Глава 10. Ножом по кости

Три дня. Три дня Сибирцева не появлялась в школе. Златоустова писала ей каждый вечер, получала короткие «я в порядке» и «не парься», и от этого становилось только тревожнее. Сережа ходил сам не свой — молчаливый, дерганый, он даже перестал заигрывать с девчонками, и его свита начала шептаться, что со Златоустом что-то происходит. На четвертый день она пришла. Бледнее обычного. Под глазами — тени. На скуле — красноватый, почти заживший синяк, о происхождении которого никто не спрашивал. Она села за свою парту у окна, открыла учебник физики за одиннадцатый класс и просидела так все уроки, ни на кого не глядя. Катя не лезла — она уже научилась понимать, когда подруге нужно одиночество. Вечером того же дня все пошло к чертям. Сибирцева возвращалась домой. Она отпустила Владимира — сказала, что хочет пройтись пешком. Ночной октябрьский воздух, пустые улицы, тишина. Это помогало думать. Или не думать — что было еще лучше. Их было трое. Они вышли из подворотни бесшумно, как тени. Она не успела среагировать — ее схватили сзади, зажали рот, прижали к стене. Чей-то голос, пропитанный ненавистью и дешевым алкоголем, прошипел в ухо: — Ну что, сука рыжая, доигралась? Думала, тебе все с рук сойдет? Думала, моего брата можно в больницу отправить и ничего за это не будет? Брат. Костик Морозов. Тот самый, которому она сломала челюсть. А это, значит, его старший брат — она смутно помнила, что у Морозовых были какие-то мутные родственники, то ли двоюродные, то ли сводные, которые не учились в их школе, зато имели репутацию отморозков. — Ты мне за брата ответишь, — продолжил голос. — Сейчас мы тебя немного поучим. Посмотрим, какая ты крутая без папочки. Она должна была испугаться. И она испугалась — внутри, глубоко, там, где все еще жила одиннадцатилетняя девочка, которую волокли за гаражи. Но снаружи была только ледяная ярость. Она дернулась, ударила локтем назад, попала кому-то в лицо. На секунду хватка ослабла, и она рванулась в сторону. Но их было трое, и они были взрослее, крупнее, сильнее. Ее схватили снова, швырнули на асфальт. А потом она увидела нож. Лезвие блеснуло в свете фонаря. Она даже не успела испугаться по-настоящему — просто зафиксировала факт: нож, удар, ключица. Боль пришла не сразу. Сначала был просто толчок, потом — мокрое тепло, растекающееся под кофтой, и только потом — боль. Острая, режущая, до самых костей. — Бля, ты че сделал?! — заорал кто-то. — Мы договаривались просто попугать! — Я попугал, — ответил тот, что с ножом, но в его голосе уже не было уверенности. — Валим отсюда! Шаги. Тишина. Холодный асфальт под щекой. И кровь. Очень много крови. Она не знала, сколько пролежала так. Может, минуту. Может, десять. Потом — странное спокойствие, почти умиротворение — нащупала в кармане куртки телефон. Набрала номер. — Папа. — Звездочка? Ты где? Почему так поздно? — голос Роберта сразу стал тревожным. — Пап, меня порезали. Кажется, сильно. Я... я на Гагарина, у старой пятиэтажки. Тут темно. И холодно. В трубке повисла пауза — страшная, звенящая. А потом Роберт сказал — и это был не голос человека, а голос стихии: — Я еду. Не двигайся. Слышишь меня? Не смей двигаться. Я буду через пять минут. — Хорошо, — прошептала она и закрыла глаза. Он приехал через четыре минуты. Нарушил все возможные законы физики и правила дорожного движения. Из черного «Мерседеса» выскочил босиком — он даже не обулся, просто схватил ключи и погнал. — Звездочка! Она лежала на асфальте, бледная, как фарфор, и вокруг нее расползалась темная лужа. Глаза были открыты, но взгляд — где-то далеко. — Я здесь, пап. Живая. Почти. Он подхватил ее на руки и понес в машину. Она была легкой, как перышко — он всегда боялся этой легкости, всегда просил ее больше есть, — а сейчас она казалась и вовсе невесомой. Сквозь мутнеющее сознание она слышала, как он кричит кому-то в трубку: — Больницу! Срочно! Гагарина, старая пятиэтажка! Ножевое! Моя дочь! Если она умрет, я вас всех... Остальное она уже не слышала. В больнице, в приемном покое, все смешалось в один бесконечный, душный кошмар. Яркий свет ламп, крики медсестер, каталка, гремящая по коридору, и голос отца — то рычащий, то срывающийся на шепот: «Звездочка, потерпи, пожалуйста, потерпи». Хирург, пожилой мужчина с усталыми глазами, разрезал на ней одежду. Кофту «Адидас» — ту самую, с тремя полосками, которую она носила почти каждый день. Джинсы. Футболку. И когда он добрался до тела, он на секунду замер. Роберт стоял в дверях операционной, и ему разрешили остаться только потому, что он пообещал разнести больницу камень за камнем, если его выставят. И когда он увидел то, что увидел хирург, его ноги подкосились. На бледной, почти прозрачной коже дочери, помимо свежей, ужасающей раны на ключице — глубокой, до самой кости, — были шрамы. Десятки. Сотни. Тонкие белые линии, пересекавшие руки, ключицы, ребра. Некоторые старые, почти незаметные. Некоторые — совсем свежие, еще розовые, затянувшиеся неделю или две назад. Карта боли. Летопись того, что она скрывала годами. — Господи, — выдохнул хирург. Роберт не выдохнул ничего. Он просто смотрел, и его зеленые глаза, глаза человека, который видел смерть и держал ее за горло, — эти глаза наполнились таким ужасом и такой болью, что медсестра рядом с ним тихо ахнула. — Она... она это сама? — спросил он хрипло. — Похоже на то, — хирург уже взял себя в руки и начал работать. — Роберт Андреевич, мне нужно оперировать. Рана серьезная, задета артерия. Выйдите, пожалуйста. — Я не выйду. — Роберт Андреевич... — Я сказал — не выйду! Он остался. Стоял столбом, вжавшись спиной в стену, и смотрел, как чужие руки штопают его дочь. Его Звездочку. Его маленькую девочку, которая, оказывается, все это время резала себя, пока он думал, что она исцелилась. Что «Черный дельфин» закрыл эту главу. Что можно выдохнуть. Она ни черта не исцелилась. Она просто научилась прятать кровь. Операция длилась два часа. Когда все закончилось, и Катю перевели в отдельную палату, Роберт вышел в коридор. Там уже сидели все: Никита, белый как простыня, с трясущимися руками; Вероника, которая плакала и не скрывала этого; Катя, которую привез Владимир сразу после звонка; и даже Сережа Златоуст, который стоял в углу, сжимая кулаки, с лицом человека, готового убивать. — Как она? — Златоустова бросилась к Роберту. — Жить будет, — ответил он глухо. — Рана серьезная, но задели не самое страшное. Врачи говорят, через пару недель встанет. — Кто это сделал? — голос Сережи дрожал от ярости. — Кто?! — Брат Морозова и его дружки, — Роберт посмотрел на него. — Я уже знаю, кто. И я найду их. Всех. Он достал телефон и начал набирать номера. Один звонок. Второй. Третий. Его голос был спокойным, почти ледяным, но именно это спокойствие пугало больше всего. — Рома, слушай сюда. Да, ночь, я знаю. Мне нужны адреса. Трое. Фамилии я тебе скинул. И еще — поднимай людей. Всех, кто есть. Мы прочесываем город. — Артур, привет. Да, давно. Мне нужна информация по делу, которое сейчас заведут в полиции. Нет, закроешь не дам. Я хочу, чтобы этих троих нашли до утра. И я хочу, чтобы им дали по максимуму. Покушение на убийство. Групповое. С холодным оружием. Нет, не малолетки. Один из них совершеннолетний. Да, меня это вполне устраивает. — Альберт Семенович, доброй ночи. Да, я знаю, который час. У меня к вам один вопрос: вы еще поддерживаете связи с «Черным дельфином»? Отлично. Мне нужно три камеры. На всякий случай. Когда он закончил третий звонок, в коридоре повисла тишина. Даже медсестры на посту притихли, делая вид, что ничего не слышат. Снежинка подошла к нему. Роберт, огромный, страшный, с горящими глазами, посмотрел на эту маленькую черноволосую девочку с белыми прядями сверху вниз. — Ты — ее подруга, — сказал он. — Да. — Ты знала? Про шрамы? Катя опустила глаза. А потом подняла их — прямо, честно. — Знала. Она не говорила, но я догадалась. И я пыталась... я не знаю, как ей помочь. Я просто стараюсь быть рядом. Роберт долго смотрел на нее. Потом кивнул — тяжело, как будто этот кивок стоил ему огромных усилий. — Ты хорошая девочка, Златоустова. Не знаю, в кого ты такая — явно не в своего папашу. Но спасибо тебе. За то, что ты рядом с ней. Потому что я, — его голос дрогнул, — я, оказывается, не справился. — Вы справились, — тихо сказала Катя. — Вы приехали как только узнали. Вы держали ее за руку всю операцию. Вы сейчас разнесете полгорода, чтобы найти этих уродов. Вы справляетесь. Просто... она ранена не только снаружи. Он ничего не ответил. Прошел в палату, сел на стул рядом с кроватью и взял дочь за руку. Она спала — бледная, с забинтованным плечом, с капельницей в вене. Он смотрел на тонкие белые линии шрамов, которые теперь не были спрятаны под одеждой, и слезы текли по его лицу. Он не плакал с тех пор, как ему было десять лет. Но сейчас он плакал. За дверью палаты Катя прислонилась лбом к холодной стене. К ней подошел Сережа. — Я найду их, — сказал он тихо. — Я сам. Отец мне башку открутит за связь с Сибирцевыми, но плевать. Я найду этих уродов раньше, чем ее отец. И тогда... — Не надо, Сереж, — она взяла его за руку. — Пусть этим займется Роберт Андреевич. Это его право. А наше дело — быть рядом с ней. Когда она проснется. К утру город знал: Роберт Сибирцев объявил охоту. Люди в черных костюмах прочесывали район за районом. Полиция, связанная звонками сверху, работала с невиданной скоростью. И где-то на окраине Екатеринбурга трое парней уже понимали: они совершили самую большую ошибку в своей жизни. Они тронули не ту девочку. Они разбудили сибирского медведя. А в больничной палате, под утро, когда небо за окном только начало сереть, Сибирцева открыла глаза. Первое, что она увидела, — отца, спящего в кресле рядом с кроватью. Он держал ее за руку даже во сне. Его лицо было осунувшимся, постаревшим на десять лет за одну ночь. — Пап, — прошептала она, и губы едва слушались. — Ты здесь. Он проснулся мгновенно. — Здесь, Звездочка. Здесь. Я всегда буду здесь, слышишь? — он поднес ее руку к губам и поцеловал. — И я их найду. Всех. Обещаю тебе. — Я знаю, — она слабо улыбнулась. — Ты всегда находишь. А потом ее взгляд упал на свои руки, на открытые предплечья, где теперь были видны все шрамы, которые она так долго прятала. Она закрыла глаза, и по щеке скатилась слеза. — Ты видел, — сказала она. Не спросила. — Видел, — ответил он тихо. — И мы об этом поговорим. Но позже. Сейчас главное — чтобы ты поправилась. Остальное — не важно. — Я не хотела, чтобы ты знал. — Я знаю. — Тебе больно. — Да. — Прости. — Не извиняйся, Звездочка. Это я должен извиняться. Я думал, что смог тебя защитить. А оказалось, что самый страшный враг — не снаружи. Он у тебя внутри. И я не знал. Я не знал. Она сжала его руку — слабо, едва ощутимо. — Ты все равно лучший отец, — прошептала она. — Просто я... сломана. И, кажется, это не лечится. — Лечится, — сказал он твердо. — Все лечится. Просто нужен хороший врач. И время. И... — он запнулся, — и, наверное, нужно, чтобы я тебе не врал, что все в порядке. Не в порядке, Кать. Но мы справимся. Вместе. Она кивнула — маленький, почти незаметный кивок. А за окном больничной палаты вставало серое октябрьское утро над Екатеринбургом, и где-то в коридоре ее подруга, тоже Катя, заснувшая на стуле, вздрогнула и проснулась, потому что Сережа накинул ей на плечи свою куртку. Они все были здесь. Они все ждали. И, возможно, впервые за долгое время Катя Сибирцева чувствовала, что она не одна. Что она не просто кукла. Что она — живая. И кто-то за нее борется. На третий день больничной тишины, когда за окном моросил унылый октябрьский дождь, Роберт снова сидел у кровати дочери. Палата была отдельной, светлой, с видом на больничный парк, но Кате было все равно на вид. Она лежала, отвернувшись к стене, и молчала. Забинтованное плечо пульсировало тупой болью, но это было почти приятно — привычная физическая боль отвлекала от той, что сидела внутри. — Звездочка, — начал Роберт, и она сразу поняла, к чему он клонит. У него был особый голос для таких разговоров: мягкий, почти осторожный, совсем не похожий на тот, которым он разносил подчиненных и конкурентов. — Нам нужно поговорить. — О шрамах, — сказала она ровно. Не спросила. — О шрамах, — подтвердил он. — О том, откуда они. И о том, что с этим делать. Она медленно повернулась к нему. Ее лицо было бледным, губы — сухими, но глаза оставались все теми же: голубой лед, за которым ничего не разглядеть. — Ты хочешь отвести меня к психотерапевту. — Да. — Уже было. Помнишь? После первого раза. После того, как я полгода не выходила из дома. Роберт помнил. Он помнил все: детского психолога с мягким голосом и кукольным домиком в кабинете, который Катя игнорировала. Подросткового психиатра с очками в тонкой оправе — она сказала, что он похож на того учителя, и отказалась ходить после второго сеанса. Таблетки — антидепрессанты, которые должны были помочь ей спать без кошмаров. Она послушно брала рецепт, послушно получала лекарства в аптеке, а потом смывала их в унитаз. Одну за другой. Он узнал об этом случайно, через полгода, когда нашел нетронутую упаковку в мусорном ведре. — Тогда не сработало, — сказал он. — Но это не значит, что не сработает сейчас. — Не сработает. — Почему ты так уверена? — Потому что таблетки не стирают воспоминания, пап. Они просто делают меня тупой и сонной. А психологи... — она скривилась. — Они смотрят на меня и видят не меня. Они видят жертву. Сломанную куклу. Интересный случай из практики. Я не хочу быть интересным случаем. Роберт потер переносицу. Он выглядел измученным — три ночи почти без сна, бесконечные звонки, поиски, давление на полицию. Но сейчас, в этой палате, перед этой девочкой с изрезанными руками, он чувствовал себя беспомощнее, чем когда-либо. — Кать, я не знаю, как тебе помочь, — сказал он честно. — Я пробовал все. Я наказывал тех, кто тебя обидел. Я окружал тебя охраной. Я давал тебе свободу — думал, может, ты сама справишься. Но ты режешь себя. Годами. И я не знал. Как я мог не знать? — Потому что я хорошо прячу, — она пожала здоровым плечом. — Это единственное, что у меня получается. — Зачем ты это делаешь? Пауза. Долгая, тяжелая. — Когда мне больно внутри — здесь, — она прижала ладонь к груди, — я не могу это контролировать. Оно просто есть, и оно меня душит. А когда я режу себя, боль становится... управляемой. Я сама решаю, когда и как. Это мое. Мое тело. Моя боль. Не их. Не тех троих за гаражами. Не того учителя. Только моя. Роберт слушал, и в его горле стоял ком размером с кулак. Он хотел сказать что-то правильное, что-то, что исцелит ее, но нужных слов не существовало в природе. — Я не пойду к психиатру, — сказала она наконец. — Не сейчас. Может быть, никогда. Но я обещаю... — она запнулась, — я обещаю попробовать есть. Нормально. Три раза в день. И я обещаю звонить тебе, когда мне станет совсем плохо. Вместо того, чтобы хвататься за лезвие. — Это уже что-то, — тихо сказал он. — Это уже очень много, Звездочка. — И еще, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Я не хочу видеть Сережу. Пока. — Златоуста? — Его. Он пытался поцеловать меня на вечеринке. Я не готова. Я вообще не уверена, что когда-нибудь буду готова к такому. Роберт выпрямился, и в его зеленых глазах мелькнул тот самый опасный огонек. — Он пытался... — Пап, не надо. Он просто дурак. Он не хотел ничего плохого. Но я не могу его видеть. Пока. — Ладно, — он выдохнул и взял ее за руку. — Пока — и не увидишь. Но будет приставать, сразу говори. Я поговорю с ним. По-мужски. В коридоре больницы, на том же самом пластиковом стуле, где он просидел почти трое суток, Сережа Златоустов снова ждал. Он пришел в четвертый раз за три дня. С цветами. С дурацкими белыми розами, которые совершенно не вязались с его кожаной курткой и наглой физиономией. — Ну пожалуйста, — сказал он сестре, которая стояла у дверей палаты как цербер. — Просто передай ей цветы. Я даже заходить не буду. — Сереж, — Катя вздохнула. — Она сказала «нет». Не «может быть», не «позже». Она сказала «я не хочу его видеть». Ты должен уважать это. — Я уважаю! — он вскочил. — Я просто... я хочу извиниться. За тот вечер. За то, что полез к ней. Я не знал. Я идиот. — Ты идиот, — согласилась сестра. — Но дело не только в тебе. Она сейчас не в том состоянии, чтобы принимать извинения. Она только что пережила нападение. Ее порезали ножом, Сереж. До кости. Ей нужно время. Он замолчал. Сел обратно на стул, сжимая букет так, что стебли хрустнули. — Я не уйду, — сказал он тихо. — Я буду ждать здесь. Вдруг она передумает. — Тогда жди. Но имей в виду: если ты попытаешься прорваться силой, Роберт Сибирцев лично тебя выкинет. И, поверь, у него сейчас настроение именно для этого. Сережа вспомнил новости, которые гудели по всему городу последние три дня, и решил, что ждать — не самая плохая идея. Троих нападавших нашли через шесть часов после нападения. Старший брат Морозова, девятнадцатилетний Артем, пытался сбежать из города на автобусе. Его взяли на автовокзале — люди Сибирцева сработали быстрее полиции. Двое его дружков, семнадцатилетние, прятались в подвале заброшенного здания на окраине, тряслись от страха и жалели, что вообще согласились на эту авантюру. Они думали, что просто попугают девчонку. Они не знали, чья она дочь. Артему Морозову предъявили покушение на убийство, совершенное группой лиц с применением холодного оружия. Как совершеннолетнему, ему светило до пятнадцати лет. Роберт лично проследил, чтобы мера пресечения была избрана самая строгая — никаких домашних арестов, только СИЗО. Двоих несовершеннолетних ждала колония для несовершеннолетних. Их родители пытались звонить, пытались договариваться, предлагали деньги. Сибирцев не брал трубку. Отец Артема и Костика Морозовых — тот самый депутат, который еще неделю назад извинялся за старшего сына, — попытался подключить связи. Но связи не работали. Вернее, связи Роберта оказались тяжелее. Гораздо тяжелее. На третий день после нападения депутат Морозов лично приехал в больницу. Его не пустили даже на порог. Охрана Сибирцевых — четверо мужчин в черном, дежуривших у входа в отделение, — просто встала стеной. — Передайте Роберту Андреевичу, что я прошу аудиенции, — сказал депутат. Он был бледен, под глазами — мешки, дорогой костюм помят. — Роберт Андреевич занят, — ответил старший охранник. — У него дочь в реанимации. — Я понимаю. Я хочу извиниться. Я хочу предложить... — Ему не нужны ваши извинения. Ему нужны ваши сыновья в тюрьме. И они там будут. Депутат стоял еще минуту, глядя на закрытые двери. А потом развернулся и ушел. Его политическая карьера только что закончилась — он знал это. Но сейчас его волновало другое: старший сын в СИЗО, младший со сломанной челюстью и позором на всю школу. И все из-за девчонки. Рыжеволосой кукле с ледяными глазами, которую лучше было не трогать. В палате Сибирцева смотрела в потолок и думала. О шрамах. Об отце. О Сереже, который сидит в коридоре с дурацкими розами. О ее подруге-тёзке, которая не отходит от нее ни на шаг, хотя могла бы быть дома. О Никите, который молча сидит в углу и читает вслух какую-то книгу, делая вид, что все нормально. Она думала о том, что боль — это странная штука. Иногда она разъедает изнутри, как кислота, и единственный способ ее выпустить — сделать рану на теле и дать ей вытечь вместе с кровью. А иногда боль отступает, когда рядом сидит отец и держит тебя за руку. Или когда подруга приносит домашнее печенье и рассказывает глупые школьные сплетни. Или когда старший брат, тихий ботаник Никита, вдруг говорит: «Я рад, что ты жива», и у него дрожит голос. Может быть, подумала она, исцеление — это не таблетки. Не психологи. Не время. Может быть, исцеление — это люди, которые не уходят, даже когда ты отталкиваешь их. А за окном больничной палаты продолжал моросить октябрьский дождь, и где-то далеко, в камере СИЗО, Артем Морозов впервые в жизни понял, что натворил. Но было уже поздно. Сибирский медведь проснулся. И он не прощает.