Глава 13. Папина дочка

Школа встретила Сибирцеву гулом. Она вошла в вестибюль — и по коридору пробежал знакомый холодок. Взгляды скрестились на ней, как лазерные прицелы. Девятиклассницы перешёптывались, старшеклассники замирали на полуслове. Она шла, как обычно: спина прямая, подбородок вздёрнут, на лице — выражение ледяного равнодушия, которое теперь знал весь интернет. Больная рука всё ещё на перевязи. Огненные волосы распущены. Одежда простая — чёрные джинсы, футболка и косуха отца, массивные ботинки. На плече — кожаная сумка-шопер с пушистым зайчиком. — Смотрите, это она... — Сибирская кукла... — Она реально существует, я думал, это фейк... — У неё рука на перевязи, видишь? Это после того нападения... — Она такая маленькая... я думала, она выше... Кто-то снял её на телефон. У своего шкафчика она наткнулась на Златоустову. Подруга уже ждала её, нервно теребя лямку рюкзака. — Ты пришла! — выдохнула она. — Я боялась, что ты опять на больничном. — Мне надоело сидеть дома. — Как плечо? — Зашили заново. Жить буду. — Заново?! Почему? — Долгая история, — Сибирцева захлопнула шкафчик. — Расскажу на перемене. На первой же перемене они устроились на своём привычном месте — подоконнике в конце коридора. Катя закурила, пуская дым в приоткрытое окно, и рассказала всё. Про звонок в дверь. Про женщину с голубыми глазами. Про Никиту, который чуть не расплакался. Про то, как она сама ушла, ничего не почувствовав. — Это нормально? — спросила она подругу. — То, что я ничего не чувствую? — Не знаю, — честно ответила та. — А что ты должна чувствовать? — Не знаю. Злость? Обиду? Радость? Хоть что-то. А у меня — пустота. Как будто это не моя мать, а просто женщина, которая зачем-то пришла. — Может, так и есть? Ну, для тебя — просто женщина. Ты её не помнишь. Ты не знаешь её. Она тебе никто. — Но она родила меня. — Родить — это не значит быть матерью. Мать — это та, кто рядом. Кто растит, кормит, защищает. Кто держит за руку, когда страшно. А она просто... ушла. Катя затянулась и выпустила дым через нос. — Ты мудрая, Кать. Не по годам. — Я просто много думаю. И читаю. Катя хмыкнула. Вечером того же дня мать Кати и Никиты Сибирцевых пришла снова. На этот раз Роберт был дома. Он стоял на кухне, когда раздался звонок, и открыл дверь сам. Катя сидела в гостиной, на диване, с котом на коленях. Никита был в своей комнате, но, услышав голоса, вышел. Их мать — Елена, как выяснилось, — сидела в кресле напротив дивана. Она была всё в том же элегантном пальто, с идеальной укладкой, с идеальным макияжем. Только руки чуть дрожали. Рядом с ней, на соседнем кресле, сидел Роберт. Его лицо было каменным. — Я хочу сразу перейти к делу, — сказала Елена, глядя на детей. — Я вернулась не просто так. Я хочу, чтобы мы снова были семьёй. Тишина. — Я понимаю, что ушла, и это было ужасно, — продолжила она. — Но у меня были причины. Я не могла тогда... я была не готова к семье. К детям. К ответственности. Я была слишком молода. Но сейчас я готова. — И что это значит? — спросил Роберт глухо. — Я хочу, чтобы Катя и Никита жили со мной. Хотя бы на время. Я сняла квартиру в городе. Хорошую, в центре. Три комнаты. Я хочу наверстать упущенное. Узнать их. Побыть с ними. Никита замер. Катя продолжала гладить кота, её лицо было непроницаемым. Роберт смотрел на бывшую жену так, будто она только что предложила продать детей на органы. — Ты хочешь, чтобы они жили с тобой, — повторил он медленно. — После одиннадцати лет отсутствия. После того, как ты ни разу не позвонила, не написала, не приехала. Ты появляешься из ниоткуда и хочешь забрать моих детей?! — Они и мои дети тоже. — Они перестали быть твоими в тот момент, когда ты собрала чемодан и ушла! — голос Роберт громыхнул так, что кот подпрыгнул и спрыгнул с колен Кати. — Роберт, пожалуйста, не кричи. Давай поговорим спокойно. — Спокойно?! Ты бросаешь их на одиннадцать лет, а теперь хочешь, чтобы я был спокоен?! Никита сидел ни жив ни мёртв. Он смотрел на мать — на её голубые глаза, на её нервные пальцы, на её слишком прямую спину, — и внутри у него всё переворачивалось. С одной стороны — это была мама. Единственная. Та, которую он помнил смутно, как сквозь туман, но помнил. С другой — она действительно бросила их. И он, пятилетний, плакал на полу, пока отец отдирал его от ковра. — Я не знаю, — прошептал он. — Я не знаю, что сказать. — Тебе не нужно ничего говорить сейчас, — мягко сказала Елена. — Я понимаю, это неожиданно. Но я надеюсь, что вы дадите мне шанс. А потом она повернулась к Кате. — Катя? Что ты думаешь? Катя подняла глаза. Ледяные, голубые — точь-в-точь как у матери. Она долго смотрела на неё. Потом встала с дивана. И молча, не произнося ни слова, подошла к отцу. Села ему на колени. Обняла за шею. Прижалась щекой к его плечу. Как в детстве. Как тогда, когда ей было три, и мама только что ушла, а она ещё не понимала, что произошло. Как тогда, когда ей было одиннадцать, и она полгода не выходила из дома, и единственным безопасным местом в мире были руки отца. Роберт обнял её в ответ. Крепко. Отчаянно. — Понятно, — тихо сказала Елена. Её лицо дрогнуло. — По-моему, Звездочка всё сказала, — глухо произнёс Роберт, гладя дочь по спине. — Ей не нужны слова. — Я не отказываюсь от вас, — голос Елены стал выше, в нём появились слёзы. — Я просто хочу... — Она сделала выбор, — перебил Роберт. — И я не буду заставлять её. Никогда. Ты можешь общаться с Никитой — если он сам этого захочет. Но Катя... она сказала «нет». Без слов. И я уважаю её решение. Елена встала. Поправила пальто. Глаза блестели от влаги, но она не заплакала. — Я буду ждать, — сказала она. — Если кто-то из вас передумает — я здесь. Я никуда не уеду. Я сняла квартиру надолго. Она ушла. Дверь закрылась. В квартире повисла тишина. Никита сидел, глядя в одну точку. Катя всё ещё сидела у отца на коленях, как маленькая, хотя ей было четырнадцать, и она давно выросла, и сама могла уложить взрослого мужика одним ударом. — Ты как? — спросил Роберт тихо. — Нормально, — ответила она, не поднимая головы. — Я просто не хочу никуда уезжать. — Ты и не уедешь, — он поцеловал её в макушку. — Ты мой дом. И Никита — мой дом. И даже этот рыжий кот, который опять блюёт на мои документы. Мы — семья. Она сама от нас отказалась. Мы не обязаны пускать её обратно. — Но Никита хочет, — тихо сказала Катя. Все посмотрели на Никиту. Тот вздрогнул под взглядами. — Я... я правда не знаю, — пробормотал он. — Она моя мама. Я хочу узнать её. Но я не хочу предавать тебя, пап. И тебя, Кать. — Это не предательство, — сказал Роберт. — Если ты хочешь попробовать — пробуй. Только будь осторожен. Она уже однажды нас бросила. Я не говорю, что она сделает это снова. Но будь готов. На всякий случай. Никита кивнул. Он подошёл к отцу, обнял его — неловко, по-подростковому, но искренне. Катя протянула руку и молча взяла брата за пальцы. — Ну вот, — пробормотал Роберт. — Семейная идиллия. Кот, блюющий на документы, дочь, которая гоняет на байке с незажившим швом, и сын, который готовится к встрече с матерью, бросившей его одиннадцать лет назад. Мы чертовски нормальная семья. — Еще и рыжие все, — подтвердила Катя и наконец слезла с его колен. — Пойду покормлю рыжего Енисея. А то он опять нагадит в твой кабинет. — Спасибо, Звездочка. Ты такая заботливая. — Я заботливая, просто скрываю это за маской равнодушия. Роберт рассмеялся — впервые за долгое время. И даже Никита улыбнулся. А вечером, когда Катя лежала в кровати, гладила кота и смотрела на гирлянду над головой, она думала о том, что чувства — это странная штука. Можно ничего не чувствовать к матери, которая бросила тебя в три года. Можно любить отца так, что хочется сидеть у него на коленях в четырнадцать лет. Можно переживать за брата, который мечется между желанием узнать мать и страхом снова быть брошенным. И всё это — нормально. Всё это — жизнь. Она закрыла глаза и уснула. Кот мурчал, устроившись у неё под боком. За стеной Никита тихо разговаривал с Вероникой по телефону. На девятнадцатом этаже, под серым октябрьским небом, рыжая семья Сибирцевых продолжала быть семьёй — странной, сломанной, но настоящей.