Глава 9. Вечеринка

Квартира Златоустовых гудела. Дмитрий Алексеевич укатил в командировку на неделю — какие-то важные переговоры в Москве, — и Сережа, разумеется, не мог упустить такой шанс. Он организовал все за три дня: разослал сообщения во все школьные чаты, договорился с диджеем из одиннадцатого класса, купил такое количество алкоголя, что хватило бы на небольшую свадьбу, и лично проследил, чтобы соседи снизу были предупреждены (им была обещана бутылка элитного коньяка за терпение). Приглашена была вся параллель с девятого по одиннадцатый класс. Но на самом деле весь этот цирк затевался ради одного человека. — Она придет? — спросил Сережа у сестры в десятый раз за вечер. — Сказала, что придет, — Катя поправила волосы перед зеркалом. — Но учти: она не любит толпу. И не любит, когда ее трогают. И не любит пьяных. — Я запомнил, запомнил, — Сережа надевал рубашку (он выбрал ту самую, которую Сибирцева назвала неплохой, и он теперь считал долгом надеть ее снова). — Не трогать, не дышать, не пить. — Пить можно, — вздохнула сестра. — Просто не настолько, чтобы лезть к ней целоваться. Сережа промолчал. Но в его глазах был тот самый огонек, который Катя уже научилась распознавать. Огонек человека, который задумал что-то опасное. К девяти вечера квартира была набита битком. В гостиной гремела музыка, на кухне смешивали коктейли, на балконе курили, в коридоре кто-то уже целовался взасос. Элитная сталинка на восьмом этаже превратилась в филиал ночного клуба. Сережа перемещался от группы к группе, как заправский хозяин вечера, но его взгляд то и дело возвращался к входной двери. Они пришли в половине десятого. Никита с Вероникой — как всегда, тихие, светлые, держащиеся за руки, как пара из счастливой дорамы про любовь. А за ними — она. Катя Сибирцева. На ней было черное платье — простое, обтягивающее. На ногах — все те же тяжелые ботинки, которые странным образом делали наряд еще более... ее. Вишневые волосы распущены, на губах — темная помада, на шее — неизменный крест. Она оглядела бурлящую квартиру со смесью брезгливости и любопытства. — Цирк, — констатировала она. — Я знала, что тебе понравится, — усмехнулась Златоустова, подходя. — Пошли, покажу, где бар. Там безалкогольное, если что. — Я не пью в компаниях, — Сибирцева чуть дернула плечом. — Но сок возьму. Вишневый, если есть. Сережа увидел ее с другого конца коридора. На секунду замер, потом выдохнул, поправил воротник и направился к ней. Его походка была уверенной, но пальцы рук, сжатые в карманах джинсов, дрожали. — Сибирцева, — сказал он, подходя. — Пришла все-таки. — Златоуст, — она кивнула. — У тебя тут шумно. — Это комплимент? — Это факт. Он усмехнулся. Она не улыбнулась в ответ, но и не ушла. Это было уже что-то. Первый час прошел нормально. Сибирцева сидела в углу гостиной, потягивала вишневый сок (который, кстати, специально купил Сережа после того, как Катя сказала ему, что её подруга любит все вишневое) и наблюдала за толпой с таким видом, будто смотрела документальный фильм о дикой природе. Златоустова сидела рядом, иногда комментируя происходящее, и это было почти уютно. Никита с Вероникой танцевали в другом углу — тихо, нежно, в своем собственном ритме. Сережа метался по гостям, играя роль радушного хозяина, но то и дело бросал взгляды в сторону причины своего стояка. — Он так на тебя смотрит, — шепнула Златоустова подруге. — Вижу, — сухо ответила Сибирцева. — Игнорирую. Но на втором часу Сережа, подогретый парой коктейлей (он обещал сестре не пить, но нервы взяли свое), решил, что игнорировать его больше нельзя. Он подошел к ней, когда она стояла у окна, временно оставшись одна — подруга отошла в уборную. — Можно с тобой поговорить? — спросил он. — Ты уже говоришь, — она не обернулась. — На балконе. Там тише. Она повернулась и посмотрела на него. Долго. Оценивающе. Потом пожала плечами: — Ладно. Пять минут. Они вышли на балкон. Октябрьский воздух был холодным, пахло дождем и палой листвой. Внизу гудел ночной город. Сережа закрыл за собой дверь, отрезая шум вечеринки. — Я хотел сказать... — начал он, и голос его звучал ниже обычного, без привычной наглой нотки. — Ты мне нравишься. Очень. Я знаю, что ты думаешь — мол, очередной бабник, которому просто хочется залезть тебе в трусы. Но это не так. Я не знаю, что со мной происходит. Я думаю о тебе постоянно. С того самого дня, когда ты вырубила Костика. Я не могу есть, не могу спать, не могу смотреть на других девчонок. Мне нужна только ты. Катя молчала. Ее лицо в свете уличных фонарей было бледным и неподвижным. — Я все сказал, — выдохнул он и сделал шаг к ней. — И еще вот... Он наклонился и попытался ее поцеловать. На секунду она застыла. Губы Сережи почти коснулись ее губ. А потом — взрыв. — Отойди от меня! — она оттолкнула его с такой силой, что он врезался спиной в перила. Ее голубые глаза горели, но это был не гнев — это была паника. Дикая, животная, темная. — Кать, я... — Я не Кать! — выкрикнула она, и голос ее сорвался. — Ты думаешь, что можешь просто подойти и поцеловать меня? Решил, что я еще одна девка в твоей коллекции? Что со мной можно так?! — Я не думал... — Ты вообще не думал! — она схватилась за перила, и костяшки ее пальцев побелели. — Ты хоть понимаешь, что для меня значит, когда кто-то пытается ко мне прикоснуться? Ты знаешь, что со мной делали? Ты знаешь, сколько раз меня трогали без моего разрешения?! И ты решил, что можешь просто взять и поцеловать? Без спроса? Как все они?! Сережа стоял бледный, с открытым ртом. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. — Катя... — прошептал он. — Не трогай меня. Никогда. Никогда больше не приближайся ко мне, — она отлепилась от перил и рванула балконную дверь. В гостиной музыка продолжала греметь, кто-то танцевал, кто-то смеялся. Сибирцева прошла сквозь толпу как нож сквозь масло. Златоустова, вернувшаяся из уборной, увидела ее лицо и тут же все поняла. — Кать! — она бросилась за подругой. — Что случилось? — Я ухожу, — бросила Сибирцева, не оборачиваясь. — Твой брат — идиот. — Что он сделал? — То, что делают все. Она схватила свою косуху с вешалки в коридоре и выскочила за дверь. Подруга догнала ее на лестничной клетке. — Кать, стой! Пожалуйста! Ты можешь мне объяснить? Она остановилась на ступеньках. Ее плечи дрожали, но лицо было сухим — она не умела плакать при людях. — Он попытался меня поцеловать, — сказала она глухо. — Просто взял и попытался. Как будто имел на это право. Как будто я — вещь. Как будто все, что со мной было, ничего не значит. — Он дурак, — Златоустов осторожно подошла ближе. — Он ужасный, тупой дурак. Но он не хотел тебя обидеть. Он просто... он влюблен. И он не подумал. — Вот именно. Не подумал. Они никогда не думают. Они просто хотят. Хотят потрогать, поцеловать, трахнуть. Им плевать, что у меня внутри. Им плевать, что каждое прикосновение для меня — это возвращение туда. В тот кабинет. За гаражи. В ад. Катя обняла подругу. Просто взяла и обняла, не спрашивая разрешения. И Сибирцева — вопреки всему, вопреки своим словам — не оттолкнула ее. Замерла на секунду, а потом уткнулась лицом в плечо подруги. — Я не могу так, — прошептала она. — Я не могу, когда меня трогают без спроса. Я превращаюсь в ту одиннадцатилетнюю девочку. В ту четырнадцатилетнюю. Я снова там. Понимаешь? — Понимаю, — подруга гладила ее по спине. — Понимаю. И никто не имеет права трогать тебя без спроса. Даже Сережа. Особенно Сережа. — Я уйду. Не могу вернуться туда. — Я вызову тебе такси. Или Владимира? Хочешь, я поеду с тобой? — Не надо, — Сибирцева отстранилась и вытерла глаза — зло, коротким движением. — Останься. Это все-таки твой дом. Я справлюсь. — Ты точно справишься? — Я всегда справляюсь. Златоустова проводила ее до выхода из подъезда, дождалась такси и стояла на тротуаре, пока красные габаритные огни не скрылись за поворотом. Потом поднялась обратно. В гостиной музыка все еще гремела. Сережа сидел на балконе — один, на полу, обхватив голову руками. Она открыла дверь и встала над ним. — Ты идиот, — сказала она. — Я знаю, — он не поднял глаз. — Я все испортил, да? — Да. — Что мне делать, Кать? — Пока что, дай ей время, — Катя села рядом с ним на холодный пол. — Она не такая, как все. Ты не можешь просто подойти и поцеловать. — Я не знал. — Теперь знаешь. Они сидели на балконе, брат и сестра, а внизу шумел ночной Екатеринбург. Вечеринка за их спинами продолжалась, но для них двоих она уже закончилась. Оба думали об одном человеке: о рыжеволосой девочке с глазами-льдинами, которая только что уехала в ночь, оставляя за собой шлейф вишневого дыма и разбитых надеждд.