Глава 11. Эдит

Прошло две недели. Швы сняли, плечо заживало, хотя рука еще слушалась плохо. Врачи сказали: разрабатывать, не нагружать, беречь. Катя кивала, думая о том, что через пару дней сядет на байк и плевать на все рекомендации. Но пока приходилось соблюдать режим — отец смотрел на нее таким взглядом, что даже ей было проще подчиниться. В школу она не ходила. Официально — на больничном. Неофициально — Роберт сказал, что никто не имеет права тревожить его дочь, пока она не будет готова. Златоустова приезжала каждый день, привозила уроки, домашние задания. Сибирцева решала их за пятнадцать минут, а остальное время они просто сидели в комнате: кот Енисей мурчал на коленях, за окном темнело рано, и тишина была почти уютной. В тот вечер Златоустова приехала какая-то дерганая. Она нервно теребила лямку рюкзака, кусала губы и явно не знала, с чего начать. — Что случилось? — спросила Сибирцева, не отрываясь от книги. У нее был талант считывать эмоции, даже когда она не смотрела на человека. — Ты в интернет сегодня не заходила? — Я туда в принципе редко захожу. А что? — Кать... — она села на край кровати и достала телефон. — Ты стала звездой. Сибирцева подняла глаза. В ледяных голубых радужках мелькнуло что-то похожее на любопытство. — В смысле? — В прямом. Кто-то склепал эдит. Ну, знаешь, такое видео с музыкой и нарезкой кадров. И он взорвал вообще все. ТикТок, ВК, телеграм-каналы. Его уже везде перезалили. — Эдит? Из чего? У меня нет видео в сети. — Есть, — Катя вздохнула и развернула экран. — Вот, смотри. Она нажала на плей. Видео начиналось с фрагмента новостного сюжета. Серьезная ведущая с идеальной укладкой зачитывала текст: «В Екатеринбурге четверо молодых людей задержаны по подозрению в нападении на несовершеннолетнюю. По данным следствия, инцидент произошел поздно вечером в районе улицы Гагарина. Нападавшие использовали холодное оружие. Все четверо помещены в СИЗО. Старшему из задержанных грозит до пятнадцати лет лишения свободы». А дальше шел эдит. Под тяжелый бит, под синтезаторный бас, замедленные кадры: школьный коридор. Сибирцева в своей кофте «Адидас» с тремя полосками, с массивным крестом на груди. Вот она идет прямо на Костика Морозова и двух его дружков. Движения четкие, как в боевике — кто-то, видимо, снимал ту самую драку из-за угла, и теперь эти кадры разлетелись по всему рунету. Удар ногой в пах. Разворот. Локоть в челюсть второму. Третий пытается схватить ее сзади — она уходит вниз, подсекает его, бьет коленом в лицо. Все трое на полу. Она стоит над ними, маленькая, фарфоровая, с абсолютно спокойным лицом, поправляет волосы. Замедление. Крупный план: ее лицо. Огромные голубые глаза, бледная кожа, разбитая костяшка, с которой капает кровь. Огненно-рыжие волосы разметались по плечам. И ледяной взгляд. Взгляд человека, которому плевать на весь мир. И подпись в самом низу, белыми буквами на черном фоне: «Сибирская кукла с душой гопника» Видео закончилось. Сибирцева молчала. Златоустова нервно перебирала пальцами. — Это... это выложили три дня назад, — сказала она. — И с тех пор начался ад. У тебя было триста подписчиков в инстаграме, помнишь? Ты его вообще не вела. Теперь у тебя двести тысяч. И это только в инсте. В ВК у тебя куча заявок в друзья. ТикТок ты не заводила, но кто-то создал фан-аккаунт, и там уже полмиллиона. Сибирцева взяла телефон. Открыла свой профиль, о котором забыла почти сразу после создания. Последний пост был два месяца назад — селфи, на котором видно только пол лица. Остальную закрывает мордочка кота Енисея. Пост без подписи. Под ним было тридцать тысяч комментариев. Она начала читать. «Богиня» «Сломай мне челюсть, пожалуйста» «Ребята, это та самая девочка, про которую говорили, что на нее напали? Она их вырубила одна?» «Сибирская кукла — это новый гендер» «У них все семейство рыжие. Даже кот» «Я покрасила волосы в огненно-рыжий. Точнее пыталась. Получилось не очень. Но я старалась» «Ее взгляд — это все. Я пытаюсь так же смотреть в зеркало, получается просто злая училка» «Девушка, вы не ищете парней? Или девушек? Я на все согласен/согласна. Для вас даже пол сменю» «Она похожа на куклу, которую уронили в ад, а она выбралась и стала королевой» «Кто она вообще такая? Почему я не знал о ней раньше?» Сибирцева листала комментарии одну минуту. Две. Пять. Потом выключила телефон и вернула его подруге. — Это пиздец, — сказала она ровно. — Это не все, — Златоустова поморщилась. — В школе теперь целое движение. Девчонки начали краситься под тебя. Огненно-рыжий стал самым трендовым. Кофты «Адидас» с тремя полосками скупили в трех ближайших торговых центрах. Кресты, массивные ботинки, косухи — они пытаются повторить твой образ. Даже одинадцатиклассницы, представляешь? И некоторые парни тоже. — Парни? — Ну, волосы они не красят. Но я слышала, кто-то сделал татуировку с твоими инициалами. Сибирцева закрыла лицо здоровой рукой и издала звук, похожий на смех и стон одновременно. — Я две недели не выходила из дома, — сказала она. — У меня швы на плече, рука не работает, я не мыла голову три дня, а где-то там люди делают тату с моими инициалами. — Таков мир, — Златоустова пожала плечами. — Ты — феномен. Ты — та самая девочка, которая в одиночку вырубила троих одиннадцатиклассников, а потом пережила нападение с ножом и выжила. И ты выглядишь при этом как фарфоровая кукла. Это сносит крышу людям. — Я не феномен. Я просто защищалась. — Для них ты — больше, чем просто защищалась. Ты — символ. — Символ чего? — Того, что можно быть хрупкой и ломать кости. Что можно быть сломанной и все равно стоять. Что можно носить плюшевого зайца на сумке, весить сорок килограммов и ударом ноги отправлять парней в нокаут. Ты — живое противоречие. А люди любят противоречия. Сибирцева встала с кровати, подошла к окну. За панорамным стеклом Екатеринбург горел вечерними огнями. Она стояла, обхватив себя за плечи, и думала о том, как странно все сложилось. Ее изнасиловали в одиннадцать. Ее изнасиловали в четырнадцать. Она резала себя годами, прятала шрамы под длинными рукавами и мешковатой одеждой, боялась прикосновений и не могла спать без кота. А теперь ее называют «символом». Ее хотят копировать. Ее боятся и обожают одновременно. — Знаешь, что самое смешное? — тихо сказала она. — Что? — Они видят только верхушку. Сибирская кукла с душой гопника. Они не знают про шрамы. Не знают про то, что я не ем сутками, так как не чувствую голода. Не знают, что иногда я просыпаюсь в три ночи и не могу дышать, потому что мне снова снится тот кабинет. Они видят только картинку. А картинка — это не я. Златоустова подошла и встала рядом. — Картинка — это тоже ты, — сказала она. — Просто не вся. И если когда-нибудь ты захочешь показать им остальное — это твое право. Но если не захочешь — это тоже нормально. Ты никому ничего не должна. Сибирцева кивнула. Потом вдруг усмехнулась. — Надо будет зайти в инстаграм. Выложить что-нибудь. Хоть наше с тобой совместное фото выложу, что ли. — Твои двести тысяч подписчиков будут счастливы. — Двести двадцать тысяч, — поправила Сибирцева, мельком глянув в телефон. — Они растут. — Я же говорила. В этот момент в комнату заглянул Никита. Он был в своей обычной домашней одежде — сером свитере, в очках, которые сползли на нос, рыжие волосы растрепанны, — но выглядел почему-то смущенным. — Кать, — сказал он. — Мне в школе кое-что передали. Подарок. Для тебя. Две Кати переглянулись. — Ладно, оставь в гостиной. Я сейчас приду, — сказала Сибирцева, вытирая глаза. Никита ушел в гостиную. Златоустова ухмылялась. Кот Енисей лениво дернул хвостом, всем своим видом показывая, что вся эта человеческая суета его совершенно не касается. За окном шумел ночной Екатеринбург, и где-то в тиктоке очередная школьница красила волосы в огненно-рыжий, пытаясь стать похожей на девочку, которой она никогда не узнает по-настоящему. На протяжении недели квартира Енисейских на девятнадцатом этаже гудела, как улей, — но не от гостей, а от телефона. Телефон Кати разрывался от уведомлений. Инстаграм, ВКонтакте, ТГ-канал, который кто-то создал от её имени и выдавал новости с пометкой «официально», хотя она сама туда ни разу не заходила. Подписчиков было уже триста тысяч. — Какого хрена происходит? — спросила она у подруги, показывая экран. — Я выложила наше общее фото. Одно. Почему под ним столько лайков? — Потому что ты — феномен, — Златоустова, сидевшая на кровати с Енисеем на коленях, даже не подняла глаз. — Я тебе уже говорила. Привыкай. Ты меня отметила в посте, на меня тоже подписываться начали. — Я не хочу привыкать. Я хочу, чтобы от меня все отстали. — Поздно, подруга. Ты — голос поколения. — Я — голос поколения?! — Катя почти задохнулась от возмущения. — Я курю на школьном крыльце и играю в покер в подпольных казино! Какой из меня голос поколения? Златоустова хмыкнула и наконец подняла глаза от кота. — Именно такой. Слушай, а чего ты злишься? Это же круто. Мне нравится, что на меня подписываются. — Что круто? Что какие-то люди, которых я никогда не видела, обсуждают мою внешность, мою походку, мой «ледяной взгляд» и гадают, с кем я сплю? — А с кем ты спишь? — Ни с кем. С котом. — Вот видишь, — Златоустова улыбнулась. — Ты загадочная. Это подогревает интерес. Сибирцева застонала и рухнула на кровать, зарывшись лицом в подушку. Кот Енисей недовольно перебрался с гостьи на хозяйку и начал топтаться по её спине, громко мурча. — Может, удалить всё к чертям? — пробормотала она в подушку. — Можешь. Но тогда они начнут искать тебя ещё активнее. Ты же знаешь, как работает интернет: чем больше ты прячешься, тем сильнее они хотят тебя найти. Катя перевернулась на спину, уставилась в потолок. Гирлянда над кроватью мигала розовыми огоньками. На стене висели три постера: первый с уже умершим эмо-рэпером, второй и третий черно-белые с популярными инди-рок группами. В углу стоял мольберт с неоконченным портретом Никиты. — Что они вообще про меня говорят? — спросила она тихо. Златоустова взяла телефон, открыла какой-то паблик и начала зачитывать: — «Сибирская кукла — это новый тип женской красоты. Хрупкая, но опасная. Как цветок с шипами. Как лезвие, обёрнутое в шёлк». Красиво, да? — Бред, — отрезала Катя. — У меня просто кожа тонкая и отсутствует чувство голода. Никакой романтики. — А вот ещё: «Она доказала, что жертва может стать хищником. Что после самого страшного можно встать и вырубить обидчика одним ударом. Она — символ того, что сломанные вещи можно собрать заново». Катя замолчала. Долго лежала, глядя в потолок, пока кот Енисей топтался по её животу. Потом тихо сказала: — Это не так. Я не собрана. Я всё ещё сломана. Просто они видят только ту часть, которая дерётся. А та часть, которая режет себя в ванной, им не видна. — Может, поэтому ты им и нравишься, — тихо ответила Златоустова. — Они чувствуют, что за картинкой есть что-то ещё. Что-то настоящее. Что-то, о чём ты молчишь. — Я не молчу. Просто никто не спрашивает. — Я спрашиваю. Катя повернула голову и посмотрела на подругу. Подруга сидела, скрестив ноги, в своей любимой толстовке карамельного цвета, и смотрела на неё своими янтарными глазами — серьёзно, без жалости, без страха. — Ты — единственная, — сказала Катя. — Что? — Единственная, кто спрашивает. И единственная, кто не пытается меня трахнуть, скопировать или использовать. Ты просто... рядом. Почему? Златоустова пожала плечами. — Потому что ты — моя подруга. А друзей не используют. Друзей просто любят. И терпят. Даже когда они матерятся и курят в форточку. Катя хмыкнула. Взяла с тумбочки пачку сигарет, закурила. Дым поднялся к потолку, закружился вокруг гирлянды. — Ты слишком добрая, Златоустова. — Знаю. Меня бесит. Они замолчали. Кот Енисей перебрался обратно на колени к гостье, предательски оставив хозяйку без мурчащего обогревателя. За окном темнело — октябрьский день короток, и к пяти вечера город уже тонул в сумерках. В дверь постучали. Вошёл Роберт. Он был в домашнем — чёрная футболка, пламенные волосы чуть растрепанны — он выглядел усталым. Последние дни он работал почти без сна: бизнес не прощал пауз, а нападение на дочь потребовало его личного участия. — Звездочка, — сказал он. — Там внизу журналисты. Из какого-то интернет-издания. Хотят взять у тебя интервью. — Журналисты? — Катя села на кровати. — Серьёзно? — Серьёзно. Охрана их не пускает, но они дежурят у подъезда второй день. Я могу их прогнать, но, честно говоря, может лучше дать им что-то? Иначе они сами придумают, и это будет хуже. Катя затушила сигарету, подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение: бледная, с тенями под глазами, рука на перевязи, швы на ключице скрыты под свободной футболкой, но всё равно видно, что она не в форме. — Я похожа на труп, — констатировала она. — Брось, ты всегда выглядишь как фарфоровая кукла, — поправила подруга. — Это круто. — Ты всегда такая оптимистичная? — Только когда ты рядом. Катя вздохнула, накинула на плечи отцовскую косуху — ту самую, со времен его молодости, — и сказала: — Ладно. Пусть заходят. Но только один журналист. И без камер. И на десять минут. И если он спросит про мою личную жизнь, я ему врежу. — У него охрана, — напомнил Роберт и чуть улыбнулся. — Но я его предупрежу. Через пятнадцать минут в гостиной Сибирцевых сидел молодой парень лет двадцати пяти с диктофоном и нервно поправлял очки. Его звали Андрей, он работал в крупном интернет-издании, и это интервью было его шансом. Катя сидела напротив, закинув ногу на ногу. Рядом пристроился кот Енисей — то ли для моральной поддержки, то ли для устрашения. — Я включу диктофон? — спросил Андрей. — Включайте. Он нажал кнопку. — Катя, вы стали известны после того, как в сеть попало видео, где вы... э-э... защищаетесь от трёх парней в школе. Как вы себя чувствуете в связи с этой внезапной популярностью? — Странно, — ответила она. — Я не просила популярности. Я просто не дала себя в обиду. — Вы занимались единоборствами? — Меня учил отец. Всем остальным — жизнь. Андрей кивнул и продолжил: — Вас называют «Сибирской куклой». Как вы относитесь к этому прозвищу? — Никак. Кукла — это просто кукла. Я — не кукла. Я — человек. Но я привыкла, меня с детства называют куклой. — Но согласитесь, ваша внешность... необычная. Она контрастирует с вашим поведением. — Это не моя проблема. Это проблема тех, кто судит по внешности. Андрей записал что-то в блокнот. Потом осторожно задал следующий вопрос: — После нападения на вас... вы боитесь выходить на улицу? Катя посмотрела ему прямо в глаза. Взгляд был ледяным, но не враждебным. — Боюсь. Но это не мешает мне выходить. — Что помогает вам справляться со страхом? Она задумалась. Потом сказала: — Люди. Те, кто рядом. Отец. Брат. Подруга. Даже кот. Енисей, услышав про себя, громко мяукнул. Андрей улыбнулся. — И последний вопрос. Что бы вы хотели сказать тем, кто вас поддерживает? Тем, кто красит волосы в огненно-рыжий и носит «Адидас» в вашу честь? Катя долго молчала. А потом заговорила — тихо, но отчётливо: — Я бы сказала им: не пытайтесь быть мной. У меня куча проблем, о которых вы не знаете. Лучше будьте собой. Если вам нравится огненно-рыжий цвет — красьте, но не ради меня, а ради себя. Если вам нравится драться — идите в зал, а не на улицу. Если вам больно — не молчите, ищите помощи. И ещё... — она сделала паузу. — Спасибо. Я не ожидала, что столько людей за меня переживают. Это... странно. Но приятно. Андрей выключил диктофон. Улыбнулся уже не профессиональной, а человеческой улыбкой. — Спасибо вам. Это было... честно. Не как обычно. — Я не умею по-другому, — сказал Катя и встала. — Интервью окончено. Мой кот хочет жрать. Андрей ушёл. Златоустова, всё это время сидевшая в углу, подошла к подруге. — Ты круто ответила. Про «не пытайтесь быть мной». — Я просто сказала правду. — Знаешь, иногда правда — это самое крутое, что можно сказать. Катя хмыкнула и пошла кормить Енисея. А вечером, когда интервью вышло, её подписчики выросли ещё на сто тысяч. Но теперь среди комментариев всё чаще мелькали не только восторги, но и слова поддержки. Люди писали, что она помогла им поверить в себя. Что после её слов они записались к психологу. Что впервые за долгое время не чувствуют себя одинокими. Катя не читала комментарии. Она сидела на подоконнике, курила в форточку и гладила кота. Подруга сидела рядом, пила какао и рассказывала что-то смешное про Сережу, который опять влип в какую-то историю. За стеной Никита и Вероника смотрели фильм и тихо смеялись. И, наверное, думала Катя, это и есть счастье. Не популярность. Не миллионы лайков. А просто вечер. Просто подруга. Просто кот. Просто семья. Просто жизнь. Даже если она сломана — она всё ещё длится. И в ней есть хорошие моменты.