Глава 21. Хвостик

Апелляцию удовлетворили двадцать восьмого декабря. Решение суда первой инстанции отменили полностью, признав, что Елена Сосова предоставила ложные сведения о доходах, подкупила одного из экспертов и вообще не имела оснований для единоличной опеки над ребёнком, которого бросила одиннадцать лет назад. Адвокаты Роберта постарались на славу: папка с компроматом на мужа Елены весила три килограмма, и этого хватило, чтобы судья на апелляции изменил решение за двадцать минут. Катя вернулась домой тридцатого декабря. Без цветов, без фанфар, без торжественной встречи — просто взяла свою спортивную сумку, кнопочный телефон, плюшевого зайца и ушла. Елена стояла в коридоре, белая как мел, и что-то кричала вслед про «неблагодарную тварь» и «ты ещё пожалеешь». Катя даже не обернулась. Владимир, водитель, ждал у подъезда. Он молча открыл дверь, молча убрал её сумку в багажник и молча отвёз домой. Всю дорогу она смотрела в окно, на заснеженный декабрьский Екатеринбург, и молчала. На девятнадцатом этаже её встретил отец. Роберт стоял в прихожей, высокий, красноволосый, осунувшийся за эти недели. Кот Енисей сидел у его ног и нервно дергал хвостом. Катя переступила порог — и замерла. Две недели. Всего две с половиной недели, но ей казалось, что прошла вечность. — Звездочка, — сказал Роберт и открыл руки. Она не заплакала. Она вообще редко плакала. Но она подошла к нему и уткнулась лицом в его плечо, и стояла так очень долго, и кот тёрся о её ноги и громко мурчал. — Я дома, — сказала она наконец. — Дома, — подтвердил он. Новый год они встретили тихо. Вчетвером: Роберт, Катя, Никита и Вероника, которую Никита пригласил, потому что она уже почти стала частью семьи. Кот Енисей тоже участвовал — сидел на стуле, как полноправный член семьи, и жрал праздничную индейку. Катя приехать не смогла — у Златоустовых были свои семейные планы, — но она прислала длинное, сбивчивое сообщение, полное восклицательных знаков, сердечек и эмодзи снежинок. Катя прочитала его, чуть улыбнулась и ответила коротко: «С новым годом, Кать. Увидимся в следующем году». Они сидели за столом, смотрели телевизор, ели оливье. Никита был тихим и задумчивым — он вообще стал тише после всей этой истории. Вероника держала его за руку и иногда целовала в щёку, и он чуть улыбался, но глаза оставались грустными. Катя сидела рядом с отцом. Ближе, чем обычно. Её стул стоял вплотную к его стулу, и она то и дело касалась его локтя — будто проверяла, здесь ли он. Роберт заметил это, но ничего не сказал. А потом начались странности. На следующий день после Нового года Роберт собирался на встречу — обсудить какой-то контракт с партнёрами из Москвы. Он уже надевал пальто в прихожей, когда к нему подошла Катя. Одетая, с курткой в руках. — Я с тобой, — сказала она ровно. — Звездочка, это скучная деловая встреча. Тебе будет неинтересно. — Я с тобой, — повторила она. Роберт посмотрел на неё. На её лицо — всё ещё бледное, с тенями под глазами, которые не прошли за две с половиной недели у матери. На её пальцы, нервно сжимающие край куртки. На то, как она стоит — слишком близко к нему, как будто боится, что он исчезнет. — Хорошо, — сказал он. — Поехали. Встреча проходила в дорогом ресторане. Четверо мужчин в строгих костюмах сидели за столом, обсуждали цифры, поставки, сроки. Роберт был собран и жёсток, как всегда, но рядом с ним, на соседнем стуле, сидела она. Маленькая с распущенными рыжими волосами. Она не произнесла ни слова за всю встречу. Просто сидела и рисовала что-то в блокноте. Партнёры косились на неё с удивлением, но вопросов не задавали. Роберт Сибирцев был известен своим суровым нравом, и если он решил взять дочь на деловую встречу — значит, так надо. — Красивая девочка, — заметил один из них после того, как переговоры закончились. — Ваша дочка? — Да, — коротко ответил Роберт. — Очень воспитанная. И очень тихая. Не то что мои — те бы весь ресторан разнесли. Роберт только кивнул. А Катя, сидевшая рядом, чуть заметно улыбнулась уголком губ и продолжила рисовать. На следующий день была ещё одна встреча. И ещё. И ещё. Катя ходила за отцом повсюду. На совещания, на переговоры, в офис, в банк, даже на скучные обеды с юристами, где обсуждались детали апелляции. Она сидела в углу, как мышка, — тихая, незаметная, с блокнотом или книгой. Никто не возражал. Наоборот — деловые партнёры Роберт быстро привыкли к этому. «Сибиряк с фарфоровой дочкой» — так их теперь называли за глаза. И, что удивительно, это даже улучшало переговоры: присутствие тихой, хрупкой девочки почему-то смягчало атмосферу, делало даже самых жёстких оппонентов более человечными. Роберт всё понимал. Он не спрашивал её, почему она так делает. Он знал. Те две с половиной недели у матери — с запертыми дверями, с прослушкой телефона, с чужим мужчиной, который пытался её «перевоспитывать», — вернули её в детство. В тот возраст, когда ей было три, и мама только что ушла, и единственным безопасным местом в мире были руки отца. Тогда она полгода не выходила из дома. Тогда она спала только с ним. Тогда она ходила за ним хвостиком, потому что боялась: если он уйдёт — он тоже исчезнет. Как мама. И теперь это вернулось. Она не могла отпустить его. Не могла оставаться одна в комнате. Не могла не проверять, здесь ли он. Поэтому она ходила за ним по пятам, как ребёнок. Как в три года. И он не был против. Он бы и так не был против, даже если бы она делала это просто так, без всяких травм. Потому что он любил её. Потому что она была его Звездочкой. Потому что, когда она сидела рядом, мир становился на место. — Пап, — сказала она однажды вечером, когда они сидели вдвоём в гостиной. — Я хочу перевестись на домашнее обучение. Роберт оторвался от ноутбука. — Почему? — Я не могу быть в школе. Не сейчас. Мне нужно... — она запнулась, подбирая слова. — Мне нужно быть здесь. С тобой. И с котом. И знать, что вы никуда не денетесь. Роберт долго смотрел на неё. Потом кивнул. — Хорошо. Я договорюсь со школой. Ты всё равно умнее всех в своей параллели, включая учителей. Справишься. — Справлюсь, — эхом повторила она. На следующий день Роберт позвонил директрисе школы. Та попыталась возражать — мол, Сибирцева была лучшей ученицей, и школа теряла главного претендента на победу в олимпиадах. Но Роберт умел договариваться. Через неделю Катя официально перешла на домашнее обучение. Златоустова, узнав об этом, сначала расстроилась — она привыкла видеть подругу каждый день в школе. Но Сибирцева пообещала, что они всё равно будут видеться. «Я не исчезаю, Кать. Просто теперь я буду приходить к тебе, а не в школу. И ты можешь приходить к нам. Всегда. Папа не против». Златоустова вздохнула и согласилась. Она понимала. Она вообще многое понимала для своих пятнадцати лет. Никита тем временем ушёл в себя. Он по-прежнему ходил в школу — одиннадцатый класс, экзамены на носу, нельзя расслабляться. По-прежнему встречался с Вероникой, которая теперь почти жила у них. По-прежнему делал домашку, решал олимпиадные задачи, читал учебники. Но Катя видела: он был в тильте. Это слово лучше всего описывало его состояние. Он был как компьютер, который завис между двумя программами и не мог выбрать, какую запустить. С одной стороны — мать вернулась спустя одиннадцать лет. Он хотел дать ей шанс. Хотел узнать её. Хотел понять, почему она ушла и почему вернулась. С другой стороны — она бросила его. Снова. Сказала, что «мальчику нужен отец», и оставила его, забрав только Катю. Как будто он был недостаточно ценным. Как будто он был просто... не нужен. И это разъедало его изнутри. Он не говорил об этом. Ни с отцом, ни с сестрой, ни с Вероникой. Он просто молчал, и его зелёные глаза, унаследованные от Роберта, становились всё более тусклыми. — Никит, — сказала Катя однажды, когда они остались вдвоём на кухне. — Ты в порядке? — В порядке. — Врёшь. — Вру, — согласился он. — Но я не хочу об этом говорить. — Ладно. Но если захочешь — я здесь. — Знаю. Спасибо. И он ушёл в свою комнату. Вероника, сидевшая там с книгой, подняла на него глаза и всё поняла без слов. Она просто обняла его и держала так, пока он не расслабился. Она была хорошей. Она была именно тем, что ему сейчас нужно. А Катя смотрела на брата и думала о том, что их мать сломала его. Не так, как её саму — не шрамами на теле, не паническими атаками и не необходимостью ходить за отцом как привязанная. По-другому. Она сломала его веру в людей. Его веру в то, что он достоин любви. И за это Катя ненавидела её ещё сильнее. Январь пролетел быстро. Холодный, снежный, с короткими днями и длинными ночами. Катя привыкла к своему новому расписанию: утром — учебники по программе, днём — встречи с отцом, на которые она ходила как на работу, вечером — подруга в гостях или прогулка под охраной, ночь — кот на подушке и гирлянда над головой. Она всё ещё спала с плюшевым зайцем. Всё ещё курила в форточку. Всё ещё резала себя — изредка, когда становилось совсем невыносимо. Но теперь у неё была новая цель: быть рядом с отцом. И с братом. И со подругой. И, может быть, когда-нибудь — с Сережей, который всё ещё ждал и не терял надежды. Однажды, в середине января, Роберт взял её на особенно важную встречу — с какими-то чиновниками из администрации города. Катя, как обычно, сидела в углу и рисовала в блокноте. Один из чиновников, пожилой мужчина с седыми усами, после переговоров подошёл к Роберту и тихо сказал: — Знаете, я много слышал о вас. О вашем бизнесе, о вашем характере. Но я не знал, что у вас такая дочь. Она сидела тихо, не перебивала, не капризничала. И знаете что? Глядя на неё, я подумал: если у такого жёсткого человека, как вы, такая воспитанная и спокойная дочь — значит, вы не такой уж и жёсткий. Значит, вам можно доверять. Мы подпишем контракт. Роберт пожал ему руку, и когда они вышли на улицу, он посмотрел на Катю. — Звездочка, ты только что выиграла мне контракт на десять миллионов. — Я просто сидела и рисовала, — она пожала плечами. — Ты сидела и рисовала. Но этого хватило. Она чуть улыбнулась. И взяла его за руку — как в детстве. Он не отнял. Так они и шли по заснеженному Екатеринбургу: суровый сибирский бизнесмен и его фарфоровая дочка, которая ходила за ним хвостиком. И прохожие оборачивались им вслед, но им было всё равно. Они были вместе, и это было главное. Никита всё ещё был в тильте. Катя всё ещё ходила за отцом. Но жизнь продолжалась. И где-то впереди уже маячил февраль — холодный, но обещающий перемены. Может быть, хорошие. Может быть, нет. Но они были готовы ко всему. Потому что теперь они были вместе — по-настоящему, как никогда раньше. --- Пока Сибирцевы переживали последствия суда, возвращения Кати и её странного поведения, в семье Златоустовых жизнь текла своим чередом — шумным, хаотичным, пропитанным семечками и футбольными криками. Дмитрий Алексеевич, когда узнал о том, что Елена Сомова подала в суд и выиграла опеку (пусть и временно), был в ярости. Он носился по квартире и материл «продажную судебную систему» так громко, что соседи снизу стучали по батареям. — Какого хера творится?! — орал он, обращаясь к Сереже, который сидел на кухне и пытался делать домашку. — Эта баба бросила детей одиннадцать лет назад! Одиннадцать! А теперь суд отдаёт ей дочь?! Потому что у отца «криминальное прошлое»?! Да у кого раньше не было криминального прошлого?! У меня самого было! И че, мне теперь детей не видеть?! — Пап, ты орёшь, — спокойно заметил Сережа. — Я не ору! Я выражаю эмоции! Катя сидела тут же, за столом, и молчала. Её лицо было бледным, а под глазами залегли тени. Она почти не спала с тех пор, как узнала, что её лучшую подругу забрали из дома. Каждый вечер она писала Сибирцевой, но ответы становились всё короче и тревожнее. А потом связь и вовсе оборвалась — телефон Кати прослушивали, и она перешла на кнопочный. — Я не понимаю, — тихо сказала Катя. — Как можно забрать ребёнка у отца, который его любит? И отдать женщине, которая его бросила? — Потому что судьи — продажные твари, — буркнул Дмитрий. — Но Роберт — мужик не промах. Он подаст апелляцию. И выиграет. Я в него верю. Сережа поперхнулся чаем. — Ты — в Роберта Сибирцева? Пап, ты себя слышишь? — А что такого? — Дмитрий нахмурился. — Мы с ним, конечно, враждовали много лет. Но он — хороший отец. Я это понял, когда мы вместе вытаскивали наших дочек с того склада. И я не позволю какой-то там бывшей жене разрушить его семью только потому, что она решила поиграть в мамочку спустя одиннадцать лет. Сережа и Катя переглянулись. Их отец, который ещё недавно называл Роберта не иначе как «сибирский пидорас», сейчас защищал его как старого друга. Мир действительно перевернулся. Катя страдала молча. Она не плакала при всех, не жаловалась, но каждую свободную минуту проводила в своей комнате, обложившись плюшевыми игрушками и глядя в телефон. Она пыталась дозвониться, пыталась писать — но отвечала ей теперь только тишина. Серебряный браслет с подвеской-снежинкой, подаренный Катей на день рождения, она теперь почти не снимала — он стал её талисманом, её связью с подругой. — Кать, ты опять не ела, — заметил Сережа, заглядывая к ней вечером. — Так нельзя. Катя вернётся. Ты же знаешь её отца — он горы свернёт, но вернёт её. — Я знаю, — тихо ответила она. — Просто... я беспокоюсь. Она там одна. С этой женщиной. И с её мужем. А я даже не могу ей написать. — Она сильная. Она справляется. — Она всегда справляется. Но иногда мне кажется, что она не должна всё время справляться в одиночку. У неё есть мы. Есть я. Есть ты. Есть её отец. Но она всё равно берёт всё на себя. — Потому что она — Сибирцева, — сказал Сережа. — Но ты права. Когда она вернётся — а она вернётся, — мы ей покажем, что она не одна. Когда новость о том, что апелляцию удовлетворили и Катя возвращается домой, достигла квартиры Златоустовых, Катя расплакалась. Впервые за две недели. Она сидела на кухне, уткнувшись в плечо Сережи, и плакала от облегчения. — Я же говорил, — сказал Дмитрий, но в его голосе тоже слышалось облегчение. — Роберт — мужик. Он вытащил. — Можно я к ней поеду? — Катя подняла заплаканные глаза. — Прямо сейчас? — Сейчас поздно. Завтра. Завтра поедешь. На следующий день — тридцатого декабря — Катя, Сережа и даже Дмитрий (хотя он говорил, что «просто за компанию») приехали к Сибирцевым. Дмитрий, увидев Роберта в прихожей, протянул ему руку. — Поздравляю. С возвращением дочери. — Спасибо, — Роберт пожал его руку. — И спасибо, что поддерживал. Твоя Катя писала моей каждый день, даже когда та не могла ответить. Это много значило. Златоустова уже обнимала Сибирцеву в коридоре. Две девочки — одна с чёрными волосами и белыми прядями, вторая с огненно-рыжими, — стояли, прижавшись друг к другу, и молчали. Слов не требовалось. — Ты вернулась, — прошептала Златоустова. — Я же обещала, — ответила Сибирцева. — Я не исчезаю. После возвращения Кати и её перехода на домашнее обучение ее подруга взяла на себя роль связного между ней и внешним миром. Она приезжала к Сибирцевым почти каждый день после школы — благо, охрана теперь её знала и пропускала беспрепятственно. Она привозила домашние задания, школьные сплетни и просто сидела рядом, пока Катя рисовала или гладила кота. — Как там в школе? — спрашивала Сибирцева. — Скучно без тебя. Все спрашивают, где ты. Я говорю, что ты на домашнем обучении по семейным обстоятельствам. — И как реагируют? — Девчонки, которые пытались копировать твой стиль, теперь ходят с обычными волосами. Тренд на огненно-рыжий закончился. — Наконец-то. — Но твои фан-аккаунты всё ещё живы. Их уже больше десяти. Я не знаю, кто их ведёт. Катя закатила глаза и закурила. — Безумный мир. Сережа тоже старался быть рядом — насколько это было возможно. Он всё ещё соблюдал правила, установленные Катей: никаких прикосновений, никакого давления, никаких «давай встречаться». Он просто приезжал вместе с сестрой к Сибирцевым, сидел в гостиной, иногда играл с Никитой в приставку, иногда просто молчал. Он стал тише. Спокойнее. Увереннее. Катя это замечала. Она всё ещё не была готова к отношениям, но теперь, глядя на Сережу, она думала: «Может быть. Когда-нибудь». Дмитрий Алексеевич, в свою очередь, стал частым гостем в доме Сибирцевых. Он приезжал для того, чтобы забрать дочь или сына — он приезжал к Роберту. Два бывших врага теперь сидели на кухне, пили чай (иногда что-то покрепче) и обсуждали бизнес, политику, футбол и детей. — Ты знаешь, я никогда не думал, что буду сидеть у тебя на кухне, — сказал однажды Дмитрий, размешивая сахар в чашке. — Я тоже, — признался Роберт. — Но знаешь что? Твоя дочь — она... она спасла мою. Дважды. Сначала в школе, когда заступилась за неё. Потом на том складе, когда приняла удар на себя. Я перед ней в долгу. И перед тобой. — Мы квиты, — ответил Роберт. — Ты поддерживал нас, когда шёл суд. Ты предлагал помощь. Ты не обязан был это делать. — Обязан. Потому что мы — отцы. И наши дети любят друг друга. Может, не так, как мы бы хотели, — Дмитрий хмыкнул, покосившись в сторону гостиной, где Сережа сидел на безопасном расстоянии от Кати, — но любят. И мы должны быть за них. Сережа продолжал ждать. Он не давил, не требовал, не пытался ускорить события. Просто был рядом — молча, терпеливо, не жалуясь. Это было так не похоже на прежнего Сережу Златоуста, что его собственная свита не могла поверить своим глазам. — Серег, ты чего? — спрашивали его друзья. — Раньше у тебя каждую неделю новая тёлка была, а теперь ты сидишь и сохнешь по одной, которая тебя даже не трогает? — Отвалите, — отвечал он. — Это другое. — Что другое? — Она — другая. Он и сам до конца не понимал, что с ним случилось. Просто в один момент все остальные девушки перестали существовать. Осталась только она — эта странная, опасная, фарфоровая девочка с ледяными глазами и огнём внутри. И он ждал. Потому что знал: она того стоит. Потому что видел: под ледяной бронёй, под шрамами и колючками прячется кто-то, кто умеет любить. Кто умеет быть верным. Кто умеет защищать. И если для того, чтобы добраться до этого кого-то, нужно ждать — он будет ждать. Хоть год, хоть два, хоть до конца школы. А в квартире Сибирцева на девятнадцатом этаже Катя гладила кота, смотрела на огни ночного города и думала о том, что Сережа Златоустов, кажется, действительно изменился. Или, может быть, он всегда был таким, просто прятался за маской наглого бабника. Так же как она пряталась за маской ледяной куклы. Может, они оба были сломаны — каждый по-своему. Может, в этом и было их сходство. Но думать об этом было слишком сложно. Поэтому она просто закурила, почесала кота за ухом и отправила Кате короткое сообщение: «Споки, подруга». Ответ пришёл мгновенно: «Споки. Завтра приеду с печеньем». И она улыбнулась — чуть заметно, одними уголками губ. Потому что, несмотря ни на что, жизнь продолжалась. И в ней было место для хорошего.