой разглядывала ее. Заметки в тетради не писались. В голове крутились обрывки мыслей: «Почему она такая худая? Почему синяки? Она говорила, что почти не ест... это из-за того, что случилось?» Сибирцева, словно почувствовав взгляд, повернула голову. Их глаза встретились. Голубой лед и янтарное тепло. Она едва заметно кивнула — сухое, сдержанное приветствие. Златоустова робко улыбнулась в ответ. На перемене они встретились у подоконника — той самой точке, которая, кажется, становилась их местом. — Ты сегодня красивая, — тихо сказала Златоустова. — Ну, то есть... ты всегда красивая. Но сегодня особенно. Эта куртка... она отца? — Ага, — Сибирцева закурила, хотя на территории школы это было запрещено. Но ей было плевать. Ей всегда было плевать. — Старая косуха. Он в ней еще в молодости ходил на стрелки. Говорит, она пуленепробиваемая. — Ты завтракала сегодня? — вдруг спросила Златоустова. Пауза. Сибирцева выпустила струйку дыма и посмотрела на нее с легким прищуром. — Не твое дело. — Твое тело — твое дело, — тихо, но твердо сказала Катя. — Но ты такая худая, что мне страшно. И эти синяки... Кать, я же вижу. Рыжеволосая ничего не ответила. Затушила сигарету о подоконник, сунула окурок в карман косухи и пошла в класс. Но у двери на секунду задержалась. — Я не голодна. И не была голодна уже давно, — сказала она, не оборачиваясь. — Не читай мне нотации, Катя. У меня уже есть Никита для этого. И отец. Третьего я не выдержу. И ушла. На большой перемене Сережа предпринял попытку номер два. Он выследил Сибирцеву у библиотеки — она сидела на полу, прислонившись спиной к стене, и читала какой-то толстый учебник по физике для одиннадцатого класса. Или для первого курса университета. В девятом классе. На перемене. Потому что могла. — Привет, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. Тишина. — Я Сергей. Мы с твоим братом в параллели учимся. — Я знаю, кто ты, — она даже не подняла глаз от книги. — А я знаю, кто ты, — он присел рядом, сокращая дистанцию. — Катя Сибирцева. Дочь Роберта Андреевича. Гроза школы. Сибирская кукла. Вот теперь она подняла глаза. Голубые, холодные, как лёд зимой на замёрзшем озере. — Сибирская кукла? — повторила она медленно. — Это ты сам придумал? — Ну... нет. Тебя так половина школы называет, — он усмехнулся, хотя внутри все дрожало. — Тебе идет. Она захлопнула книгу. Поднялась. Сумка-шопер с дурацким пушистым зайчиком качнулась на плече. — Слушай сюда, — произнесла она ровным, ледяным тоном. — Я знаю, что у тебя на меня встает. Это заметно. Очень заметно. Но у меня нет времени на игры. Нет времени на бабников. И уж точно нет времени на сына Златоустова. — Почему? — он тоже встал. Теперь они стояли друг напротив друга. — Потому что твой отец ненавидит моего, — спокойно ответила она. — Потому что ты сам, наверное, ненавидишь мою семью. Потому что ты бабник, в конце концов. Ты меня даже не знаешь, но у тебя на меня встает. Это не нормально. Я и так сломана. Но тебя вряд ли это волнует, ты просто хочешь затащить меня в постель. Она развернулась и пошла прочь, оставляя за собой вишневый шлейф. — А если я хочу большего, чем просто трахаться? — крикнул он ей вслед. Она даже не обернулась. В столовой Златоустова уже ждала ее за столиком в углу. Перед ней стоял поднос с двумя порциями картофельного пюре, двумя котлетами и двумя компотами. — Я взяла на тебя тоже, — сказала она, когда Катя села напротив. — Ты можешь не есть. Но пусть будет. На всякий случай. Сибирцева посмотрела на поднос. На котлету. На пюре. Потом на подругу — на ее старательно уложенные волосы, на блузку с вышивкой, на ленточку. И что-то в ее взгляде дрогнуло. — Ты упертая, — сказала она. — Ага, — кивнула Катя. — Это семейное. — Я заметила, — Сибирцева фыркнула, но взяла вилку, поковыряла пюре и отправила в рот крошечный кусочек. — Господи, — выдохнула Златоустова, не скрывая радости. — Ты ешь! — Не обольщайся. Просто пюре выглядит не таким отвратительным, как обычно. Они сидели вдвоем посреди шумной столовой. Никита и Вероника расположились через два столика и о чем-то мило ворковали. Сережа со своей свитой сидел в другом конце зала, но его взгляд то и дело возвращался к угловому столику, где две Кати ели пюре с котлетами. — Твой брат опять пялится, — заметила Сибирцева, отпивая компот. — Он не просто пялится. Он сегодня два часа перед зеркалом крутился. Вырядился, как на свидание. Кожаную куртку надел, представляешь? Он ее только на дни рождения достает. — Кожаную куртку? — Катя хмыкнула. — Мило. Но до моего бати в молодости ему как до Луны. Они замолчали. Но это было хорошее молчание. Теплое. Почти уютное, насколько это вообще было возможно между дочерьми враждующих кланов. — Хочешь ко мне сегодня? — спросила Сибирцева, когда уроки закончились, и они стояли у школьных ворот. — А можно? — глаза Златоустовой загорелись. — Если хочешь. Отец будет поздно. Никита опять запрется с Вероникой. А я... — она запнулась. — Я не хочу сегодня быть одна. Это было самое честное, что она сказала за весь день. Катя кивнула. Черный «Мерседес» снова вез их через Екатеринбург. На этот раз Златоустова сидела на заднем сидении увереннее — не вжималась в дверь, не теребила лямку рюкзака. Она смотрела в окно, на проплывающие мимо огни, и чувствовала странное, почти забытое чувство. Предвкушение. Её тёзка сидела рядом, закинув ногу на ногу. В салоне пахло ее неизменной вишней и кожей отцовской косухи. Она молчала, уткнувшись в телефон, но это молчание было не враждебным. Скорее, комфортным. Как будто они уже сто лет ездили вместе после школы. Владимир, водитель, привычно подкатил к элитной новостройке. Девочки вышли, и стеклянные двери подъезда разъехались перед ними, пропуская в мир мрамора, панорамных окон и тихой роскоши. Кот Енисей, как всегда, встретил их в прихожей. Увидев гостью, он издал приветственное «мяу» и немедленно начал тереться о ее ноги. — Он тебя запомнил, — заметила Сибирцева, скидывая ботинки. — Я его тоже, — Златоустова присела, чтобы почесать рыжего гиганта за ухом. — Он такой теплый. И мурчит, как трактор. — Это он еще на тебя не ложился. Подожди, он ночью придет и ляжет на лицо. Задохнешься. В квартире было тихо. Никита с Вероникой еще не вернулись — видимо, задержались где-то после школы. Роберт Андреевич, как и предупреждала Катя, должен был быть поздно. Огромная квартира с панорамными окнами принадлежала только им двоим. — Есть хочешь? — спросила Сибирцева подругу, направляясь на кухню. — А ты? — Златоустова прищурилась. — Я спросила первая. — А я спросила вторая. Катя обернулась и посмотрела на нее долгим, оценивающим взглядом. В ее голубых глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. А потом она вдруг хмыкнула — коротко, почти беззвучно. — Ладно. Давай закажем пиццу. — Ты будешь есть пиццу? — Златоустова не скрывала радости. — Кусок. Может, два. Не дави на меня. — Не давлю. Просто спрашиваю. Они заказали пиццу. Пока ждали доставку, Катя провела гостью в свою комнату. Гирлянда над кроватью уже горела, бросая розоватые блики на постеры. Кот немедленно запрыгнул на кровать и свернулся калачиком. — У тебя тут так уютно, — Златоустова села в кресло. — Не как в остальной квартире. — Отец любит минимализм. Говорит, чистое пространство — чистые мысли. А у меня чистые мысли заводятся, только когда вокруг бардак. — Можно вопрос? — Катя замялась. — Твой брелок на сумке. Этот зайчик. Он такой... не в твоем стиле. Сибирцева бросила взгляд на сумку-шопер, с которой свисал пушистый белый зайчик с милой мордочкой и розовым носиком в виде сердечка. — Партнер отца привез. Из Японии, кажется. Или из Кореи. Не помню. Я сначала хотела выкинуть. А потом подумала — пусть будет. Что-то должно быть не как у всех. Что-то... мягкое. Она замолчала, глядя в окно. Златоустова не стала развивать тему. Привезли пиццу. Они устроились прямо на полу в комнате, расстелив покрывало. Катя действительно съела два куска — медленно, почти через силу, но съела. Её тёзка старалась не показывать, как она рада, чтобы не спугнуть. После пиццы они просто сидели и разговаривали. Вернее, говорила в основном Златоустова — о школе, об учителях, о том, как в детстве боялась грозы. Сибирцева слушала, кивала, иногда вставляла короткие, едкие комментарии. Но в какой-то момент она вдруг сказала: — У тебя голос приятный. Не раздражает. Многие раздражают через пять минут. — Это... комплимент? — Катя улыбнулась. — Это факт, — отрезала Сибирцева, но уголок ее губ дернулся в подобии улыбки. Потом она взяла гитару, и Златоустова замерла. Катя играла редко, только когда была в настроении. Сейчас она сидела на подоконнике, перебирала струны и тихо, почти себе под нос, напевала что-то на английском. Мелодия была грустной, тягучей, как осенний дождь за окном. — Это что? — шепотом спросила Златоустова. — Сама придумала — ответила Сибирцева. Катя не ответила. Она просто сидела и слушала, и ей казалось, что в этой музыке — вся ее новая подруга. Грустная, надломленная, но все еще звучащая. В девять вечера за Катей приехал Владимир. На прощание подруга сказала: — Завтра увидимся. И это было не «увидимся в школе», а именно «увидимся». Как будто они уже договорились о чем-то большем. Как будто это теперь — их рутина. — Увидимся. В машине она прислонилась лбом к холодному стеклу и улыбалась. Внутри было тепло. Впервые за долгое время у нее появилась настоящая подруга. Дома у Златоустовых было на удивление тихо. Сережа возник на пороге ее комнаты через полчаса после того, как она вернулась. Он был все еще в той самой кожаной куртке, которую надел утром, но выглядел уже не таким уверенным, как в школе. Наоборот — каким-то дерганым, взвинченным. — Ты опять была у Сибирцевых, — сказал он. Не спросил. Утверждал. — Была, — Катя села на кровати, прижимая к груди плюшевого медведя. Врать брату она не хотела. Но и выдавать чужие секреты не собиралась. — Она тебе что-нибудь рассказывала? — Сережа прошел в комнату и сел на край стола, скрестив руки на груди. — Про себя. — Мы просто разговаривали. Обо всем понемногу. — Кать, — он посмотрел на нее своими янтарными глазами, и в них было что-то новое. — Она сказала мне сегодня кое-что. Что она сломана. Ну не только это, конечно, но что это значит? Она тебе не рассказывала? Катя замерла. Она знала, о чем речь. Знала с того самого вечера, когда Сибирцева рассказала ей про тех троих. Про учителя. Про Черный дельфин. Но это было рассказано ей — тихо, в полумраке, под урчание кота. Это было не для чужих ушей. — И что? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что — и что? Я хочу понять. Что значит сломана? Что с ней могло случиться? — Сереж, — Катя вздохнула. — Это не мое. Я не могу тебе рассказать. — Почему? — Потому что это слишком личное. Если она захочет — расскажет сама. Но я не имею права. Это как... как прочитать чужой дневник. Понимаешь? Сережа долго молчал. Потом кивнул — медленно, тяжело. — Понимаю, — сказал он хрипло. — Я не знаю, что со мной. Я не могу выкинуть её из головы. — Ты ей даже не нравишься, — мягко напомнила Катя. — Ты это понимаешь? — Понимаю, — он криво усмехнулся. — Но это ничего не меняет. Я не могу перестать о ней думать. Это какая-то херня, Кать. И она не хочет со мной связываться. Он спрыгнул со стола и подошел к двери. У порога обернулся. — Если ты можешь ей помочь — помогай. Несмотря на папу. Несмотря ни на что. Она... она странная, конечно. Но хорошая. Мне кажется. — Я знаю, — тихо ответила Катя. — Я уже помогаю. Сережа кивнул и вышел, плотно закрыв за собой дверь. В его комнате скоро заиграла музыка — на этот раз не агрессивный рэп, а что-то медленное, почти тоскливое. Катя легла на кровать и уставилась в потолок. Она думала о том, как странно переплелись их судьбы. Она, тихоня, нашла подругу в лице отбитой сибирской куклы. Ее брат, наглый бабник, походу запал на ту же самую куклу. А сама эта кукла медленно, очень медленно позволяла себе доверять. Это и было началом чего-то большого.