Глава 18. Перемирие

Вечер пятницы. Декабрь только начинался, и Екатеринбург уже укутался снегом. Крупные хлопья падали на тротуары, превращая город в открытку. Две Кати вышли из школы позже обычного — задержались на дополнительных занятиях. Ну, как «задержались»: Сибирцева помогала Златоустовой с физикой, а заодно решала олимпиадные задачи для одиннадцатого класса, потому что свои девятиклассные она щелкала как семечки. — Может, прогуляемся? — предложила Златоустова, когда они вышли за ворота. — Смотри, как красиво. Снег, огни. Прямо как в кино. — Холодно, — лаконично ответила Сибирцева, поеживаясь в своей косухе. Под ней было всего два слоя: тонкий свитер и футболка. — Но ладно, пошли. Я сибирячка, холод люблю. — Ты вечно мерзнешь, потому что ничего не ешь. Организму нечем греться. — Я ем. — Два куска пиццы в неделю — это не «ем». — Три. И еще йогурт вчера. Отстань. Но Катя уже тащила ее в сторону парка — того самого, старого, с фонарями в виде кованых фонарей и аллеей, усыпанной снегом. Они шли, болтали о школе, о Сереже, о том, что Никита наконец решился познакомить Веронику с их матерью. Сибирцева курила, пуская дым в морозный воздух, и думала о том, что такие моменты — тихие, мирные, без драк и подпольных казино — бывают не так уж часто. И это даже приятно. А потом все пошло к чертям. Их было четверо. Все — взрослые мужики, не школьники, не подростки. Вышли из темноты, из-за деревьев, бесшумно и быстро, как обученные. Сибирцева среагировала мгновенно, оттолкнула подругу в сторону, но их было слишком много. Ее схватили за волосы, дернули назад, заломили руки. Кто-то зажал ей рот, и она впилась зубами в чужую ладонь, почувствовала вкус крови. Удар — тяжелый, под дых, — и она сложилась пополам, но не закричала. Никогда не кричала. Златоустова пыталась вырваться, царапалась, но ее держали крепко. Она слышала, как один из них хрипло смеется: — Смотри, какие цыпочки. Эта, с рыжими волосами, — та самая, про которую в новостях говорили. Сибирская кукла. — А вторая — тихая. Люблю тихих. — Тащите их в машину. Там разберемся. Их затащили в фургон. Темнота. Запах бензина и чужого пота. Златоустова дрожала, слезы текли по щекам, но она не издавала ни звука — боялась, что станет только хуже. Сибирцева сидела рядом, прижавшись плечом к плечу. Ее здоровая рука нашла пальцы подруги и сжала. — Не бойся, — прошептала она одними губами. — Я рядом. Их привезли на какой-то заброшенный склад. Выволокли из машины, швырнули на грязный бетонный пол. Сибирцева огляделась: четверо. Все крупные. У одного — нож. У другого — кастет. Третий просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел с гадкой ухмылкой. Четвертый возился с веревками. — Ну что, кукла, — сказал тот, что с ножом, приседая перед ней на корточки. — Говорят, тебя уже ломали. Дважды. Значит, третий раз будет не так больно, да? Она молчала. Смотрела ему прямо в глаза — ледяной, ничего не выражающий взгляд. Тот самый, который заставлял парней в школе отводить глаза и чувствовать себя неуютно. Но этот мужик был не школьник. Он просто усмехнулся. — Молчишь? Ну молчи. Скоро заговоришь. А начнем мы, пожалуй, с твоей подружки. Она посвежее будет. Златоустова вскрикнула, когда ее дернули за волосы и поставили на колени. Сибирцева дернулась, но ее держали крепко. — Не трогайте ее, — сказала она ровно, хотя внутри все дрожало. — Она здесь ни при чем. Она просто шла со мной. Если вам нужна я — берите меня. Делайте что хотите. Но ее не трогайте. — О, какие мы благородные! — мужик с кастетом рассмеялся. — Слышь, командир, она предлагает обмен. Себя вместо подруги. Тот, что с ножом, который, видимо, был главным, посмотрел на Сибирцеву с интересом. — А ты смелая. Или глупая. Или и то, и другое. Ладно. Пусть будет по-твоему. Сначала — ты. А потом все равно подружку. Не пропадать же добру. Они отпустили Златоустову, и она рухнула на пол, захлебываясь слезами. А Сибирцеву поставили на колени. Тот, с ножом, подошел ближе. Провел лезвием по ее щеке — не нажимая, просто играясь. Она не дрогнула. — Знаешь, мне нравятся такие, как ты, — сказал он тихо. — Ломать таких интереснее всего. Она смотрела на него и молчала. В голове билась одна мысль: «Катя. Только бы Катю не тронули». А внутри, где-то глубоко, начинал закипать огонь. Не тот, который толкал на драки в школе. Другой. Холодный. Расчетливый. Отцовский. --- Роберт узнал через час. Ему позвонил Никита — дрожащим голосом, срывающимся на панику: — Пап, девочек до сих пор нет. Катя сказала, что они зайдут к нам после школы. Но их до сих пор нет и они не отвечают на звонки. Я звонил Серёже — у них тоже никто не знает, где они. Пап, что-то случилось. Роберт положил трубку. Его лицо окаменело. Он поднял людей — всех, кто был в доступе. Поднял связи в полиции. Поднял всех, кого только мог. А потом набрал номер, который не набирал уже много лет. Дмитрий Златоустов ответил после первого гудка. — Слушай, Сибирцев, у меня нет времени на... — Моя дочь и твоя дочь пропали, — перебил Роберт. — Вместе. После школы. У меня есть основания полагать, что их похитили. В трубке повисла пауза. — Что?! — голос Дмитрий изменился мгновенно. — Какого хера ты молчал?! Где они?! Когда?! — Полчаса назад. Я уже поднял людей. Но мне нужно знать — ты со мной или против? Потому что если ты хочешь свести старые счеты, то сейчас не время. Сейчас наши дети в опасности. Дмитрий не колебался ни секунды. — Я с тобой. Где встречаемся? — Мой офис. У меня есть данные с камер. Я уже вычислил фургон, в который их затащили. Номер, маршрут, все. Жду. — Буду через десять минут. И Роберт... — Да? — Если с моей девочкой что-то случится, я этих уродов голыми руками порву. — В очередь, Златоуст. В очередь. --- Склад был на окраине города. Фургон, припаркованный у входа, уже отследили. Роберт и Дмитрий приехали вместе — два черных внедорожника, две команды, два бывших врага, которые впервые за много лет оказались по одну сторону баррикад. Роберт был в том самом пальто, в котором приезжал в школу после драки дочери. Дмитрий — в неизменном спортивном костюме, но с таким выражением лица, что даже его собственные люди старались не попадаться под руку. Они вошли внутрь тихо, без сирен, без предупреждений. А потом они услышали голоса. — ...ну что, кукла, готова? Сейчас мы тебя... Роберт не стал ждать. Он рванул вперед, и за ним, как волна, хлынула охрана. То, что произошло дальше, было больше похоже на фильм ужасов, чем на реальность. Двое бывших врагов — сибирский бизнесмен и уральский гопник в спортивках, — работали так, будто тренировались вместе годами. Роберт бил с холодной, расчетливой яростью — каждый удар был выверен, каждый захват смертелен. Дмитрий бил от души, грязно, по-уличному, матерясь и круша все вокруг. Главного — того, что с ножом, — они взяли вдвоем. — Это ты, сука, хотел мою дочь тронуть? — Дмитрий впечатал его в бетонную стену так, что посыпалась штукатурка. — А это тебе за мою, — Роберт ударил его под дых, и мужик сложился пополам. Потом они били его вместе. Без слов. Без команды. Просто два отца, которые нашли тех, кто угрожал их детям. И в этом битье было что-то почти ритуальное — как будто старая вражда выплескивалась вместе с кровью, уступая место чему-то новому. Чему-то, что было сильнее ненависти. --- Златоустова сидела в углу склада, забившись между какими-то ящиками, и плакала. Ее трясло от холода и страха. Рядом на коленях стояла Сибирцева. Ее одежду уже разорвали, она стояла полуголая, ее лицо было разбито, на скуле наливался синяк, губа рассечена. Но она не плакала. Она смотрела на то, как ее отец и отец ее подруги вместе избивают нападавших, и в ее голубых глазах было что-то похожее на гордость. — Ты как? — тихо спросила она подругу. — Я... я не знаю. Они... они... — Они не успели, — твердо сказала Сибирцева. — Ничего не успели. Я бы не дала тебя в обиду. Никогда. Златоустова посмотрела на нее. На ее разбитое лицо, на ее рассеченную губу, на ее прямую спину, которая не согнулась даже сейчас. И вдруг обняла ее — крепко, отчаянно, словно боялась, что она исчезнет. — Ты... ты сказала им взять тебя вместо меня, — прошептала она. — Ты правда была готова... — Готова, — ответила Сибирцева просто. — Ты — моя подруга. Единственная. Я не дам тебя в обиду. Никому. Когда все закончилось, Роберт подошел к дочери. Опустился на колени прямо на грязный бетон. Накинул на нее своё пальто. Взял ее лицо в ладони. Посмотрел на синяк, на разбитую губу, а потом прижал ее к себе и молчал. Просто молчал, и его плечи дрожали. — Прости, пап, — прошептала она. — Я опять вляпалась. — Не смей извиняться, — его голос был глухим. — Ты жива. Ты обе живы. Остальное — не важно. Дмитрий в это время поднимал дочь с пола. Она все еще дрожала, и он, огромный, грозный Златоустов, который орал на футболистов и матерился через слово, сгреб дочь в охапку и нес к выходу, как маленькую. — Все, Кать. Все закончилось. Папа здесь. Папа тебя никому не отдаст. А потом, у входа, когда полиция уже подъехала, когда нападавших увозили в СИЗО, Роберт и Дмитрий встали друг напротив друга. Два отца. Два бывших врага. Два человека, которые только что вместе спасали своих детей. — Спасибо, — сказал Роберт. Дмитрий посмотрел на него долгим взглядом. — Ты знаешь, я тебя много лет ненавидел, — тихо сказал он. — Из-за бизнеса. Из-за денег. Из-за всего. Но сегодня... сегодня я понял одну вещь. Ты — хороший отец. И твоя дочь — она спасла мою. Если бы не она... — его голос дрогнул. — В общем, спасибо. И, наверное, хватит уже воевать. Роберт долго молчал. Потом медленно протянул руку. — Хватит, — согласился он. Дмитрий пожал ее. Крепко. По-мужски. А две Кати сидели в машине Роберта, закутанные в куртки, прижавшись друг к другу. У Сибирцевой был разбита губа и порезана щека, у Златоустовой — заплаканное лицо и ссадины на запястьях, но они были живы. И они держались за руки. — Знаешь, — тихо сказала Катя, — когда-нибудь мы расскажем эту историю нашим детям. Как нас похитили, а наши отцы, которые ненавидели друг друга, объединились и нас спасли. Сибирцева хмыкнула — осторожно, потому что губа болела. — Только давай без детей пока. Мне еще пятнадцати нет. — Ладно. Расскажем нашим котам. — У тебя нет кота. — Значит, расскажем твоему. И моим плюшевым зайцам. И они улыбнулись — две девочки из враждующих семей, которые только что пережили страшный вечер и вышли из него сильнее. А их отцы стояли в стороне и разговаривали впервые за много лет без криков и ненависти. Может, до дружбы было еще далеко. Но вражда — та самая, старая, заскорузлая, — умерла этой ночью. Умерла, раздавленная общей бедой. И на ее месте начинало рождаться что-то новое. Что-то похожее на мир. Утро после похищения выдалось серым и тяжелым. Снег, который так красиво падал накануне, превратился в грязную кашу под колесами машин. В квартире Сибирцевых на девятнадцатом этаже было тихо — так тихо, как никогда. Даже кот Енисей не орал, требуя еды, а сидел на подоконнике и смотрел на город, словно чувствовал: что-то случилось. Катя спала. Врачи, приехавшие сразу после возвращения домой, осмотрели ее, обработали ссадины, наложили швы на рассеченную губу, зафиксировали треснувшее ребро — один из ублюдков ударил ее ногой в бок, когда она пыталась закрыть собой подругу, — и сказали, что ничего серьезного. Сотрясения нет. Переломов нет. Повезло. Роберт не спал вообще. Он сидел в кресле рядом с ее кроватью, смотрел на дочь и думал. Третье нападение за три месяца. Первое — школьная драка с Костиком Морозовым, которая закончилась сломанной челюстью противника. Второе — старший брат Морозова с ножом, шов на ключице до кости. И вот теперь — третье. Похищение. Четверо взрослых мужиков, которые собирались изнасиловать его дочь и ее подругу. Которые избили их, швыряли на бетонный пол, угрожали. Роберт смотрел на спящую Катю — на ее бледное лицо, на разбитую губу, на синяк, расцветающий на скуле, — и внутри у него что-то закипало. Не тот гнев, который толкал на драку. Холодный, расчетливый, смертельный гнев. Гнев человека, который дважды чуть не потерял дочь за последние месяцы. Он достал телефон и начал звонить. — Рома. Это Роберт. Мне нужна новая охрана для дочери. Не та, что была. Лучшие. Сколько бы это ни стоило. Да, круглосуточно. Да, в школе тоже. Нет, плевать, что скажет директриса. Моя дочь не выйдет из дома без двух человек. Минимум. — Альберт Семенович. Это Сибирцев. Мне нужно оборудование. Камеры в квартиру, тревожная кнопка у дочери и у сына. Да, чтобы напрямую на пульт. Да, срочно. Сегодня. Завтра утром чтобы все работало. — Владимир. Слушай внимательно. Ты теперь не просто водитель. Ты — личный телохранитель Кати. Будешь с ней везде. Школа, прогулки, куда угодно. Отвечаешь за нее головой. Понял? Хорошо. Когда он закончил последний звонок, в дверях появился Никита. Сын выглядел измученным — он не спал всю ночь, как и отец. — Пап, — тихо сказал он. — Я слышал твои разговоры. Это все... это правда нужно? — Правда, — Роберт потер переносицу. — Я больше не могу рисковать. Три раза за три месяца, Никита. Три. Если бы мы опоздали вчера... — Но вы не опоздали. — Могли! — голос Роберта сорвался на рык, и он тут же понизил тон, бросив взгляд на спящую дочь. — Могли. И тогда... я бы не пережил этого. Понимаешь? Я бы не пережил. Никита подошел ближе и положил руку на плечо отца. — Я понимаю. И я согласен. Пусть будет охрана. Пусть будут камеры. Все что угодно, лишь бы она была в безопасности. И Златоустова тоже. — С Златоустовыми я уже говорил, — кивнул Роберт. — Дмитрий тоже усиливает охрану. Он, конечно, тот еще... — он запнулся, подбирая слово, — но своих детей он любит. Это у нас общее. — Вы вчера... вы вчера дрались вместе, — Никита слабо улыбнулся. — Я думал, такое только в апокалипсис бывает. — Апокалипсис почти и случился, — мрачно ответил Роберт. — Ладно, иди. Поспи немного. Никита ушел, а Роберт остался сидеть в кресле. Через час Катя проснулась. Открыла глаза, поморщилась от боли в ребрах, облизала разбитую губу. — Опять в больнице? — прохрипела она. — Дома, — ответил Роберт. — Врачи сказали, что госпитализация не нужна. Но лежать придется несколько дней. — А Катя? — Дома. У нее легкие ушибы и шок. Дмитрий сказал, что она в порядке. Катя закрыла глаза, выдохнула. Потом снова открыла. — Ты не спал. — Нет. — Пап... — Звездочка, — он подался вперед и взял ее за руку. — Я кое-что решил. С этого дня у тебя будет постоянная охрана. Не просто водитель, а двое профессионалов. В школе, на улице, везде. И камеры в квартире. И тревожная кнопка. Катя долго молчала. А потом — неожиданно — кивнула. — Ладно, как скажешь. Роберт даже растерялся. Он ожидал спора. Ожидал ледяного «мне не нужны няньки» или «я сама справлюсь». — Как скажешь? — переспросил он. — Да. Если ты считаешь, что охрана поможет мне чувствовать себя спокойнее — пусть будет охрана. Я не против. Роберт смотрел на нее, и что-то в его груди болезненно сжалось. Его дочь, его сибирская звездочка, которая всегда была самой отбитой и самой дерзкой, только что призналась, что устала бояться. Это было страшнее любых синяков и переломов. — Я не дам тебя в обиду, — сказал он тихо. — Больше никогда. Никому. — Знаю, — она чуть улыбнулась разбитыми губами. — Ты всегда находишь. В квартире Златоустовых тем временем происходило похожее. Дмитрий Алексеевич носился по дому как ураган. Он разбудил Сережу в семь утра и велел ему «обзвонить всех, кто может знать, где водятся эти мрази». Сережа спросонья пытался понять, о чем речь, но потом вспомнил вчерашние события и увидел новости — нападение на двух школьниц в парке, четверо задержанных, — и проснулся мгновенно. — Я их убью, — сказал он ледяным голосом, и в этот момент он был больше похож на зверя, а не человека. — В очередь, — бросил отец. — Но сначала — охрана. Твоей сестре нужна охрана. — Я сам буду ее охранять. — Ты — школьник. Тебе семнадцать. А ей нужны профессионалы. — Дмитрий набрал чей-то номер. — Алло, Сергеич? Это Димон. Мне нужны двое. Лучшие. Да, для дочери. Круглосуточно. Да, деньги не вопрос. Катя сидела в своей комнате, закутанная в плед, и смотрела в одну точку. Перед ней лежал телефон, на экране — сообщение от подруги: «Я в порядке. Отец усилил охрану. Как ты?» Она взяла телефон и ответила: «Тоже. Папа сказал, что у меня теперь будет два телохранителя. Я не знаю, как к этому относиться.» «Относись как к данности. Наши отцы испугались. Сильно.» «Я тоже испугалась. Очень.» «Я знаю. Но мы живы. И мы вместе. Это главное.» «Ты опять меня спасла. В третий раз.» «Я же говорила: я не дам тебя в обиду. Никому.» Катя заплакала — тихо, беззвучно, чтобы не услышал отец, который все еще орал в трубку. Она плакала не от страха. От благодарности. От того, что у нее была такая подруга, которая готова была принять удар на себя, даже когда сама была изранена и сломана. Вечером Роберт и Дмитрий созвонились. Впервые за много лет — не из-за конфликта, а просто чтобы обсудить меры безопасности для дочерей. — Мои будут работать в паре с твоими, — сказал Роберт. — Если девочки вместе, пусть и охрана координируется. — Согласен, — коротко ответил Дмитрий. — И еще... спасибо. За вчера. — Сам должен сказать спасибо. Твоя дочь... она спасла мою. Если бы не она... — Знаю, — перебил Роберт. — Моя всегда такая. Принимает удар на себя. — Откуда это в ней? Роберт помолчал. Потом ответил: — Она знает, что такое боль. И не хочет, чтобы другие чувствовали то же самое. Она лучше сама все вытерпит, чем позволит кому-то страдать. Дмитрий долго молчал. А потом сказал: — Хорошая у тебя дочь. — У тебя тоже. И это было началом. Еще не дружба. Но уже — уважение. Два бывших врага, которые прошли через ад вместе ради своих детей, начинали видеть друг в друге не конкурентов, а отцов. Просто отцов, которые любят своих девочек и готовы на все, чтобы их защитить. А на девятнадцатом этаже Катя сидела на подоконнике, гладила кота и смотрела на вечерний город. Рядом, на тумбочке, тускло мерцала зеленая лампочка — только что установленная тревожная кнопка. За дверью, в прихожей, дежурил новый охранник — молчаливый мужчина с военной выправкой. Внизу, в машине, сидел второй. Они будут здесь всегда — днем и ночью, в школе и на прогулке, на каждом шагу. Ей было странно. Она привыкла быть одна. Привыкла рассчитывать только на себя. Но теперь, после третьего нападения, после того, как она едва не потеряла не только себя, но и подругу, она была готова принять эту защиту. Не как слабость. Как необходимость. Кот Енисей замурчал, и она почесала его за ухом. — Слышишь, рыжий, — сказала она. — Кажется, наша жизнь только что стала еще более безумной. Кот мяукнул в ответ — то ли соглашаясь, то ли просто требуя еды. Кто их разберет, этих котов.