Глава 20. Опека

После похищения прошло две недели. Жизнь понемногу возвращалась в колею: школа, домашка, редкие вылазки в город под неусыпным надзором охраны. Две Кати виделись каждый день, Сережа всё так же терпеливо ждал, Никита и Вероника готовились к выпускным экзаменам. А потом в дверь Сибирцевых позвонили судебные приставы. Роберт открыл сам. Прочитал документы — и его лицо окаменело. — Что это? — спросила Катя, выходя в коридор. Она была в домашнем: чёрная футболка, шорты, огненные волосы растрепаны. Кот тёрся о её ноги. — Ваша мать, — медленно произнёс Роберт, — подала в суд. На полную опеку. — Что?! — Она хочет, чтобы вы жили с ней. Полностью. Без моего участия. Катя выхватила документы у отца и пробежала глазами. Строчки прыгали, но смысл доходил мгновенно: Елена Сомова подала иск о пересмотре опеки. Основание: «неспособность отца обеспечить безопасность несовершеннолетних детей, что подтверждается тремя нападениями за последние три месяца на несовершеннолетнюю Екатерину». — Она использует нападения? — голос Кати дрогнул от ярости. — Она говорит, что ты не справился?! — Именно, — Роберт сжал кулаки. — Я уже связался с адвокатами. Мы будем бороться. Но через неделю состоялось предварительное слушание, а ещё через две — основное. И мир Сибирцевых перевернулся. Судья — пожилая женщина с усталым лицом — зачитывала решение монотонным голосом, и каждое слово било как молот. Елена Сомова получала полную опеку над несовершеннолетней дочерью Екатериной. Временную, до рассмотрения апелляции, но Катя должна была переехать к матери немедленно. Никита оставался с отцом: Елена в последний момент изменила иск, заявив, что «мальчику нужен отец, а девочке — мать». Катя сидела в зале суда и смотрела на мать. Елена — элегантная, в дорогом костюме, с идеальной укладкой, — поймала её взгляд и чуть улыбнулась. Не тёплой материнской улыбкой, а холодной, победной. «Я же говорила. Твоё слово ничего не значит». Именно так. Она не произнесла это вслух, но читалось в глазах. Мать хотела проучить её. За то, что села на колени к отцу. За то, что отказалась общаться. За то, что демонстративно ушла, когда она пришла. За то, что посмела иметь своё мнение. — Ты не заберёшь меня, — сказала Катя, когда они вышли из зала. Её голос был ледяным. — Ты можешь заставить меня жить в твоём доме, но ты не заберёшь меня. Я никогда не буду твоей. — Посмотрим, — спокойно ответила Елена. — Я твоя мать. И ты будешь меня слушаться. Ты ещё маленькая девочка, Катя. Пора понять, что твои демонстративные выходки не имеют значения. — Это не выходки. Это выбор. Мой выбор. И ты в нём не участвуешь. — Участвую, — Елена поправила перчатку. — Теперь участвую. Завтра пришлю машину. Собери вещи. И ушла, цокая каблуками по мраморному полу. Роберт, стоявший рядом, готов был разнести всё здание суда по кирпичику. Адвокаты уже готовили апелляцию, но на это требовалось время. Недели. Может, месяцы. И всё это время его дочь должна была жить с женщиной, которая бросила её одиннадцать лет назад. Никита выглядел спокойным, но Катя видела его глаза: он был напряжён до предела. Когда они остались наедине дома, он тихо сказал: — Я не знал, что она так сделает. Я думал... я думал, она хочет быть с нами обоими. А она просто выкинула меня. — Это не тебя выкинули, — Катя закурила, глядя в окно. — Это меня забрали как трофей. Ты ей не нужен, потому что ты — не «Сибирская кукла». У тебя нет трёхсот тысяч подписчиков. Ты не популярен. Ты просто сын. Она просто хочет нажиться на моей популярности. — Но я... — Никит, послушай. Она не мать. Она — коллекционер. Ей нужна красивая кукла, которую можно показывать подругам и выводить в свет. Она не знает меня. Она не знает тебя. И никогда не узнает. Сборы были тихими. Катя складывала вещи в спортивную сумку: джинсы, футболки, кофту «Адидас», косуху отца — ту самую, со времен его молодости. Серебряный крест на шею. Сумку-шопер с зайчиком. Плюшевого зайца, подаренного отцом на трёхлетие. Она взяла его в руки, прижала к груди и на секунду закрыла глаза. Потом аккуратно положила в сумку. Перед уходом она подошла к отцу. — Пап, сколько у нас времени до апелляции? — Месяц. Может, два. Но я ускорю. Я уже работаю над этим. — Я знаю, на какие точки давить, — сказала она тихо. — Не в суде. У неё дома. Она хочет послушную куклу? Она получит противоположное. — Звездочка... — Роберт взял её за плечи. — Будь осторожна. Она опасна. Не так, как те уроды на складе, но по-своему. Она умеет манипулировать. Она сломала меня когда-то. Я не хочу, чтобы она сломала тебя. — Не сломает, — Катя посмотрела ему в глаза. — Я — твоя дочь. Сибирская звездочка, как ты меня называешь. Она могла сломать тебя, но меня — не сможет. Я устрою ей такой ад, что она сама откажется от опеки. — Это мой план, — Роберт слабо улыбнулся. — Сделай так, чтобы она пожалела. Но без криминала. Хотя бы явного. — Договорились. Она обняла его крепко — так, как обнимала в детстве, когда боялась грозы. А потом взяла сумку и вышла. Елена сняла квартиру в центре. Большую, светлую, с панорамными окнами и дорогой мебелью — всё как она любила. Кате выделили отдельную комнату, почти такую же по размеру, как дома. Но домом это не было. — Ты будешь жить здесь, — сказала Елена, открывая дверь в комнату. — Я купила тебе новую одежду. Твои старые вещи... они ужасны. — Мои вещи останутся со мной, — отрезала Катя. — Ну, как хочешь. Но в школу ты будешь ходить в том, что я скажу. И без этих... ботинок. Они уродливые. Катя медленно повернулась к матери. Её голубые глаза — точь-в-точь как у Елены — смотрели холодно и спокойно. — Слушай сюда, — сказала она тихо. — Ты можешь запереть меня здесь. Ты можешь заставить меня спать в этой комнате. Но ты не можешь заставить меня быть твоей дочерью. Я буду делать то, что хочу. Носить то, что хочу. Ходить туда, куда хочу. И ты меня не остановишь. — Я — твоя мать. И ты будешь меня слушаться. — Ты — женщина, которая меня родила, но бросила в три года. Ты мне не мать. Ты просто человек с такими же глазами. И ушла в свою комнату, закрыв дверь. Так началась война. На следующее утро Елена проснулась от запаха дыма. Она выскочила в гостиную и увидела Катю, сидящую на подоконнике с сигаретой в зубах. — Ты куришь?! В доме?! — Ага, — Катя выпустила струйку дыма к потолку. — Ты же не удосужилась спросить. — Немедленно потуши! — Не-а. Через день Елена обнаружила, что Катя притащила в комнату старый мольберт и начала рисовать. Но не на холсте. Прямо на белых стенах. Чёрной краской. Абстрактные, мрачные, пугающие узоры. Елена вызвала клининг, но через день стены снова были чёрными. — Что ты делаешь?! — закричала она. — Украшаю, — спокойно ответила Катя и продолжила рисовать. Ещё через день Катя включила музыку в три часа ночи. Arctic Monkeys. На полную громкость. Елена прибежала, стучала в дверь, но Катя не открыла. Охрана, приставленная к дому, не могла войти в комнату девочки без её разрешения — это было бы нарушением границ. На пятый день Катя просто ушла. Утром, когда Елена ещё спала, она оделась, взяла сумку, спустилась вниз. Охрана пыталась её остановить, но она сказала: «Попробуйте тронуть меня — и завтра во всех новостях будет заголовок: Мать-опекун применяет силу к несовершеннолетней дочери». Её пропустили. Она вернулась через шесть часов — спокойная, с новой пачкой сигарет и пакетом из магазина. Когда Елена попыталась её запереть, Катя просто открыла окна на балконе на десятом этаже и сказала: «Попробуй запереть — и я выйду через балкон. И плевать мне, что мы на десятом этаже. Я все равно выберусь». Елена побледнела и отменила приказ. Каждый день был новым сражением. Елена пыталась заставить её носить платья — Катя демонстративно надела косуху отца и тяжёлые ботинки. Елена пыталась заставить её есть за столом — Катя брала тарелку и уходила в комнату. Елена пыталась контролировать её телефон — Катя просто купила новый, кнопочный, и пользовалась им. В школе подруга смотрела на неё с тревогой. — Ты как? Выглядишь уставшей. — Я в порядке. Просто веду войну. На истощение. — Это помогает? — Нет. Но это весело. Она думала, что получит послушную куклу. А получила меня. — А что Никита? Катя помрачнела. — Ему хуже. Он думает, что его бросили. Снова. Сначала одиннадцать лет назад. Теперь — опять. Она сказала, что мальчику нужен отец. Типа поэтому она оставила его. Но на самом деле она просто выбрала меня. Потому что я — «Сибирская кукла». А он — нет. — Бедный Никита... — Он сильный. Он справится. Но я всё равно ненавижу её за это. Никита действительно выглядел спокойным. Он по-прежнему ходил в школу, готовился к экзаменам, встречался с Вероникой. Но Катя видела: он был напряжён. Очень напряжён. Он реже смеялся, чаще молчал, и в его зелёных глазах появилась та же боль, что была в детстве, когда мать ушла. Он снова чувствовал себя брошенным. Не нужным. Их разлучили. Специально, расчётливо, цинично. И теперь каждый из них боролся по-своему. Катя — открытой войной. Никита — тихим напряжением, которое копилось внутри и ждало выхода. Но они оба знали: это временно. Отец обещал. А Роберт Сибирцев всегда держал слово. Апелляция должна была состояться через месяц. И Катя собиралась сделать этот месяц незабываемым для своей матери. Персональный ад — именно то, что она обещала. И она намеревалась сдержать слово. --- Прошла неделя с тех пор, как Катя переехала к матери. Семь дней ада, который она сама же и создавала — с сигаретами на подоконнике, с музыкой в три часа ночи, с чёрными рисунками на белых стенах, с демонстративным непослушанием, от которого у Елены дёргался глаз. Но на восьмой день всё изменилось. Катя вернулась из школы — её, разумеется, сопровождала охрана, приставленная Робертом, которую Елена пыталась убрать, но не смогла, — и ещё в прихожей почувствовала чужой запах. Тяжёлый, приторный мужской одеколон. Такой же, как у того учителя истории. Она замерла на пороге гостиной. На диване сидел мужчина. Лет пятидесяти, грузный, с залысинами и холодными, оценивающими глазами. Он был одет в дорогой костюм, который сидел на нём плохо — было видно, что он привык к более свободной одежде. Рядом с ним, с бокалом вина в руке, сияла Елена. — Катя, — пропела она, — познакомься. Это Виктор. Мой муж. Твой... отчим. Катя стояла неподвижно. Её голубые глаза, точь-в-точь как у матери, смотрели на мужчину с таким выражением, будто она увидела таракана на своей кухне. — У меня есть отец. Мне не нужен отчим. — Грубо, — Виктор усмехнулся. — Но Елена предупреждала, что ты с характером. Ничего, перевоспитаем. — Перевоспитаете? — Катя медленно развернулась к матери. — Ты серьёзно? — Виктор — глава этого дома, — спокойно ответила Елена. — И пока ты живёшь здесь, ты будешь подчиняться ему так же, как и мне. Никаких сигарет. Никаких ночных прогулок. Никаких рисунков на стенах. Никаких звонков отцу без нашего разрешения. — Вы будете прослушивать мои звонки? — Будем. И проверять телефон. И ограничивать твои контакты. Твоя подруга Златоустова больше не будет приходить в этот дом. И ты не будешь ходить к ней. И твой отец тоже. Мы подадим на запрет посещений — суд его поддержит, учитывая его криминальное прошлое. Катя молчала. Её лицо оставалось ледяным — ни страха, ни гнева, ни отчаяния. Только холодный, просчитывающий взгляд, который она унаследовала от Роберта. — Ясно, — сказала она коротко. И ушла в свою комнату. Там она села на кровать, достала спрятанный в подкладке сумки кнопочный телефон и набрала отца. — Пап. Тут кое-что изменилось. У неё есть муж. Он будет усиливать контроль. Они хотят запретить мне видеться с тобой. И с Катей тоже. В трубке повисла пауза. Потом Роберт сказал — и голос его был спокойным, как лёд перед бурей: — Я знаю. Я уже навёл справки. Виктор Сомов, бывший чиновник, уволен за взятки. Связи с криминалом. Долги. Он — не проблема, Звездочка. Я решу. Но мне нужно время. Ты продержишься? — Продержусь. Но им здесь станет очень, очень неуютно. Я обещаю. — Я в тебе не сомневаюсь. Будь осторожна. И помни: ты — моя дочка. Моя сибирская Звездочка. Ты сильнее их всех вместе взятых. — Я знаю. Споки, пап. — Споки, Звездочка. Она отключилась, сунула телефон обратно в тайник и оглядела свою комнату — белую, стерильную, чужую. Потом достала из сумки старую кофту «Адидас» с тремя полосками — ту самую, которую Елена пыталась выкинуть, но не смогла, потому что Катя спрятала её под матрасом, — надела её поверх футболки и вышла в гостиную. Виктор и Елена всё ещё сидели на диване, обсуждая что-то вполголоса. При виде Кати они замолчали. — Я хочу прояснить одну вещь, — сказала она, останавливаясь перед ними. — Вы можете запереть меня здесь. Вы можете проверять мой телефон, запрещать звонки, ограничивать контакты. Но вы не можете заставить меня уважать вас. Вы не можете заставить меня бояться. И вы не можете сломать меня. Я уже сломана — другими людьми, похуже вас. Так что всё, что вы сделаете, — это просто добавите несколько пунктов в список причин, по которым я вас ненавижу. — Ты закончила? — холодно спросила Елена. — Нет. Ещё одно. — Катя повернулась к Виктору. — Вы называете себя главой этого дома. Но вы здесь никто. Вы — просто муж женщины, которая бросила своих детей одиннадцать лет назад. Вы — просто человек, который решил поиграть в семью с чужими детьми. И если вы попробуете меня тронуть — хоть пальцем, хоть словом, — мой отец узнает об этом раньше, чем вы успеете пожалеть. И тогда вы узнаете, что бывает с теми, кто обижает его дочь. Виктор побагровел. Он встал с дивана — грузный, высокий, — и шагнул к ней. — Ты мне угрожаешь, щенок? — Я вас предупреждаю, — спокойно ответила она, не отступая ни на шаг. — Разница есть. И ушла обратно в комнату, оставив их в бешенстве. Контроль усилился на следующий же день. Телефон у Кати забрали — официальный, тот, что был на виду. Кнопочный она, разумеется, спрятала. Дверь в её комнату теперь запиралась снаружи на ночь. Охрана получила приказ не выпускать её без сопровождения Елены или Виктора. Школа — только в сопровождении. Никаких прогулок после уроков. Никаких встреч с подругами. Но Катя была дочерью своего отца. А Роберт Сибирцев когда-то, в молодости, выживал в условиях, похуже этих. Она нашла способы. Охрану она обходила через пожарную лестницу — благо, ее балкон был буквально по соседству с пожарной лестницей. Если открыть боковое окно на нём, можно перелезть и попасть на площадку, откуда можно спуститься вниз. Она уходила ночью, когда все спали, и гуляла по городу. Недалеко. Просто чтобы доказать себе: она не в тюрьме. Иногда она сбегала не через балкон, а через парадный вход. Запертую дверь в свою комнату она открывала шпилькой — ещё один навык, которому она быстро научилась. Связь с Катей она держала связь через школьные компьютеры, взламывая систему безопасности, которую, по иронии судьбы, помогал устанавливать Никита. Она знала все дыры. С Никитой она общалась через тайные записки, которые передавала через Веронику — тихую, незаметную Веронику, которая оказалась отличным связным, потому что никто не подозревал светловолосую отличницу в шпионаже. А потом она начала свой персональный ад. Сначала были мелочи. Виктор обожал порядок — Катя каждую ночь переставляла его коллекционные статуэтки на полке. На сантиметр. Каждую ночь. Он думал, что сходит с ума. Потом были сигареты — она курила в вытяжку на кухне, и запах расходился по всей квартире. Елена вызывала клининг, но запах возвращался. Потом были тараканы. Нет, она не разводила их — просто купила в зоомагазине десяток мадагаскарских, больших и шипящих, и выпустила в спальне Виктора и Елены. Крики были слышны на лестничной клетке. На следующую ночь, когда они снова заперли её дверь, она включила музыку на старом плеере, который ей незаметно передала Вероника от Никиты. Батареек хватило на пять часов. Они стучали в дверь, угрожали, но она не открыла. Сломали замок — она сидела на подоконнике с сигаретой и смотрела на них с выражением абсолютного спокойствия. — Я же говорила. Вы не можете меня контролировать. Я всегда найду способ. Всегда. Елена заплакала — впервые за всё время. Злыми, бессильными слезами. Она думала, что получит красивую куклу, которую можно показывать подругам и выводить в свет. А получила демона в обличии фарфоровой девочки. Демона, который не боялся ничего и никого. — Ты... ты чудовище! — выкрикнула она. — Я — твоя дочь, — спокойно ответила Катя. — Ты хотела меня получить? Получай. Через две недели такой жизни Виктор выглядел измученным. Елена похудела на пять килограммов. Их идеальная квартира превратилась в поле боя, где каждый день приносил новые сюрпризы: то соль в сахарнице, то перерезанный интернет-кабель, то исчезнувшие ключи от машины, которые Катя аккуратно спрятала в сливном бачке унитаза. А однажды, когда Виктор попытался повысить на неё голос и замахнуться, Катя просто посмотрела на него своим ледяным взглядом и сказала: — Если ваша рука коснётся меня — вы потеряете её. Не я отрублю. Мой отец. Но он отрубит. Медленно. И вы это знаете. Виктор знал. Он слышал о Сибирцевом. Слышал о том, что случилось с теми, кто тронул его дочь — с Морозовыми, с учителем истории, с четвёркой на заброшенном складе. И он опустил руку. А Катя вернулась в свою комнату, села на подоконник, закурила и посмотрела на ночной город. Где-то там, в своей квартире на восьмом этаже, другая Катя наверняка читала книгу и волновалась за неё. Где-то там, на девятнадцатом этаже, папа не спал и готовил апелляцию, которая должна была вернуть её домой. Где-то там Никита сидел над учебниками и делал вид, что всё в порядке, хотя внутри у него всё кипело. — Ничего, — прошептала она, гладя невидимого кота, которого ей так не хватало. — Ещё немного. Я продержусь. Мы все продержимся. Эта женщина ещё пожалеет, что вообще вспомнила о моём существовании. И затянулась вишнёво-ментоловым дымом, который теперь был её единственной валютой, её единственным оружием. Кроме, разумеется, огня, который не могли погасить ни замки на дверях, ни чужие мужья, ни продажные судьи.