Глава 16. Тайное становится явным

Дмитрий Алексеевич Златоустов сидел на кухне в своем любимом спортивном костюме, пил чай и листал ленту новостей в телефоне. Субботнее утро, можно никуда не спешить. Перед ним был футбол по телевизору и никаких важных встреч. И тут он наткнулся на видео. Сначала он даже не понял, что это. Какой-то ролик из школьного чата для родителей (он состоял в нем чисто номинально — скидывал взносы на шторы и не читал). Заголовок: «Осенний бал. Коронация победителей». Дмитрий хмыкнул и уже хотел пролистнуть дальше, но что-то его зацепило. На сцене стоял его сын. Сережа. В костюме, при короне, с этой своей наглой ухмылкой — вылитый Златоуст. Дмитрий даже загордился на секунду: «Ну, сынок, красава. Весь в меня». А потом он увидел, кто поднимается на сцену следом. Маленькая, худая, в черном платье. Огненные волосы до пояса. Массивный серебряный крест на груди. И глаза — огромные, голубые, кукольные. Дмитрий узнал ее мгновенно. Он видел ее пару раз на фотографиях в новостях — после того нападения, после того, как весь интернет взорвался этим дурацким эдитом. Дочь Сибирцева. «Королевой бала становится Екатерина Сибирцева!» — объявил ведущий. Дмитрий поперхнулся чаем. — Чего?! — рявкнул он на телефон, будто тот был в чем-то виноват. Дальше было хуже. Эта рыжеволосая девчонка встала у микрофона и своим ледяным голосом, не дрогнув ни единым мускулом, произнесла: «Златоуст, если ты сейчас попытаешься меня поцеловать, я тебе врежу. Прямо на сцене. При всех». Зал взорвался от хохота. А его сын — его родной сын, его наследник — стоял рядом, краснел и УЛЫБАЛСЯ. Как мальчишка. Как щенок, которому бросили кость. — «Я и не собирался! Я теперь знаю правила!» — крикнул Сережа в ответ. Дмитрий пересмотрел видео еще раз. Потом еще. Потом отложил телефон, встал, прошелся по кухне, выматерился в потолок и снова взял телефон. — СЕРЕГА!!! — его крик разнесся по всей квартире. Сережа, который только что проснулся и в одних трусах брел в ванную, замер на полпути. — Чего, пап? — крикнул он в ответ. — Иди сюда! Быстро! Сережа вздохнул и поплелся на кухню. Вид у него был помятый, волосы в разные стороны, но даже в таком состоянии он умудрялся выглядеть как модель. — Чего случилось? — спросил он, зевая. — Чего случилось?! — Дмитрий развернул телефон экраном к сыну. — Это чего такое?! Сережа прищурился, вгляделся в видео, узнал сцену, узнал себя, узнал Енисейскую. И проснулся мгновенно. — Ну... Осенний бал, — осторожно сказал он. — Я вижу, что бал! Я не слепой! Я спрашиваю — это че за «не пытайся меня поцеловать»? Это че за «я знаю правила»?! Ты че, с ней общаешься?! — Ну... — СЕРЕЖА! — Да, общаюсь! — рявкнул он в ответ. — И что?! Дмитрий побагровел. На его шее вздулась жила — та самая, которая всегда предвещала бурю. — Ты общаешься с дочерью Сибирцева?! С «отпрыском сибирского пидораса»?! С этой рыжей куклой, из-за которой весь город на ушах стоит?! — Она не кукла, пап! — голос Сережи вдруг стал твердым. — И не смей ее так называть! Дмитрий опешил. Его сын — его наглый, шумный, вечно хватающий девчонок за задницы сын — только что повысил на него голос. Из-за девчонки. Из-за Сибирцевой. — Ты че сказал? — тихо спросил Дмитрий. — Я сказал: не смей ее так называть, — повторил Сережа, глядя отцу прямо в глаза. Янтарные радужки против янтарных. — Ты ничего о ней не знаешь. Ты знаешь только то, что ее отец — твой конкурент. И все. А она... она другая. — Другая? — Дмитрий усмехнулся. — Она — дочь Роберта! Этого достаточно! — Недостаточно! — Сережа шагнул вперед. — Ты даже не пытался узнать, какая она. Ты просто повесил ярлык, потому что у тебя война с ее отцом. Но эта война — твоя, пап! Не моя! Я не обязан ненавидеть ее только потому, что ты ненавидишь Роберта Андреевича! В этот момент на пороге кухни появилась Катя. Она проснулась от криков и теперь стояла, прижимая к груди плюшевого медведя, и смотрела то на отца, то на брата широко раскрытыми глазами. — Что происходит? — спросила она дрожащим голосом. — Твой брат, — Дмитрий ткнул в Сережу пальцем, — втрескался в дочку Роберта Сибирцева! Представляешь?! Катя побледнела. Но потом — вопреки всему — тихо сказала: — Я знаю. Дмитрий замер. Медленно повернулся к дочери. — Ты... знаешь? — Знаю, — она сделала шаг вперед. — Я дружу с ней. С Катей. Уже месяц. Она моя лучшая подруга. Тишина. Было слышно, как на плите закипает чайник. Как за окном шумит ветер. Как у Дмитрия скрипят зубы. — И ты тоже? — тихо спросил он. — Моя дочь — тоже? — Пап, ты сам говорил, что война — это между тобой и Робертом Андреевичем, — сказала Катя, и голос ее почти не дрожал. — Ты говорил, что дети не должны отвечать за родителей. Или это работает только в одну сторону? Дмитрий открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Так. Стоп. Подождите. — Он оперся руками о стол и глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. — Вы оба — оба! — общаетесь с детьми Сибирцева? — Да, — Катя не успела ответить — Серёжа сделал это за нее. — Пап, ты что забыл, что Никита в моём классе учится. — А Катя в моём. Мы одноклассницы, если что. — И Сережа хочет ее поцеловать?! — Вообще-то она ему запретила, — уточнила Снежинка. — Поэтому он и сказал, что знает правила. — Ага! — Дмитрий схватился за голову. — Моему сыну запретила его целовать дочь сибирского пидораса, и он рад! Он счастлив! Он знает правила! — Ну... примерно так, — подтвердил Сережа. Дмитрий упал на стул и уставился в одну точку. Его мир рушился. Его дети — его наследие, его кровь — общались с Сибирцевыми. Его сын влюбился в рыжеволосую куклу, которая сломала челюсть сыну депутата и стала интернет-звездой. Его дочь дружит с ней как с лучшей подругой. — Где я ошибся? — спросил он в потолок. — Ты не ошибся, пап, — Сережа подошел ближе и сел за стол напротив отца. — Просто мир меняется. И мы не хотим продолжать вашу войну. Мы хотим жить своей жизнью. — Она же... она же дочь Сибирцева! — И что? Она умная. Она смелая. Она защищает тех, кто слабее. Она пережила такое, чего ты даже представить не можешь. И она... — Сережа запнулся, — она невероятная. Я никогда не встречал таких, как она. Юрий смотрел на сына. На его горящие глаза. На его сжатые кулаки. На его прямую спину. И видел себя. Себя в двадцать лет, когда он впервые увидел их мать. Тот же самый огонь. Ту же самую готовность спорить с кем угодно ради своей женщины. — Черт, — выдохнул он. — Пап? — Я сказал — черт! — он стукнул кулаком по столу, но уже не так гневно. — Ты стоишь тут и защищаешь ее, как я когда-то защищал вашу мать. И это... это по-златоустовски. Но, блядь, почему именно Сибирцева?! — Сердцу не прикажешь, — сказала Катя. — О, еще один философ! — Дмитрий закатил глаза. — Вся семья философов! Он замолчал. Долго смотрел в окно на серое октябрьское небо. Потом сказал: — Я не благословляю это. Я не одобряю. Но и запрещать не буду. Сережа и Катя переглянулись с надеждой. — Правда? — спросил Сережа. — Правда, — буркнул Дмитрий. — Но если ее папаша попробует использовать это против меня... — Не попробует, — твердо сказала Катя. — Роберт Андреевич знает, что мы дружим. Он не против. Он даже сказал, что я хорошая девочка. Дмитрий моргнул. — Роберт Сибирцев, собственной персоной, сказал, что ты хорошая девочка? Моя дочь? — Ага. — Мы точно об одном человеке говорим? — Ага. Дмитрий снова уставился в потолок, будто там могли быть ответы на все вопросы. — Мир сошел с ума. Мой сын влюблен в дочь моего врага. Моя дочь дружит с ней и нравится моему врагу. Кот, наверное, скоро начнет блевать в мои тапки в знак солидарности с Сибирцеыыми. — Пап, у нас нет кота. — Значит соседский! Придет, наблюет и убежит! Катя не выдержала и хихикнула. Сережа улыбнулся. — Но, — поднял палец Дмитрий, — я хочу с ней познакомиться. — С кем? — не понял Сережа. — С ней. С этой вашей Катей. С дочерью сибирского пидораса. Хочу посмотреть, что в ней такого особенного, что мои дети слетели с катушек. Пусть приходит к нам. — Пап, ты же не будешь ей угрожать? — заволновалась Катя. — Я вообще-то серьезный бизнесмен, а не бандит с большой дороги! Тем более, она несовершеннолетняя девочка, а не взрослый мужик! — возмутился Дмитрий. — Просто познакомлюсь. Как отец. Имею право. — Она тебя не боится, — предупредил Сережа. — Это мы еще посмотрим. — Она троих парней вырубила в школе, пап. — Меня она не вырубит. Я Златоустов. — Она и Морозова вырубила, — добавила Катя. — Морозов — слабак. — Она на мотоцикле гоняет. — Я на танке гонял, когда в армии служил! — У нее такой взгляд, когда она злая — обосрешься, — добавил Сережа. — У меня тоже! Посмотрим, кто крепче! Дмитрий встал, одернул спортивную кофту и направился к выходу с кухни. У двери обернулся. — И вот что. Если она действительно такая крутая, как вы говорите, — может, я ее даже зауважаю. Но это не значит, что я зауважаю ее отца! С Робертом у меня свои счеты. А дети... — он махнул рукой. — Дети пусть сами разбираются. Вы уже взрослые. Почти. И ушел в гостиную — смотреть футбол, материться на игроков и делать вид, что ничего не произошло. Сережа и Катя остались на кухне вдвоем. Переглянулись. А потом расхохотались — громко, нервно, с облегчением. — Он спросил, что в ней такого особенного, — прошептала Катя, вытирая слезы смеха. — Ох, папа, ты даже не представляешь, на что подписался. — Я позвоню Кате, — сказал Сережа. — Предупрежу, что мой отец хочет с ней познакомиться. — Нет, не позвонишь. Я сама напишу ей. Она сто процентов ответит: «Похуй». — Да, наверное. Она взял телефон, набрал сообщение, и через минуту пришел ответ — короткий, как всегда: «Сибирцева: Похуй. Приду. Только пусть без семечек. У меня аллергия на них.» Катя показала экран брату, и они снова расхохотались. Дмитрий из гостиной крикнул: «Чего вы там ржете?! Футбол мне перекрикиваете!» — и от этого смех стал только громче. Так в семье Златоустовых наступил новый, странный этап: этап перемирия, о котором никто не просил, но который оказался неизбежным. Потому что дети выросли и сами выбрали, кого любить.