Глава 14. Бабник

В квартире Златоустовых на восьмом этаже старого элитного дома стоял привычный, родной бардак. На кухне гремела посуда, в коридоре валялись кроссовки разного размера, из гостиной доносился шум телевизора — Дмитрий Алексеевич смотрел какой-то футбольный матч и, судя по мату, который разносился по всей квартире, его команда проигрывала. — Да куда ты бьешь, косоногий придурок! — орал он на экран, вцепившись в подлокотники дивана. На журнальном столике перед ним стояла чашка чая, блюдце с семечками и раскрытая пачка сигарет. Он был в своем неизменном спортивном костюме, черные волосы взъерошены, янтарные глаза мечут молнии. Вылитый Сережа, только старше на двадцать с лишним лет. Сережа как раз проходил мимо гостиной, пытаясь проскользнуть незамеченным. Не получилось. — Серега! — рявкнул отец. — Ты почему опять мои семки спиздил?! — Пап, я купил новые! — Новые он купил! Эти новые — дерьмо, а не семки! У них соль не та! — Да одинаковая соль... — Ты будешь спорить с отцом?! — Дмитрий на секунду отвлекся от матча и грозно уставился на сына. — Иди сюда, садись, смотри футбол. — У меня дела... — Какие у тебя могут быть дела в субботу вечером? Бабы? Опять? — Нет у меня никаких баб, — буркнул Сережа и плюхнулся на диван рядом с отцом. Дмитрий прищурился и внимательно посмотрел на сына. За свою бурную жизнь он научился чуять ложь за километр, а тут даже нюхать не надо было — на лице Сережи все было написано. — Ты че такой кислый последние две недели? — спросил он, приглушая звук телевизора. — Ходишь как в воду опущенный. Бабы нет, но ходишь как будто баба есть, только все плохо. Что случилось? — Ничего. — Сережа, я тебя насквозь вижу. Я тебя растил. Я знаю, когда ты врешь. Сережа смотрел на экран, где футболисты бегали по полю, и молчал. Он не мог рассказать. Не мог сказать: «Пап, я влюбился в дочь твоего главного врага». Не мог сказать: «Она не хочет меня видеть, потому что я пытался ее поцеловать без спроса, а ее вообще-то насиловали дважды, и теперь она шарахается от прикосновений». Не мог сказать вообще ничего из того, что творилось у него внутри последние недели. — Это из-за девушки? — надавил дмитрий. — Да, — нехотя признал Сережа. — И че? Послала тебя? — Типа того. — Ну и правильно сделала! — неожиданно рявкнул Дмитрий. — Ты че, Серега, забыл, кто ты? Ты Златоуст! Бабник хренов! У тебя должно быть три номера в телефоне на замену! А ты ходишь и страдаешь по одной! Где твой уральский характер?! Где твоя сталь?! — Пап, ты не понимаешь... — Чего я не понимаю?! Я все понимаю! Я в твоем возрасте... — Пап, пожалуйста, не начинай про «в моем возрасте», — взмолился Сережа. — А че «в моем возрасте»? В моем возрасте я уже за твоей матерью бегал! И ничего, добегался! — Дмитрий осекся, вспомнив, что жену он все-таки не удержал. — Ну, добегался, а потом разбежался. Но это не важно! Важно, что ты — Златоуст! А Златоустовы не ноют из-за баб! Они просто находят другую! — А если мне не нужна другая? — тихо спросил Сережа. — Если мне нужна только она? Дмитрий замолчал. Посмотрел на сына долгим, изучающим взглядом. Потом вздохнул и откинулся на спинку дивана. — Вот это уже серьезно, — сказал он уже другим тоном. — Это не просто баба. Это любовь. — Похоже на то. — И кто она? Из школы? Симпатичная хоть? Сережа нервно хмыкнул: — Симпатичная. Очень. Но у нас с ней... сложно. Наши семьи не ладят, скажем так. — Семьи? — Юрий нахмурился. — Это кто такая? Ее отец — конкурент, что ли? Бизнес? Депутаты? Я его знаю? — Знаешь, — Сережа посмотрел отцу прямо в глаза. — Но лучше тебе пока не знать детали. Правда, пап. Я сам должен разобраться. Дмитрий долго смотрел на сына. Потом неожиданно хлопнул его по плечу тяжелой ладонью. — Ладно. Разбирайся. Но если что — я рядом. И если этот ее папаша будет тебе вставлять палки в колеса — скажи мне. Я с ним поговорю. Сережа представил разговор Дмитрия Златоустова с Робертом Сибирцевым и внутренне содрогнулся. Вот уж чего точно не надо. — Спасибо, пап. Но я сам. — Сам так сам. А теперь не мешай смотреть футбол! И верни мои семки! В комнате Кати было тихо и уютно. Златоустова лежала на кровати, обложившись плюшевыми игрушками, и переписывалась с Сибирцевой. Телефон мигал новыми сообщениями. «Сибирцева: Мать объявилась. Хочет, чтобы мы жили с ней.» «Златоустова: ЧТО?!» «Сибирцева: Ага. Я просто села к отцу на колени и обняла его. Без слов. Она поняла.» «Златоустова: Ты гений.» «Сибирцева: Знаю.» «Златоустова: А Никита что?» «Сибирцева: В замешательстве. Хочет попробовать с ней общаться. Я не против. Это его выбор.» «Златоустова: А ты?» «Сибирцева: А мне похуй.» «Златоустова: Врешь.» «Сибирцева: Вру.» «Златоустова: Хочешь, я приеду?» «Сибирцева: Давай завтра. Сегодня я хочу просто полежать и послушать, как кот мурчит.» В дверь постучали. Вошел Сережа. Вид у него был задумчивый, почти растерянный — совсем не такой, как обычно. — Можно? — Заходи. Он сел на край кровати, сгреб в охапку плюшевого медведя сестры и уставился в стену. — Папа спрашивал про девушку, — сказал он. — И что ты ответил? — Сказал правду. Ну, почти. Что есть одна, но все сложно. — Он не догадался? — Нет. Если бы догадался, тут был бы скандал до небес. Ты же знаешь, как он ненавидит Сибирцевых. Катя кивнула. Она знала. Их отец до сих пор называл Роберта Андреевича не иначе как «сибирский пидорас», а его детей — «рыжими отпрысками». И Катю Сибирцеву, ее лучшую подругу, он бы в дом не пустил, если бы знал правду. — Она вернулась в школу, — тихо сказала Катя. — Знаю. Я видел ее. — Ты подходил? — Нет. Она просила не приближаться. Я держу слово. — Это правильно. Сережа вздохнул и откинулся на спину, прямо на плюшевых медведей и единорогов. — Кать, — сказал он, глядя в потолок. — Я никогда такого не чувствовал. Меня все это бесит. Я бабник. Я всегда был бабником. Девчонки сами вешались мне на шею, я не напрягался. А эта... она даже не смотрит на меня. А я думаю о ней каждую секунду. — Это называется любовь, Сереж. — Это называется пиздец, Кать. — Одно другому не мешает. — Ты будешь философом, когда вырастешь. — Я и так философ. Они замолчали. В гостиной Дмитрий снова заорал на футболистов. В коридоре что-то упало — наверное, кроссовка с полки. Обычный вечер в семье Златоустов. Шумный, хаотичный, пропитанный семечками и матом. Но уютный. По-своему. — Как она? — спросил Сережа наконец. — Ну, Катя. После того, что случилось. — Нормально. Швы сняли, потом опять наложили, потому что она гоняла на байке и все разошлось. Но в целом — нормально. К ней мать вернулась. Спустя одиннадцать лет. — Мать? — Сережа сел. — Та самая, которая бросила их? — Ага. Хочет, чтобы они жили с ней. — И что Катя? — Села к отцу на колени и обняла его, — она улыбнулась. — Вот так. — Молча? — Молча. Ты же знаешь, она не любит слова. Сережа вдруг улыбнулся — впервые за долгое время. — Это в ее стиле. Ни слова, ни крика, ни скандала. Просто села и обняла. И всем все понятно. — Ты правда ее любишь? — Походу, правда. — Тогда жди. Дай ей время. Дай ей привыкнуть к мысли, что кто-то может прикасаться к ней без злого умысла. Дай ей понять, что ты не как те, другие. — Я подожду, — сказал он. — Хоть год. Хоть два. Хоть до конца школы. — Это сильно. — Я сам в ахуе, — честно ответил Сережа. Катя рассмеялась. Он тоже — тихо, неуверенно, но смех был искренним. — Ладно, иди к себе, — сказала она. — У меня еще домашка. — Ты делаешь домашку в субботу вечером? — Я дружу с Сибирцевой. Она решила бы эту домашку за пять минут. А я сижу над ней час. Мне нужна фора. — Ладно, ботанша. Спокойной ночи. — Спокойной, бабник. Он ушел. В комнате снова стало тихо. Снежинка взяла телефон и набрала последнее сообщение: «Златоустова: Сережа только что сказал, что готов ждать тебя хоть до конца школы.» «Сибирцева: ...» «Златоустова: Он идиот.» «Сибирцева: Но идиот настойчивый.» «Златоустова: Ты дашь ему шанс?» «Сибирцева: Ты спрашиваешь вещи, которых я не знаю. Я не готова к отношениям, а тем более с твоим братом-бабником» «Златоустова: Он меняется. Я вижу. Ладно, я спать. Спокойной ночи.» «Сибирцева: Споки, подруга.» «Златоустова: Споки.» Катя отложила телефон и посмотрела на карту звездного неба над кроватью. Где-то там, за облаками, прятались звезды. Где-то в соседней комнате Сережа включал музыку — не громкую, как обычно, а тихую, почти грустную. Где-то на другом конце города, на девятнадцатом этаже, её подруга, такая же Катя, гладила кота и смотрела на огни Екатеринбурга. И все они — каждый по-своему — были частью одной большой, запутанной, странной истории. Истории о двух враждующих семьях, которые, может быть, однажды перестанут быть врагами. Или не перестанут. Но пока что — они просто жили. Дышали. Справлялись. И это уже было немало.