Глава 8. В гостях у Златоустов

Прошла неделя после драки. Сломанная челюсть Костика Морозова, сотрясение его приятеля и отбитые гениталии третьего уже стали школьной легендой. Сибирцеву теперь обходили по дуге даже те, кто раньше просто пялился. Слухи о том, что ее отец лично приехал в школу с адвокатами, а потом навестил отца-депутата Морозова дома — и депутат после этого лично извинялся — ходили самые фантастические. А в квартире Златоустовых на восьмом этаже старого элитного дома происходило нечто невообразимое. Катя металась по своей комнате, перерывала шкаф, отодвигала игрушки и наводила порядок так, будто ждала президента. Она дважды перестелила постель, трижды переставила плюшевых медведей и едва не расплакалась от того, что не могла найти тот самый единорог, который всегда сидел на подоконнике. — Кать, ты чего носишься? — в дверях возник Сережа с бутербродом в руке. — У нас пожар? — У нас гости, — выпалила она, поправляя занавески. — Через час. Вернее, одна гостья. — И что за гостья, из-за которой ты разнесла половину квартиры? Катя замерла. Повернулась к брату и тихо, почти шепотом, сказала: — Катя Сибирцева. Бутерброд выпал у Сережи из рук. Маслом вниз, разумеется. — Она... сюда? — прохрипел он. — В наш дом? — Да. И пожалуйста, Сереж, не облажайся. Я тебя умоляю. Не надо пялиться, не надо шутить свои дурацкие шутки, не надо пытаться произвести впечатление. Просто будь... нормальным. Хотя бы час. — Нормальным, — повторил он, как загипнотизированный. — Час. Нормальным. Я понял. И ушел в свою комнату. Через минуту оттуда донесся грохот — видимо, он тоже начал убираться. Дмитрий Алексеевич, к счастью, был в отъезде. Катя намеренно выбрала день, когда отца не будет в городе — какие-то дела в Москве, важные переговоры. Она соврала ему по телефону, что просто хочет пригласить одноклассницу, и он, занятый своими проблемами, не стал допытываться, как зовут эту одноклассницу. Ровно в три часа дня в дверь позвонили. Златоустова открыла. На пороге стояла Сибирцева. Она была одета неожиданно скромно — черные джинсы без дырок, простая белая футболка, та же косуха отца на плечах, те же тяжелые ботинки. Рыжие волосы распущенны. На плече — кожаная сумка-шопер с пушистым зайчиком. В руке — небольшой бумажный пакет. — Привет, — сказала она своим обычным, ровным голосом. — Держи. Это вам. Ну, к чаю. Катя заглянула в пакет. Там лежала коробка дорогущего шоколада ручной работы — из той кондитерской, куда простые смертные записывались за месяц, — и бутылка какого-то явно взрослого, коллекционного вина. — Это вино для твоего отца, — пояснила Сибирцева. — Ну, если он когда-нибудь узнает, что я здесь была. Чтобы сразу не убил. — Он не узнает, — твердо сказала подруга. — Проходи. Катя переступила порог и оказалась в квартире Златоустовых. Она шла по коридору, разглядывая обстановку — уютную, теплую, с деревянной мебелью и семейными фотографиями на стенах. Это было так непохоже на их стерильный минимализм, что она на секунду растерялась. — У вас тут... уютно, — сказала она. — У нас тут бардак, — поправила Катя. — Но спасибо. В гостиной на диване уже сидел Сережа. Он был одет в черные джинсы и рубашку (рубашку!) и держал в руках книгу, которую, очевидно, схватил с полки пять секунд назад и теперь делал вид, что читает. Книга была перевернута вверх ногами. — Привет, — сказал он, поднимая глаза. — Привет, бабник, — Сибирцева кивнула. — У тебя книга вверх ногами. Сережа покраснел, перевернул книгу и пробормотал что-то неразборчивое. Златоустова едва сдержала смех. — Пойдем в мою комнату, — потянула она гостью за рукав. — А ты, — шепнула она брату, проходя мимо, — дыши. Просто дыши. Комната Златоустовой была полной противоположностью комнате Сибирцевой. Если у той царил полумрак, гирлянда и музыкальные постеры, то здесь было светло, солнечно и повсюду сидели игрушки. Плюшевые медведи, зайцы, коты, единороги. На полках стояли книги — фэнтези, романы, какая-то подростковая классика. Над кроватью висела карта звездного неба. — Это все твои? — Катя кивнула на игрушки. — Мои, — смутилась её тёзка. — Я знаю, это по-детски... — Нет, — перебила Сибирцева. — Это мило. У меня тоже есть плюшевый заяц. Отец подарил на трехлетие. Я до сих пор с ним сплю. — Ты? Спишь с плюшевым зайцем? — Скажешь кому-нибудь — убью. Златоустова рассмеялась и села на кровать, поджав под себя ноги. Сибирцева устроилась в кресле, закинув ногу на ногу, и огляделась. — У тебя хорошо, — сказала она. — Пахнет чем-то... вкусным. Ванилью, кажется. — Это освежитель. И, наверное, печенье. Я испекла. — Ты печешь? — Иногда. Когда нервничаю. — И часто ты нервничаешь? — В последнее время — постоянно. Они помолчали. Потом Сибирцева вдруг сказала: — Твой брат читал книгу вверх ногами. — Я знаю, — Катя хихикнула. — Он походу влюблен. Это лишает его последних мозгов. — Влюблен? В кого? — В тебя, Кать. Ты что, не заметила? Сибирцева долго смотрела на нее. Потом вздохнула и потерла переносицу. — Заметила. Но надеялась, что мне показалось. Надеялась, что он просто очередной бабник, которому просто нужно залезть ко мне в трусы. — Он хороший. Правда. Просто громкий и иногда придурок. Но он хороший. — Я не знаю, — Сибирцева подалась вперед, и ее голос стал серьезным, — я не могу. Не сейчас. Возможно, никогда. Я не умею... это все. Отношения. Близость. Я не могу позволить никому прикасаться ко мне. Даже думать об этом не могу. Тем более с твоим братом. Он бабник и придурок. Извини, но это так. Златоустова слезла с кровати и подошла к подруге. Опустилась на корточки рядом с креслом и взяла ее за бледную руку — ту самую, где еще виднелись следы от разбитой костяшки. — Не извиняйся, я все понимаю, — тихо сказала она. — И никто тебя не заставляет. Просто... знай, что ты достойна любви. Несмотря ни на что. Не из-за того, что с тобой сделали. Ты достойна любви просто потому, что ты — это ты. Сибирцева молчала. Очень долго. А потом — едва слышно — сказала: — Можно я тебя обниму? — Можно. Они обнялись. Неловко, неуклюже — две девочки из враждующих семей, в комнате, полной плюшевых игрушек и запаха ванильного печенья. И в этом объятии было больше исцеления, чем в месяцах терапии и годах одиночества. В дверь постучали. — Девчонки, — голос Сережи звучал на удивление нормально. — Я чай сделал. И бутерброды. Если хотите. Катя отстранилась и посмотрела на подругу. — Пойдем? Он старался. Даже рубашку надел. — Видела, — Сибирцева хмыкнула. — Ладно. Пойдем. Только если он опять начнет пялиться, я ему врежу. — По рукам. Они вышли в гостиную. На столе действительно стоял чай, бутерброды с колбасой и сыром, вазочка с печеньем и три чашки. Сережа сидел на диване, стараясь выглядеть непринужденно, но колено у него предательски дергалось. Сибирцева села напротив него. Взяла чашку. Сделала глоток. — Нормальный чай, — сказала она. — Молодец, Златоуст. Сережа просиял так, будто ему дали Нобелевскую премию. Через час они уже втроем играли в какую-то настольную игру, которую Катя нашла в шкафу. Сибирцева, разумеется, выигрывала — она не умела проигрывать. Сережа восклицал и матерился, но как-то по-доброму. Его сестра смеялась. За окном темнело, и в гостиной зажглись теплые лампы. В какой-то момент Катя посмотрела на часы и сказала: — Мне пора. Отец будет волноваться. Они проводили ее до двери. Сережа стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы, и смотрел на нее так, словно она была восьмым чудом света. — Спасибо, что пришла, — сказала Златоустова. — Спасибо, что пригласила, — ответила Сибирцева. — У вас правда хорошо. Уютно. Не так, как у нас. — Приходи еще. Когда отец будет в отъезде. — Договорились. Она повернулась к Сереже. — Златоуст. — А? — он вздрогнул. — Неплохая рубашка. И ушла, оставляя за собой вишневый шлейф. Сережа закрыл дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз вниз. — Она сказала, что рубашка мне идет, — прошептал он. — Ты слышала? Она сказала! — Она сказала, что рубашка неплохая, — Катя улыбнулась, глядя на брата. — А теперь вставай, придурок. Поможешь мне убрать со стола. В этот вечер Златоустова лежала в кровати, смотрела на карту звездного неба над головой и думала о том, что война их отцов — это одно. А то, что происходит между ними, между двумя Катями и одним наглым бабником Сергеем Златоустовым — это совсем другое. Это дружба. Это забота. Это, может быть, даже любовь. И это сильнее любой вражды.