Глава 7. Просто тело

Понедельник, 8:40 утра. Сибирцева вошла в вестибюль, и по коридору пробежал знакомый, почти осязаемый холодок. Она была одета просто — черные джинсы, тяжелые ботинки, та самая кофта «Адидас» с тремя полосками. Но даже в этом, даже без косухи, без боевого раскраса, она притягивала взгляды как магнит. Парни провожали ее глазами. Это была особая порода взглядов — голодная, почти животная. Девочка-кукла с медно-рыжими волосами и ледяными глазами действовала на них странно: хотелось одновременно защитить ее и уничтожить. Подмять под себя этот фарфор, разбить его, посмотреть, что внутри. Они смотрели, как она идет по коридору. Тонкая талия, острые ключицы, бледная кожа, на которой, казалось, останутся синяки от одного прикосновения. И штаны становились тесными. У многих. У слишком многих. Старшеклассник из 11-го класса, качок с золотой цепью поверх водолазки, подошел к ней на перемене. Прислонился к шкафчику, перегородив путь. — Привет, куколка. Слышал, ты в покер рубишься. Может, сыграем? На раздевание? Она даже не замедлила шаг. Прошла мимо, даже не взглянув в его сторону, словно он был пустым местом. Парень покраснел, сжал кулаки, но что-то — инстинкт самосохранения, наверное, — не дало ему схватить ее за руку. — Сучка, — бросил он ей в спину. Никакой реакции. На следующей перемене — другой. Этот был помладше, из десятого, но с репутацией мажора. Сын какого-то чиновника. Он сел рядом с ней в столовой, хотя она сидела одна. — Привет, Кать. Скучаешь? Она оторвала взгляд от книги — учебника по физике за одиннадцатый класс. — У тебя есть три секунды, чтобы исчезнуть. — Да ладно тебе, — он улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой. — Я просто хочу познакомиться поближе. Мы же соседи по столу. — Раз. — Ты всегда такая агрессивная? Расслабься. — Два. — Слушай, я просто... — Три. Она захлопнула книгу, встала и пересела за другой стол. Парень остался сидеть с открытым ртом, не веря, что его — его! — только что так жестоко отшили. На третьей перемене их было уже двое. Два друга из класса её брата Никиты. Они подкараулили ее у библиотеки. — Сибирцева, — начал первый, высокий брюнет с наглыми глазами. — Тут такое дело. Мы с пацанами поспорили. Кто первый тебя трахнет. Она подняла на него глаза. Голубые, огромные, прозрачные. Ни страха, ни отвращения, ни даже раздражения — только бесконечная, вселенская скука. — И сколько вы поставили? — Пятьдесят тысяч, — хмыкнул второй. — Мало. Моя девственность стоит дороже. — Так ты девственница? — брюнет оживился. — Серьезно? С такой-то внешностью? — Я — собственность своего отца, — произнесла она ровным, ледяным тоном. — Хотите меня трахнуть — идите к нему. Обсудите условия. Может, он вас и не убьет. Хотя вряд ли. Парни переглянулись. Улыбки сползли с их лиц. Они знали, кто такой Роберт Сибирцев. Знали, что он сделал с теми, кто обидел его дочь. — Ты психованная, — пробормотал брюнет. — Я знаю, — она обошла их и направилась в класс. На большой перемене Златоустова нашла ее на том самом подоконнике, который уже стал их местом. Сибирцева курила, выпуская дым в приоткрытое окно, и смотрела на школьный двор. Ее лицо было неподвижным, как маска. — Я все видела, — сказала Катя, садясь рядом. — Этих двоих. Они клеились к тебе? — Это не клеились, — Сибирцева стряхнула пепел. — Это пытались залезть ко мне в трусы. Разница очевидна. — И что ты им сказала? — Правду. Что я собственность отца. Катя нахмурилась. — Ты не собственность. Ты человек. — Для них — нет, — Сибирцева по затянулась. — Для них я — просто тело. Фарфоровая кукла, которую хочется разбить. Они смотрят на меня, и у них встает. Я вижу это. Я всегда это вижу. Златоустова замолчала. Она вспомнила свой первый день в школе. Вспомнила того парня, что хватал ее за волосы. Вспомнила его глаза — такие же, как у этих. Голодные. Животные. — Как ты с этим справляешься? — тихо спросила она. — Ну, с тем, что они все на тебя так смотрят? — А я и не справляюсь, — Сибирцева усмехнулась. — Я просто курю. Играю в покер. Гоняю на байке. Режу себя, когда никто не видит. — Кать... — Что? Скажешь, что это нездорово? Я знаю. Но это мои способы. Других у меня нет. Она затушила сигарету и спрыгнула с подоконника. — Пойдем. Звонок скоро. И да, Кать, — она на секунду задержалась. — Спасибо, что сидишь со мной. Это... помогает. И пошла по коридору, оставляя за собой запах вишневого дыма и тихую, отчаянную благодарность. В мужском туалете на втором этаже Сережа Златоустов мыл руки и случайно услышал разговор двух парней из параллели. — ...я тебе говорю, она реально психованная. Но я бы все равно ей вдул. У нее такая талия, бля, обхватить и не дышать. — Забудь, — ответил второй. — Туда даже подходить страшно, не то что трогать. Сережа вытер руки и медленно, очень медленно повернулся к ним. Его лицо было спокойным, но в янтарных глазах зажглось что-то нехорошее. Что-то от отца. — Эй, — сказал он ровным голосом. — Еще раз услышу, что вы обсуждаете Сибирцеву в таком тоне — и мы поговорим по-другому. Поняли? — Ты че, Златоуст, запал на нее? — хмыкнул первый. Сережа сделал шаг вперед. Второй парень — умный, видимо, — схватил друга за плечо и потянул к выходу. — Все, поняли, успокойся. Мы ничего не говорили. Когда они ушли, Сережа уперся руками в раковину и посмотрел на себя в зеркало. Запал? Да. Запал. Влип. Провалился в эту холодную сибирскую бездну и не хотел выбираться. — Блядство, — прошептал он своему отражению. — И почему именно она? Ответа не было. Только запах вишни, который, казалось, преследовал его повсюду. Новый день. Школа гудела, как растревоженный улей. Новость разлетелась по этажам за пятнадцать минут — быстрее, чем учительская успела отреагировать. Сибирцева подралась. Не просто подралась — она вырубила троих старшеклассников прямо в коридоре, у всех на глазах. И теперь сидела в кабинете директора, абсолютно спокойная, с разбитой костяшкой на правой руке, и ждала, когда приедет отец. Златоустова узнала об этом на третьем уроке, когда в класс влетел запыхавшийся одноклассник. Она выскочила в коридор и увидела Никиту — тот стоял у окна, бледный, с зажатым в руке телефоном. — Что случилось? — выдохнула она, подбегая. — Трое парней из одиннадцатого, — тихо ответил Никита. — Подкараулили ее у спортзала. Сказали, что хватит строить из себя недотрогу. Что она все равно уже... — он замолчал, не в силах произнести. — Что? Что она все равно?.. — Что она все равно уже порченая. Что после того, что с ней случилось, какая разница — трое, четверо или даже пятеро. У Кати потемнело в глазах. Она знала — вся школа знала — что с Сибирцевой что-то произошло. Ходили слухи, грязные, отвратительные. Но чтобы сказать такое вслух? В лицо? — Где она? — голос Кати дрожал, но в нем появилась сталь, которой она сама от себя не ожидала. — В кабинете директора. Отец уже едет. — А эти? Те трое? — В медпункте. У одного сломана челюсть. У второго сотрясение. Третьему она заехала коленом в пах так, что он до сих пор лежит и скулит. Златоустова должна была почувствовать ужас. Должна была испугаться. Но вместо этого внутри разлилось странное, темное удовлетворение. Она вспомнила, как Сибирцева защитила ее в первый день. Как спокойно, без единой эмоции, вырубила того парня у шкафчиков. Теперь она сделала то же самое. Только на этот раз — за себя. За свое право не быть тронутой. Кабинет директора был большим, светлым, с портретами президента и министра образования на стене. Дорогая мебель, кожаные кресла. И посреди этого официоза — маленькая фигурка в кофте «Адидас» и с окровавленной костяшкой на руке. Директриса, высокая женщина с укладкой и ледяным взглядом, сидела за столом и буравила Сибирцеву глазами. — Ты понимаешь, что натворила? Трое учеников избиты! — Они сами напросились, — ровно ответила Катя. — Это не оправдание! Ты покалечила людей! — Я защищалась. Они сказали, что меня трахнут прямо за спортзалом. По очереди. Хотели проверить, кричу ли я так же громко, как тогда. Директриса замолчала. Рука, державшая ручку, дрогнула. — Это... это серьезное обвинение, — сказала она уже другим тоном. — Я знаю. И я готова его повторить. В присутствии полиции. В присутствии их родителей. Где угодно. В этот момент дверь кабинета открылась. На пороге стоял Роберт Андреевич Сибирцев. Он был одет в черное пальто, рыжие волосы уложены, зеленые глаза метали молнии. За его спиной маячили двое — мужчины в строгих костюмах, адвокаты. Он вошел в кабинет так, словно это он был здесь хозяином. — Звездочка, — сказал он, и его голос был мягким только для нее. — Что с рукой? — Разбила костяшку, — ответила она, даже не поморщившись. — О чью-то челюсть. — Покажи. Она протянула худую маленькую руку отцу. Роберт осмотрел разбитые пальцы, и его лицо на секунду окаменело. Потом он повернулся к директрисе. — Я хочу, чтобы эти трое были немедленно отчислены. Более того, я хочу, чтобы на них завели уголовное дело. Покушение на изнасилование. Угрозы. Оскорбление. Мой адвокат уже готовит заявление. — Роберт Андреевич, — директриса нервно поправила очки, — может, не стоит так радикально? Дети... они же подростки, гормоны... — Дети? — переспросил он ледяным тоном. — Им по семнадцать лет. Через год они станут совершеннолетними. И если я не научу их сейчас, что за такие слова ломают челюсти, то через год они пойдут насиловать других девочек. Тех, у которых нет отца, способного приехать в школу с адвокатами. Директриса замолчала. — Эти трое отчислены, — произнесла она наконец. — С сегодняшнего дня. — Вот и славно. — Роберт повернулся к дочери. — Звездочка, домой. — У меня еще уроки. — Плевать. Она пожала плечами, встала и пошла к выходу. У двери обернулась к директрисе и добавила: — Учебник по физике для одиннадцатого класса, который вы мне дали, слишком простой. Есть что-то посложнее? Директриса открыла рот, но ничего не сказала. Только проводила взглядом эту странную, тонкую, как лезвие, девчонку, которая только что сломала троих парней и просила учебник посложнее. В коридоре их ждали. Никита, Вероника и Катя. Последняя бросилась к подруге, едва та вышла из кабинета. — Кать, ты как? Что с рукой? Больно? — Ерунда, — Сибирцева спрятала разбитую руку в карман. — До свадьбы заживет. — Ты сломала челюсть Костику Морозову, — тихо сказал Никита. — Ты понимаешь, что его отец — депутат? — Плевать. Я скажу папе, и он разберется. — Я уже разобрался, — Роберт положил тяжелую руку ей на плечо. — А теперь — домой. Все. И ты, Златоустова, — он вдруг посмотрел на подругу своей дочери. — Поехали с нами. Я видел твои глаза. Ты сейчас с ума сойдешь от беспокойства, если останешься здесь одна. Катя открыла рот, чтобы отказаться. Потом закрыла. Кивнула. У школьных ворот, пока они ждали машину, из-за угла вышел Сережа. Он смотрел на Сибирцеву с каким-то новым выражением — не похоть, не восхищение, а тихое, тревожное уважение. — Ты в порядке? — спросил он хрипло. — В полном, — ответила она, не глядя на него. — Я слышал, что они тебе сказали. Если бы я был там... — То что? — она наконец подняла глаза. — Устроил бы драку? Тебе оно надо, Златоуст? Из-за меня? — Надо, — сказал он твердо. — Из-за тебя — надо. Сибирцева долго смотрела на него. Потом — впервые за все время — уголок ее губ дернулся в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. — Придурок, — сказала она. Но в голосе не было сарказма. Почти не было. Машина подъехала. Они погрузились в салон — Роберт на переднее сидение, две Кати на заднее, Никита с Вероникой остались дожидаться другого автомобиля. Сережа стоял на тротуаре и смотрел вслед черному «Мерседесу», пока тот не скрылся за поворотом. В салоне Златоустова взяла Сибирцеву за здоровую руку. — Ты обещала не умирать, — напомнила она. — Я и не умерла. — И драться больше не будешь. — Буду. Но только по делу. Они сидели, держась за руки, а за окном проплывал Екатеринбург — равнодушный, серый, прекрасный в своем осеннем спокойствии. Роберт, сидевший впереди, бросил взгляд в зеркало заднего вида и увидел двух девочек, сжимающих друг другу ладони. В его зеленых глазах мелькнуло что-то теплое. Может быть, надежда. Может быть, вера в то, что его Звездочка все-таки не одна.