Глава 22. Выстрел

Это случилось в середине февраля — в один из тех редких дней, когда Роберт уехал на встречу без Кати. Она сама настояла: «Пап, со мной всё будет нормально. Охрана внизу, Никита дома, кот на страже. Иди. Мне нужно научиться оставаться без тебя». Он нехотя согласился, поцеловал её в макушку и уехал. Был серый, промозглый день. Снег, выпавший накануне, уже превратился в грязную кашу. Катя и Никита сидели на качелях во дворе их закрытого жилого комплекса — элитного, с высоким забором, камерами и охраной на въезде. Здесь почти никто не гулял: жильцы предпочитали фитнес-центры и закрытые террасы. Двор был пуст, тих, только ветер гудел в голых ветвях деревьев. — Как ты? — спросила Катя, раскачиваясь на качелях. Её куртка была расстёгнута, рыжие волосы трепал ветер. — Нормально, — Никита пожал плечами. Он был в своём обычном зеленом свитере и очках, которые тут же запотели от холодного воздуха. — Вероника говорит, мне нужно с кем-то поговорить. О маме. О том, что она сделала. — И ты? — Не хочу. Словами тут не поможешь. Катя кивнула. Она понимала. Она сама не любила говорить о том, что болело. Она предпочитала рисовать это на стенах или выпускать через драки. Охрана, приставленная Русланом, расслабилась. Это было неизбежно: Катя почти всегда ходила с отцом, а с Никитой вообще никогда ничего не случалось. Кто будет похищать тихого ботаника? Поэтому когда из чёрного фургона, припаркованного у соседнего дома, вышли четверо мужчин, охранник даже не успел среагировать. Его вырубили быстро и беззвучно — профессионалы. Катя заметила их первой. Четверо. Все в чёрном. Закрытые лица. Движения слаженные, отработанные — не уличная шпана, не отморозки с ножами. Профессиональная охрана или, что хуже, наёмники. — Никита, беги! — крикнула она, вскакивая с качелей. Но бежать было некуда. Их взяли в кольцо мгновенно. Катя дралась — отчаянно, яростно, как учил отец. Удар в пах одному, локоть в челюсть другому. Но их было четверо, и они были крупнее, сильнее, обученнее. Никита пытался помочь — он не умел драться, никогда не умел, — но его просто отшвырнули в сторону, как котёнка. — Не трогайте его! — закричала Катя, и в этот момент ей заломили руки за спину. — Тихо, девочка, — произнёс один из них. — Твоя мама велела доставить тебя в целости. Но если будешь брыкаться — можем и повредить. Случайно. Мама. Это слово ударило сильнее, чем любая пощёчина. Катя замерла на секунду — ровно настолько, чтобы на неё надели наручники и вкололи что-то в шею. Мир поплыл. Последнее, что она видела, — Никиту, которого волокли к машине. Его очки упали в снег и остались лежать там, поблёскивая стёклами в сером февральском свете. Потом была темнота. Их везли долго. Газ, который применили в машине, был лёгким, без запаха и без вкуса — просто засыпаешь, и всё. Катя пыталась бороться со сном, цеплялась за реальность, но сознание ускользало. Ей снился отец. Ей снился кот. Ей снилась подруга с серебряным браслетом на запястье. Очнулась она в незнакомой комнате. Белые стены, высокий потолок, дорогая мебель — не подвал, не заброшенный склад, а вполне обставленная спальня. Окна задёрнуты плотными шторами, но сквозь щели пробивался серый дневной свет. Рядом, на соседней кровати, лежал Никита — всё ещё без сознания, но, кажется, невредимый. Катя села. Голова кружилась, во рту был мерзкий привкус. Она огляделась. Телефона нет. Сумки нет. Куртки нет — она осталась в машине или где-то ещё. На ней была всё та же футболка и джинсы. Наручники сняли. Комната не выглядела как тюрьма — скорее, как гостевая спальня в богатом доме. Но дверь была заперта. Она проверила. Разумеется, заперта. — Никита, — она потрясла брата за плечо. — Просыпайся. Он застонал и открыл глаза. Без очков он щурился и выглядел совсем потерянным. — Где мы? — Нас похитили, судя по всему. Это мать. И её муж. — Что?! — Я слышала, что сказал тот урод. «Твоя мама велела доставить тебя в целости». Это они. Решили не ждать решения суда. Решили действовать силой. Никита сел на кровати и обхватил голову руками. Он выглядел не напуганным, а... опустошённым. Как человек, который уже потерял всё и теперь просто ждёт, когда станет ещё хуже. — Она... она похитила нас, — прошептал он. — Собственных детей. Наняла людей. Чтобы нас украсть. — Ага, — Катя встала и начала методично обследовать комнату: окна, вентиляция, замки. — И это значит, что она в отчаянии. Суд она проиграла. Апелляцию тоже. Теперь у неё только силовой метод. Это плохо. Отчаявшиеся люди опаснее всего. — Что мы будем делать? — Ждать. Отец нас найдёт. Он всегда находит. Роберт узнал через два часа. Ему позвонил начальник охраны — дрожащим голосом, запинаясь: — Роберт Андреевич... дети... их похитили. Прямо из двора. Наш человек вырублен. Мы уже подняли записи с камер. Роберт не закричал. Не выматерился. Не разнёс стол, за которым сидел. Он просто замолчал — так, что в трубке стало слышно, как бьётся его сердце. Потом он сказал: — Кто? — Фургон без номеров. Профессионалы. Но мы нашли свидетеля — соседка видела из окна. Говорит, один из них сказал что-то про «маму». Роберт Андреевич... это ваша бывшая жена? — Адрес, — голос Роберт был ледяным, как северная зима. — Мне нужен её адрес. И всё, что у вас есть на фургон. И поднимайте всех. Вообще всех. Он положил трубку и набрал следующий номер. — Златоуст. Моих детей похитили. Елена и её муж. Они, скорее всего, в Москве. Мне нужна помощь. Любая. Дмитрий ответил мгновенно: — Выезжаю. Мои люди — твои люди. Что нужно? — Информация. Связи в Москве. И... — Роберт запнулся. — И держи свою дочь дома. Пожалуйста. — Уже. Она никуда не выйдет, пока эти твари не будут найдены. Роберт... мы их найдём. — Знаю. Следующие часы Роберт работал как машина. Он подключил всех: полицию, бывших коллег из девяностых, частных детективов, людей в Москве, которые были ему должны. Он поднял записи с камер наблюдения по всей трассе от Екатеринбурга до Москвы. Он нашёл фургон, нашёл, где они заправлялись, нашёл, где меняли номера. А потом он нашёл адрес. Особняк в элитном подмосковном посёлке. Охраняемая территория, высокий забор, камеры, сигнализация. Дом, оформленный на мужа Елены — Виктора Сомова, бывшего чиновника, уволенного за взятки. Того самого, который пытался «перевоспитывать» Катю. — Вылетаем, — сказал Роберт своим людям спустя сутки после того, как узнал. — И передайте в Москву: пусть готовят группу. Я хочу, чтобы этот дом был окружён через два часа. Никто не входит, никто не выходит. Они украли моих детей. Они заплатят. В это время в московском особняке Елена сидела в гостиной, нервно теребя край дорогой скатерти. Рядом стоял Виктор с бокалом коньяка. — Ты понимаешь, что мы наделали?! — Елена подняла на него испуганные глаза. — Это похищение! Это уголовная статья! — Это наши дети, — холодно ответил Виктор. — Ты их мать. Суд был несправедлив. Мы просто восстанавливаем справедливость. А твой бывший муж... — он усмехнулся. — Он не всесилен. У него нет связей здесь. Пока он будет искать — мы уже решим вопрос. — Какой вопрос?! Мы не можем держать их здесь вечно! — Нам и не нужно вечно. Достаточно, чтобы он подписал отказ от опеки. Под давлением. А давление у нас есть — его дети. Елена замолчала. Она смотрела на мужа, и в её глазах был страх — не за детей, нет. За себя. За то, что всё это выплывет наружу. За то, что Роберт, которого она когда-то бросила, стал ещё опаснее, чем был. А наверху, в запертой комнате, Катя сидела на подоконнике и смотрела в щель между шторами. Она видела забор, охрану, камеры. Она видела, что они в ловушке. Но она не боялась. Потому что знала: где-то там, за сотни километров, её отец уже поднял всех. Уже нашёл их. Уже летит сюда — на крыльях ярости, которая сметает всё на своём пути. — Скоро, — сказала она Никите. — Он скоро будет здесь. Никита лежал на кровати, глядя в потолок. Он не отвечал. Он просто ждал — как и она. Ждал, когда их отец снова спасёт их. Как в детстве. Как тогда, после похищения. Как всегда. И Роберт не подвёл. Он никогда не подводил. Он летел в Москву, и вместе с ним летели его люди — те, кто работал с ним ещё с молодости, те, кому он доверял, те, кто знал: если Сибирцев поднялся в воздух, на земле скоро станет горячо. А где-то в Екатеринбурге Катя сидела в своей комнате, прижимая к груди плюшевого медведя и серебряную снежинку на запястье, и шептала: «Пожалуйста, пусть они будут в порядке. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Дмитрий Алексеевич мерил шагами гостиную, сжимая в руке телефон и ожидая новостей от Роберта. Старая вражда умерла окончательно. Теперь они были союзниками. Теперь они были почти семьёй. И горе тому, кто тронул их детей. В Москве, тем временем, прошло два часа. Дверь не открывалась. Еду не приносили. Голоса за стеной то стихали, то звучали громче — Елена и Виктор спорили о чём-то, но слов было не разобрать. Катя сидела на полу, прижавшись спиной к кровати, и думала. Это было её состояние с детства: когда страшно — думай. Когда больно — думай. Когда не знаешь, что делать, — думай быстрее. Руки были связаны за спиной. Она прощупала узлы: тугие, но не профессиональные, обычная бельевая верёвка. Те, кто их связывал, явно не ожидали сопротивления от двух подростков, один из которых — тихий ботаник в очках, а вторая — худая девочка, похожая на фарфоровую куклу. — Никита, — тихо позвала она. — Ты как? — Руки затекли, — отозвался он. — И я без очков. Плохо вижу. Кать, что мы будем делать? — Выбираться. — Она уже работала запястьями, медленно, сосредоточенно. Катя была гибкой, как кошка — спасибо генетике. Она выдохнула, сжалась, вывернула плечи под неестественным углом, и связанные руки, хрустнув суставами, оказались спереди. — Охренеть, — выдохнул Никита, щурясь. — Ты как это сделала? — Не знаю. Просто сделала. Дай сюда. Связанными руками Катя принялась развязывать узлы вокруг рук Никиты. Через минуту он бы свободен и помог освободиться сестре. — Теперь тихо, — прошептала она. — Слушай. В доме было тихо. Спор за стеной переместился куда-то вглубь дома. Катя огляделась и только сейчас заметила то, что пропустила раньше: на тумбочке у двери лежал пистолет. Видимо, Виктор оставил его, когда заходил проверять пленников, и впопыхах забыл. Или не подумал, что дети могут освободиться. Идиот. В глазах Кати вспыхнул огонь — тот самый, отцовский, который дремал до поры до времени, а теперь разгорался в полную силу. — Там пистолет, — сказала она. — Я возьму. — Ты умеешь? — Нет. Но узнаю по ходу дела. Она подошла к двери, вытащила из волос заколку и вставила в замок. Этому её тоже не учили. Но она видела, как это делают в фильмах, и однажды, из любопытства, попробовала открыть дверь, когда была в плену у матери — получилось. Сейчас она молилась, чтобы замок был таким же простым. Щелчок. Открыто. Она приоткрыла дверь на сантиметр. В коридоре никого. Пистолет лежал на тумбочке — чёрный, тяжёлый на вид. Она взяла его. Рука не дрожала. Она понятия не имела, как снимать с предохранителя, но интуитивно нашла рычажок, нажала. Готово. — Держись за мной, — прошептала она Никите. — И не отпускай мою руку. Они выскользнули в коридор. Дом был большим, богатым — картины на стенах, дорогой паркет. Но Катя не смотрела по сторонам. Она шла вперёд, держа брата за руку, а в другой руке — пистолет. Они почти дошли до выхода, когда в коридор вышли двое. Елена и Виктор. — Катя?! — Елена замерла, побледнев. — Как ты... — Отошли от двери, — голос Кати был ледяным. — Оба. Виктор усмехнулся. Он был пьян — она поняла это по его движениям, слишком расслабленным, слишком самоуверенным. — Девчонка с пистолетом. Ты хоть знаешь, с какой стороны стрелять? — Хотите проверить? — Ты не выстрелишь. Ты — ребёнок. Ты даже курок не нажмёшь. Катя подняла пистолет. Её рука была тверда, как у человека, который держал оружие сотни раз. Но она держала его впервые. Просто передалось от Роберта — генетически, интуитивно, так же как карты и байк. Она никогда не стреляла, но знала, как это делается. Знала, куда целиться. Знала, что отдача будет сильной, и была готова. — Я считаю до трёх, — сказала она. — Раз. Два. — Уходим, — Виктор вдруг дёрнул Елену за руку и отступил в сторону. Он увидел что-то в глазах этой девчонки — что-то, чего не видел раньше. Сибирский огонь. Тот самый, о котором ходили легенды. Тот самый, из-за которого её отца боялись даже в Москве. Он понял: она выстрелит. Не задумываясь. Катя рванула к двери, таща Никиту за собой. Они вылетели на улицу. Морозный февральский воздух ударил в лицо. Ни курток, ни шапок — только футболки и джинсы. Но им было плевать. Они бежали к воротам. Охрана во дворе — двое мужчин — заметила их и бросилась наперерез. Они были без оружия. Видимо, думали, что сторожить двух подростков, тем более связанных — лёгкое дело. Катя вскинула пистолет и выстрелила в воздух. Грохот разнёсся по всему посёлку. Охранники замерли. — Следующий выстрел — в колено! — крикнула она, и её голос звенел сталью. — Не приближаться! Они с Никитой проскочили ворота и побежали. Дорога, лес, трасса где-то там — они не знали точно, куда, просто бежали. Катя всё ещё держала Никиту за руку и тащила его за собой. Пистолет — тяжёлый, холодный, но надёжный — грел её ладонь. — Мы... мы не знаем, где мы! — выдохнул Никита, когда они углубились в лес достаточно далеко. — Мы даже не знаем, какой это город! — Нужно просто идти. Рано или поздно все равно выйдем к трассе. — Ты уверена? — Нет. Но другого плана нет. Они шли через лес — февральский, голый, холодный. Снег хрустел под ногами. Никита дрожал всем телом, но не жаловался. Катя чувствовала, как холод пробирает до костей, но не останавливалась. Она шла на уровне интуиции — так же, как водила байк, как играла в покер, как держала пистолет. Интуиция. Огонь, который не даёт сдаться даже тогда, когда всё против тебя. — Ты выстрелила, — сказал Никита, когда они остановились перевести дух. — Ты реально выстрелила. В воздух, но всё равно. Где ты научилась? — Нигде. Просто знала как. Оно само. — Как байк? Как карты? — Ага. — Это пугает. — Знаю. Но сейчас это нас спасло. Через двадцать минут они вышли к трассе. Огромная, шумная, с вереницей фур и легковушек. Катя огляделась, нашла указатель — МКАД, пятнадцать километров. Москва. — Мы выбрались, — выдохнула она. — Теперь главное — найти, у кого есть телефон. На обочине они заметили заправку. Катя сунула пистолет за пояс джинсов, прикрыла его футболкой, взяла Никиту за руку и направилась туда. На заправке их встретила удивлённая кассирша — двое подростков в футболках, на морозе, один дрожит, у второй — взгляд такой, будто она только что сбежала из ада. — Позвонить дайте, — попросила Катя. — Пожалуйста. Кассирша молча протянула телефон. Катя набрала номер, который помнила наизусть. — Пап. Это я. Мы сбежали. Мы на трассе, заправка «Лукойл», где-то в Подмосковье. У нас нет курток. И у меня пистолет. Не спрашивай откуда. Ты сможешь отследить номер, ч точно не знаю, где мы. В трубке повисла пауза. А потом Роберт выдохнул — и в этом выдохе было всё: страх, облегчение, гордость, ярость. — Стоять на месте. Никуда не уходить. Я уже в Москве. Мы будем через полчаса минут. И Звездочка... — Да? — Ты невероятная. Я тебя люблю. — Я тоже тебя люблю, пап. Жду. Она вернула телефон кассирше, обняла Никиту за плечи и прижалась к нему, пытаясь согреть. Они стояли на заправке — двое детей, сбежавших от похитителей, с пистолетом за поясом и сибирским огнём в глазах, — и ждали. А где-то на окраине Москвы Роберт уже мчался к ним, и горе тому, кто встанет у него на пути. Черный внедорожник затормозил у заправки через восемнадцать минут. Роберт выскочил из машины еще до того, как она полностью остановилась. Он был без пальто — видимо, забыл его в машине, когда мчался сюда. Огненные волосы растрепаны, зеленые глаза горят тем самым огнем, который теперь был и у его дочери. Катя и Никита стояли у входа в магазинчик при заправке. Кассирша, сердобольная женщина лет пятидесяти, успела дать им два горячих чая и какие-то пледы — рекламные, с логотипом бензина, но теплые. Никита, все еще без очков, щурился и дрожал, несмотря на плед. Катя стояла прямо, прижимая брата к себе одной рукой, а вторая рука все еще лежала на поясе джинсов, где был спрятан пистолет. Увидев отца, она впервые за весь день выдохнула по-настоящему. — Звездочка! Никита! — Роберт подбежал к ним и сгреб обоих в охапку. Он прижимал их к себе, и его руки дрожали. — Вы живы. Вы целы. Господи, вы целы. — Почти, — пробормотал Никита. — Только очки потерял. И замерз. — Очки купим. Новые. Хоть десять пар. — Роберт отстранился, осмотрел обоих — синяки на запястьях от веревок, губы синие от холода, но живые, целые, стоят на ногах. — Как вы... как вы выбрались? Катя и Никита переглянулись. — Это долгая история, — сказала она. — У нас есть время. Рассказывай. Они сели в машину. Руслан включил печку на полную мощность, достал откуда-то из багажника плед, в который Катя и Никита утонули с головой. Дети закутались, согрелись, и Катя начала рассказывать. Она говорила ровно, спокойно, как будто пересказывала сюжет фильма. Как очнулась в запертой комнате. Как увидела веревки. Как вывернула руки, потому что была гибкой, «как кошка, пап, ты же знаешь». Как развязала Никиту. Как заметила пистолет на тумбочке — «этот идиот Виктор забыл его, представляешь?». Как открыла замок заколкой — «я видела это в кино и попробовала это сделать в плену у матери, получилось». Как взяла пистолет и сняла с предохранителя интуитивно — «просто нажала на рычажок, и все». Как столкнулась в коридоре с Еленой и Виктором. — Я направила на них пистолет. Сказала: отошли. Он не верил, что я выстрелю. Сказал, что я ребенок. Тогда я начала считать до трех. — И что? — Роберт слушал, не перебивая, но его лицо менялось с каждой секундой. — На «два» он отошел. Увидел что-то в моих глазах и отошел. Мы выбежали во двор. Там были двое охранников. Без оружия. Они думали, что сторожить двух подростков — легкая работа. Я выстрелила в воздух. — Ты выстрелила, — повторил Роберт. — Из пистолета. Который держала впервые в жизни. — Да. Они замерли. Я сказала, что следующий выстрел — в колено. Они не двигались, пока мы не выбежали за ворота. — А дальше? — Дальше — лес. Мы не знали, где мы. Просто пошли в сторону, где, как мне казалось, должна быть трасса. Интуитивно. Как с байком. Как с картами. Оно само. Роберт долго молчал. Он смотрел на дочь — маленькую, худую, с фарфоровым лицом и огромными голубыми глазами, — и не мог поверить. Она только что сделала то, на что не каждый взрослый мужик способен. Освободилась из плена. Обезоружила похитителя. Взяла пистолет. Выстрелила. Увела брата через лес. Вышла к трассе. И все это — в пятнадцать лет, без подготовки, на одной интуиции. — Откуда... — его голос охрип. — Откуда ты знала, как обращаться с пистолетом? — Не знаю. Просто взяла и поняла. Как с картами тогда, в десять лет. Я никогда этому не училась. Но когда взяла в руки — будто всегда знала. — Этому не учатся, — медленно произнес Роберт. — Это либо есть, либо нет. Это... это от меня. Но я никогда тебя не учил. — Значит, передалось, — она пожала плечами. — Генетика. Роберт провел ладонью по лицу. Потом посмотрел на Никиту. — А ты что делал? — Держался за нее, — честно ответил Никита. — Я без очков почти ничего не видел. Просто шел, куда она вела. И старался не упасть. — Ты молодец, — твердо сказал Роберт. — Ты не паниковал. Ты доверился сестре. Это тоже смелость. Не все могут. Никита слабо улыбнулся. Он все еще дрожал, но теперь — больше от пережитого, чем от холода. — Пап, — сказала Катя, и ее голос стал серьезным. — Что теперь будет с ними? С Еленой и Виктором? Роберт посмотрел на дочь, и его зеленые глаза стали жесткими. — Я обещал тебе, что они заплатят. И они заплатят. У меня есть адрес. У меня есть записи с камер. У меня есть свидетель — кассирша, которая видела вас в одних футболках на морозе. У меня есть пистолет, на котором остались их отпечатки. И у меня есть вы — двое несовершеннолетних, которых похитили и держали взаперти. Это уголовное дело. Похищение. Незаконное лишение свободы. Применение насилия к детям. И это только начало. — Она наша мать, — тихо сказал Никита. — Формально. — Она перестала быть вашей матерью в тот момент, когда наняла людей, чтобы вас украсть, — отрезал Роберт. — И когда она оставила тебя, Никита, — она оставила тебя, помнишь? Забрала только Катю, потому что ей нужна была «красивая кукла». А ты был ей не нужен. Она сама сделала этот выбор. Теперь пусть отвечает. Никита ничего не ответил. Он просто кивнул и отвернулся к окну. Катя взяла его за руку — молча, без слов. Так они и сидели втроем в машине, пока Роберт звонил своим людям и координировал задержание. А через несколько часов, когда особняк в Подмосковье был окружен, когда Елену и Виктора взяли под стражу, когда пистолет был передан полиции вместе с показаниями, Роберт снова посмотрел на дочь. — Знаешь, Звездочка, — сказал он, — я многое повидал. Я видел людей, которые ломались под давлением. Я видел здоровых мужиков, которые сдавались, когда становилось трудно. Но то, что сделала ты сегодня... — он покачал головой. — Ты не просто моя дочь. Ты — мое продолжение. Лучшее, что я создал. — Я просто делала то, что должна была, — ответила она. — Никита был со мной. Я не могла его подвести. — Ты не подвела. Ты спасла его. Ты спасла себя. Ты сбежала из запертой комнаты с пистолетом в руках и прошла через лес без куртки в феврале. Если бы мне кто-то рассказал такое — я бы не поверил. А теперь я сижу и смотрю на тебя, и думаю: откуда ты такая взялась? — От тебя, — сказала она просто. — Ты же сам говорил. Я Сибирцева. — Сибирцева, — повторил он и впервые за весь день улыбнулся. — Ладно, герои. Поехали домой. Кот, наверное, с ума сходит. И Златоустовы там с ума сходят. Твоя подруга мне уже пять раз звонила. — Дай телефон, — Катя протянула руку. — Я ей позвоню. Пусть знает, что мы живы. И еще... пап. — Да? — Спасибо, что приехал. — Я всегда буду приезжать, Звездочка. Всегда. Ты можешь сбежать из любого плена, но я все равно приеду. На всякий случай. Она чуть улыбнулась — той самой редкой, едва заметной улыбкой, — и набрала номер Кати. А за окном машины пролетали подмосковные леса, и где-то позади оставался особняк, в котором два ребенка только что переиграли взрослых похитителей. И Роберт, глядя на дочь, думал о том, что её огонь в глазах — это не просто гены. Это характер. Это воля. Это то, что нельзя купить или подделать. И его Звездочка только что доказала: она — истинная дочь своего отца. В гостиничном номере, который Роберт снял для себя и детей, было тихо. За окнами шумел чужой, огромный город, но здесь, на двадцать четвёртом этаже, время будто замерло. Никита, всё ещё без очков (новые Роберт пообещал купить завтра же), сидел на диване, закутанный в гостиничный халат поверх одежды, и пил горячий чай. Его руки всё ещё дрожали, но взгляд стал более осмысленным. Катя стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на московские огни. В одной руке она держала телефон, в другой — незажжённую сигарету. Курить в номере было нельзя, но она держала её просто так, для успокоения. Роберт вышел — нужно было решить вопросы с полицией, с адвокатами, с московскими связями. Он не хотел оставлять детей одних, но Катя сказала: «Пап, мы в порядке. Правда. Двери заперты, охрана внизу. Иди, разберись с ними. Мы пока позвоним Златоустовым». Он ушёл, оставив Никиту и Катю в тишине номера. Телефон завибрировал в руке. Она посмотрела на экран: «Катя». И нажала ответ. — Алло. — КАТЯ! — голос подруги был таким громким, что Никита, сидевший в другом конце комнаты, услышал и вздрогнул. — ТЫ ЖИВА! Я ЗНАЛА, ЧТО ТЫ ЖИВА! МНЕ ТВОЙ ПАПА ПОЗВОНИЛ И СКАЗАЛ, ЧТО ВЫ НАШЛИСЬ! НО Я ВСЁ РАВНО... ГОСПОДИ, КАТЯ! — Тише, подруга, тише, — Катя чуть улыбнулась, хотя та не могла этого видеть. — У меня барабанные перепонки лопнут. — ПЛЕВАТЬ НА ПЕРЕПОНКИ! ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?! ГДЕ ВЫ?! КАК ТЫ?! — Мы в Москве. В гостинице. С нами всё нормально. Ну, почти. — Что значит «почти»?! — в голосе Златоустовой послышалась паника. — Мелкие травмы. Синяки на запястьях. Никита без очков — потерял, когда нас тащили в машину. И мы оба замёрзли, потому что убегали без курток. Но в целом — живы. Даже чай пьём. — Без курток? В феврале? Вы что, на улице были?! — Долгая история. — Я никуда не тороплюсь! Рассказывай! Катя вздохнула, покрутила незажжённую сигарету в пальцах и начала рассказывать. Она говорила ровно, почти монотонно — так же, как рассказывала отцу. Про запертую комнату. Про верёвки. Про то, как вывернула руки. Про пистолет на тумбочке. Про заколку, которой открыла замок. Про коридор, Елену, Виктора. Про выстрел в воздух. Про лес. Про трассу. На другом конце провода была тишина. Потом: — Ты... ты ВЫСТРЕЛИЛА?! — В воздух. Но да. — Из НАСТОЯЩЕГО пистолета?! — Из настоящего. — Ты умеешь стрелять?! — Оказалось, да. Никогда не пробовала раньше. — И ТЫ ОТКРЫЛА ДВЕРЬ ЗАКОЛКОЙ?! — Ну, это было несложно. Там простой замок. — И ТЫ РАЗВЯЗАЛА ВЕРЁВКИ ЗА СПИНОЙ?! — Я гибкая. Ты знаешь. — КАТЯ! — Златоустова почти кричала в трубку. — ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛА?! ТЫ СБЕЖАЛА ИЗ ПЛЕНА! С ПИСТОЛЕТОМ! ЧЕРЕЗ ЛЕС! БЕЗ КУРТКИ! ТЫ — ТЕРМИНАТОР! — Я — просто дочь Сибирцева, — спокойно ответила Катя. В этот момент где-то на заднем плане в квартире Златоустовых послышались шаги. Сережа проходил мимо комнаты сестры и услышал обрывок разговора. — Чего ты орёшь? — спросил он, заглядывая в дверь. — У тебя там пожар? — ЭТО КАТЯ! — она прижала трубку к груди и повернулась к брату с лицом, полным эмоций. — ОНА ВЕРНУЛАСЬ! ВЕРНУЛАСЬ! И ОНА СБЕЖАЛА ИЗ ПЛЕНА! С ПИСТОЛЕТОМ! Сережа моргнул. Его мозг попытался обработать информацию и выдал ошибку. — Чего? — САМ ПОСЛУШАЙ! — Златоустова включила громкую связь. — Алло, Златоуст, — донесся из динамика спокойный, чуть хрипловатый голос Кати. — Ты тоже здесь? — Я... да. Я здесь. — Сережа оперся о дверной косяк, потому что ноги вдруг стали ватными. — Ты что, реально сбежала из плена? — Реально. — С пистолетом? — Ага. — Откуда у тебя пистолет?! — У похитителей позаимствовала. На время. Сережа открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Ты... ты стреляла? — В воздух. Этого хватило, чтобы охрана разбежалась. — Охрана... — Сережа медленно сполз по косяку и сел на пол. — Там была охрана? И ты их... пистолетом? — Их было двое. Они были без оружия. Я просто выстрелила вверх и сказала, что следующий — в колено. Они отошли. — Офигеть, — выдохнул Сережа. — Просто... офигеть. — Ты уже третий человек за сегодня, который говорит это слово, — заметила Сибирцева. — Сначала папа, теперь вы. Я начинаю думать, что сделала что-то необычное. — НЕОБЫЧНОЕ?! — Златоустова снова завладела телефоном. — КАТЯ, ЭТО НЕ ПРОСТО НЕОБЫЧНОЕ! ЭТО ВООБЩЕ ЗА ГРАНЬЮ! — Ну, не знаю. Я просто сделала то, что должна была. В этот момент в коридоре послышались тяжелые шаги. Дмитрий Алексеевич, привлеченный шумом, подошел к комнате дочери и увидел странную картину: Катя стоит с телефоном в руке, глаза горят, щеки раскраснелись; Сережа сидит на полу, прислонившись спиной к косяку, с выражением лица человека, который только что увидел инопланетян. — Чего у вас тут происходит? — спросил он. — Почему Сережа на полу? — ПАП! — Златоустова повернулась к нему. — КАТЯ СБЕЖАЛА! ИЗ ПЛЕНА! С ПИСТОЛЕТОМ! ЧЕРЕЗ ЛЕС! БЕЗ КУРТКИ! Дмитрий нахмурился. Потом его брови поползли вверх. Потом он перевел взгляд на телефон в руке дочери. — Это Сибирцева? Мелкая? — Я не мелкая, — донеслось с того конца. — Мне уже пятнадцать. Здравствуйте, Дмитрий Алексеевич. — Здорова, — машинально ответил он. — Ты че, правда с пистолетом сбежала? — Правда. — Из запертой комнаты? — Да. — Верёвки развязала? — За спиной. Руки вывернула. — Дверь заколкой открыла? — Обычной шпилькой для волос. — Выстрелила? — В воздух. Дмитрий молчал секунд десять. Потом расхохотался — громко, на всю квартиру. — АХАХАХАХ! РОБЕРТ, СУКИН СЫН! КАКУЮ ДОЧЬ ВЫРАСТИЛ! С ПИСТОЛЕТОМ! В ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ! ИЗ ПЛЕНА СБЕЖАЛА! АХАХАХАХ! — Пап, ты чего ржешь?! — возмутилась Катя. — Её могли убить! — Могли! — согласился Дмитрий, отсмеявшись. — Но не убили! Потому что она — дочь Роберта! Я же говорил: сибирский огонь! Это не просто слова! — Он наклонился к телефону и сказал уже серьезнее: — Кать, ты это... молодец. Я горжусь тобой. Как будто ты моя дочь. Хотя ты не моя. Но всё равно горжусь. — Спасибо, — в голосе Кати послышалось что-то похожее на смущение. — И передай отцу: пусть не вздумает вас завтра везти домой. Вы там побудьте пару дней. Отойдите. А то Никита, я слышал, без очков вообще не видит. Куда ему в таком состоянии в самолёт? — Хорошо. Передам. — И ещё. — Дмитрий вдруг стал серьезным. — Ты это... ты герой. Я много героев видел. В молодости насмотрелся. Но ты — особенная. И если кто-то ещё раз попробует тебя тронуть — пусть пеняют на себя. У тебя теперь два отца. — Два? — Я сказал: два. Всё. Даю телефон Кате, она там уже извелась. Он передал трубку дочке, и та ещё полчаса расспрашивала её о каждой детали — о верёвках, о замке, о лесе, о пистолете. Катя отвечала терпеливо, хотя и кратко. Никита с дивана иногда вставлял комментарии: «Я ничего не видел, просто шёл за ней», «Она реально выстрелила, я чуть не оглох», «Было страшно, но Катя сказала — не бойся, и я не боялся». Когда разговор закончился, Златоустова сидела на кровати, прижимая телефон к груди, и улыбалась. Сережа всё ещё сидел на полу в коридоре. Юрий ушёл на кухню и оттуда крикнул: — Серега! Ты че сидишь на полу? Вставай! У тебя там, между прочим, будущая девушка — терминатор с пистолетом! Готовься, сынок! С такой не забалуешь! — Я знаю, пап! — крикнул Сережа в ответ. — Именно поэтому она мне и нравится! А в Москве, в гостиничном номере, Катя наконец зажгла сигарету — вышла на балкон, потому что в номере было нельзя, — и посмотрела на спящий город. Никита уже дремал на диване, укутанный в плед. Где-то там, в полицейском участке, её мать и её муж давали показания. Где-то там, в другом номере гостиницы, её отец всё ещё решал вопросы с адвокатами. А она стояла на балконе, курила и думала о том, что сегодня она впервые в жизни держала пистолет. И это было странно. И страшно. Но она справилась. Она спасла себя. Спасла брата. И теперь, кажется, у неё было два отца — один родной, а второй — шумный, вечно орущий про футбол и семечки, но тоже почему-то гордящийся ею. Спустя три дня Сибирцевы вернулись в Екатеринбург — тихо, без фанфар, без радостных встреч. Руслан не стал устраивать никаких вечеринок, потому что видел: его дети не в том состоянии. Шок прошёл, и начался ад. Катя сломалась. Это произошло не сразу. В Москве, в гостинице, она ещё держалась. В самолёте она сидела с каменным лицом, смотрела в иллюминатор и молчала. В машине по дороге из аэропорта она прижималась к плечу Никиты и тоже молчала. Но как только они переступили порог квартиры на девятнадцатом этаже, как только кот Енисей бросился к ней с громким мявом, как только она увидела свою комнату — гирлянду, мольберт, плюшевого зайца, — что-то внутри неё треснуло. Она села на пол прямо в прихожей, прижала к себе кота и заплакала. Это был не тихий плач, не сдержанные слёзы, которые она позволяла себе крайне редко — последний раз в четырнадцать лет, после учителя истории, после того, как отец сказал, что эта тварь сядет на двадцать пять лет. Тогда она плакала час, а потом сказала себе: «Хватит. Ты — дочь Роберта Сибирцева. Ты должна быть сильной. Больше никаких слёз». И с тех пор она не плакала. Когда её избивали на складе — не плакала. Когда её запирали в комнате у матери — не плакала. Когда держала пистолет и стреляла в воздух — не плакала. Теперь она рыдала в голос, как плачут люди, которые больше не могут держаться. Это были страшные, надрывные звуки — плач человека, который слишком долго притворялся взрослым, а теперь вспомнил, что ему всего пятнадцать. Что она — ребёнок. Что она устала. Что она не хочет больше быть сильной, не хочет больше драться, не хочет больше никого спасать. Роберт вышел из кухни и замер. В последний раз она так плакала после учителя истории, в четырнадцать, почти год назад. И теперь она снова рыдала на полу в прихожей, вцепившись в кота, и её плечи тряслись так, будто она сейчас развалится на куски. — Звездочка, — он поднял ее на руки и прижал к себе. — Звездочка, я здесь. Я рядом. Она не ответила. Просто продолжала плакать, и кот, обычно нетерпимый к таким нежностям, сидел смирно и даже не пытался вырваться. Чувствовал: хозяйке плохо. Когда первая волна схлынула, она подняла на отца заплаканные глаза. — Я больше не могу, пап. Не могу быть сильной. Я устала. Почему это всё происходит со мной? Почему она такая? Почему она так поступает? Почему она... она же наша мама. Мама не должна так. Мама должна любить. А она... — она снова захлебнулась рыданиями. Роберт молча обнял её и держал, пока она плакала. Он не говорил «всё будет хорошо», потому что не знал, будет ли. Он не говорил «ты справишься», потому что она и так справлялась слишком много. Он просто держал её, гладил по спине и ждал. С этого дня Катя снова стала ходить за ним хвостиком. Как в январе, после возвращения от матери, только теперь — ещё сильнее. Если раньше она просто тихо сидела на его встречах, то теперь она держалась за его руку. Буквально. Когда они шли по коридору — она держала его за руку. Когда он работал в кабинете — она сидела на полу рядом с его креслом и рисовала что-то в блокноте. Когда он разговаривал по телефону — она стояла рядом и прижималась лбом к его плечу. И она стала инфантильной. Это было самое странное и самое пугающее. Катя Сибирцева, которая в пятнадцать лет обыгрывала взрослых мужиков в покер, гоняла на байке, стреляла из пистолета, сбегала из плена, — теперь говорила тоненьким голосом, как маленькая девочка. Она засыпала только если отец сидел рядом и держал её за руку. Она снова начала спать с плюшевым зайцем — тем самым, которого он подарил ей на трёхлетие, — и если заяц падал с кровати, она просыпалась и плакала. — Это нормально? — спросил Роберт у психолога, которого вызвал домой на второй день после возвращения. — То, что она так себя ведёт? Психолог — пожилая женщина с мягким голосом — посмотрела на Катю, которая сидела в углу кабинета, прижимая к груди плюшевого зайца, и тихо сказала: — Это регрессия. Защитный механизм психики. Она пережила слишком много травм за короткое время. Похищение, предательство матери, необходимость брать на себя взрослую ответственность — она спасла себя и брата с пистолетом в руках. Это колоссальная нагрузка для пятнадцатилетнего ребёнка. Её психика не справилась. И теперь она возвращается в детство — в то время, когда она чувствовала себя в безопасности. Когда папа был рядом и мог защитить от всего. Она снова становится маленькой, потому что быть взрослой — слишком больно. — Это лечится? — спросил Роберт. — Это не болезнь. Это реакция на травму. Со временем она восстановится. Но ей нужен покой. Много покоя. И много любви. И вы, Роберт Андреевич, — вы сейчас её главная опора. Она вернулась в тот возраст, когда вы были её единственной защитой. Будьте с ней. Не оставляйте её одну. Пусть она ходит за вами везде. Пусть держит вас за руку. Пусть спит с зайцем. Всё это — часть исцеления. Роберт кивнул и больше не задавал вопросов. Он просто делал то, что сказал психолог. Брал её с собой везде. Держал за руку. Иногда читал сказки на ночь. И никогда, ни разу, ни словом, ни взглядом не показал, что это странно или неудобно. Никита тем временем ушёл в себя. Если Катя сломалась наружу — слезами, криками, регрессией, — то Никита сломался внутрь. Он не плакал. Он вообще почти не говорил. Приходил из школы (Роберт предлагал и ему домашнее обучение, но он отказался — «Мне нужно отвлекаться»), садился в своей комнате и молчал. Вероника приходила каждый день — тихая, светлая, с книгами и домашним печеньем, — но он даже с ней почти не разговаривал. — Никит, — говорила она, садясь рядом и беря его за руку. — Поговори со мной. Пожалуйста. — Я не знаю о чем, — отвечал он ровным голосом. — Ты можешь просто рассказать, что чувствуешь. Я послушаю. — Я ничего не чувствую. Просто пустота. Он не обманывал. Ему действительно казалось, что внутри ничего нет. Его мать — та самая женщина, которую он смутно помнил с детства, которую он хотел узнать, которой он дал шанс, — оказалась чудовищем. Она похитила его. Заперла в комнате. Связала. Когда план с Катей провалился, попыталась оставить его себе — но не потому что любила, а потому что он был частью «комплекта». И она снова бросила его, когда поняла, что он ей не нужен. «Мальчику нужен отец». Ему не нужен был отец в тот момент. Отец всегда был. Ему нужна была мать. А она снова его отвергла. И теперь он сидел в своей комнате и думал: «Со мной что-то не так. Меня бросили дважды. Сначала в пять лет, потом — сейчас. Я недостоин любви. Мать не любит меня. Вероника, наверное, тоже скоро уйдёт. Папа любит Катю больше — он с ней возится, она за ним ходит, держит за руку. А я... я просто есть. Мне не нужно держаться за руку. Я же взрослый. Мне семнадцать. Я должен справляться сам». Так он думал — и молчал. И с каждым днём молчания становился всё дальше и дальше от всех, кто его любил. Роберт пытался достучаться. — Никит, — сказал он однажды вечером, когда они остались вдвоём на кухне. Катя уже спала в своей комнате, с зайцем в одной руке и котом в другой. — Я знаю, что тебе тяжело. Ты можешь не говорить, если не хочешь. Но я здесь. — Я знаю, пап. — Если ты захочешь поговорить — в любое время. Я брошу всё. Даже если это будет три часа ночи. — Спасибо. Но я в порядке. — Ты не в порядке. Я вижу. Никита поднял глаза — зелёные, как у отца, но сейчас в них не было тихой радости, которую он обычно излучал. Только усталость. Только пустота. — Пап, почему она меня не любит? — спросил он вдруг, и голос его дрогнул. — Что я сделал не так? Почему Катю она хотела забрать, а меня — нет? Я... я плохой сын? Роберт почувствовал, как сердце разрывается на куски. — Никита, — сказал он тихо, — ты — лучший сын, о котором можно мечтать. Дело не в тебе. Дело в ней. Она... она сломана. Не так, как ты или Катя. По-другому. Она не умеет любить. Она вообще не умеет. Она видит людей не как людей, а как... вещи. Как статуэтки, которые можно коллекционировать. Катя была для неё красивой куклой, популярной в интернете. А ты... ты просто был не нужен, потому что ты — не кукла. Ты — живой человек. И она не знала, что с тобой делать. — Но я её сын. — Да. Но ей все равно. Ей было все равно на вас, когда она уходила в первый раз. Все равно и сейчас. Это не ты недостоин любви, Никита. Это она недостойна тебя. Никита долго молчал. Потом кивнул — медленно, как будто переваривая. — Я попробую поверить в это. Но пока не могу. — Попробуй. А я буду рядом. И Вероника будет рядом. И Катя. Ты не один. Никита встал и ушёл в свою комнату, где на кровати сидела Вероника и ждала его с книгой в руках. Она не спрашивала, о чём он говорил с отцом. Просто подвинулась, давая ему место, и продолжила читать вслух — какой-то роман, который они начали ещё до всего этого. Он лёг рядом, закрыл глаза и слушал её голос. И впервые за много дней ему стало чуть-чуть теплее. А в соседней комнате Катя проснулась от ночного кошмара и снова заплакала. Роберт пришёл мгновенно, сел рядом, взял за руку. Она снова закрыла глаза, прижимая к себе зайца, и слёзы текли по её щекам, но она не всхлипывала. Просто плакала. — Пап, — сказала она внезапно и открыла огромные голубые глаза. — Я когда-нибудь перестану плакать? — Когда-нибудь — да. Но не сейчас. Сейчас тебе нужно выплакаться. Ты слишком долго держалась, Звездочка. Слишком долго была сильной. Теперь можно быть слабой. Я подержу. — Обещаешь? — Обещаю. Она закрыла глаза и уснула. Роберт ещё долго сидел рядом, держал её за руку и думал о том, что его дети сломаны. Оба. По-разному, но оба. И ему предстоит долгий, трудный путь — собрать их заново. Но он был готов. Потому что он был их отцом. Потому что они были его Звёздочкой и его Никитой. И он не собирался их терять. Ни за что.