Глава 23. Суд

Конец февраля. Екатеринбург провожал их серым небом и колючим снегом. Москва ждала впереди — холодная, чужая, но неизбежная. Суд над Еленой и Виктором Сомовыми был назначен на двадцать пятое февраля. Роберт знал об этом заранее, ещё когда они только вернулись домой после побега. Адвокаты работали без выходных, собирая документы, показания, записи с камер. Дело было громким: похищение несовершеннолетних, незаконное лишение свободы, применение насилия, угрозы. Московские журналисты уже пронюхали про «Сибирскую куклу», которую похитила собственная мать, и жаждали сенсации. Поэтому Роберт принял решение: никаких самолётов. Только машина. Долго, почти сутки в пути, зато никаких толп, никаких камер, никаких посторонних глаз. Только он, дети, Владимир за рулём и охрана в соседнем внедорожнике. Вероника оставалась в Екатеринбурге — Никита сказал, что ей не нужно это видеть. Катя и Сережа Златоустовы, разумеется, рвались поехать, но Дмитрий запретил: «Это их семейное дело. Мы поможем отсюда, но не будем мешать». Сибирцева одобрила это решение. Она вообще мало что сейчас одобряла или не одобряла — она была слишком занята тем, чтобы держаться за отцовскую руку и не плакать. Машина тронулась рано утром. Чёрный «Мерседес» мягко выплыл со двора жилого комплекса и направился к трассе. В салоне пахло кожей, кофе и чем-то неуловимо домашним — Роберт специально взял пледы из квартиры, чтобы детям было уютнее. Никита сидел на переднем сидении, закутанный в один из этих пледов, и смотрел на пролетающие мимо пейзажи. Он был в новых очках — тех самых, что Роберт купил в Москве на следующий день после побега. Очки сидели идеально, но взгляд Никиты оставался расфокусированным, словно он смотрел не на дорогу, а куда-то внутрь себя. Рядом с Робертом сидела Катя. Она прижималась к его плечу. Всю дорогу он держал её за руку. Иногда она сжимала его пальцы — просто чтобы убедиться, что он здесь. Владимир, многолетний водитель и теперь ещё и личный телохранитель Кати, вёл машину молча. Он знал: сейчас не время для разговоров. Он просто делал свою работу — аккуратно, плавно, стараясь, чтобы дорога была как можно более спокойной. Первые несколько часов прошли в тишине. Катя то задрёмывала, то просыпалась, то снова плакала — тихо, беззвучно, просто слёзы текли по щекам. Роберт протягивал ей платок, гладил по голове, что-то тихо говорил. Она кивала, но не отвечала. Никита молчал всю дорогу. Где-то после Уральских гор, когда пейзаж за окном стал более равнинным, Катя заговорила. — Пап. Что будет, если её оправдают? — Не оправдают. — Ты уверен? Роберт повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. Те самые голубые, кукольные, унаследованные от матери, но наполненные совершенно другим. — У меня лучшие адвокаты. У нас есть записи с камер. Показания свидетелей. Пистолет с её отпечатками и отпечатками её мужа. Показания вас обоих. Им не выкрутиться, Звездочка. Они сядут. Оба. — Но она же наша мать. Может, суд будет снисходительным? — После того, что они сделали? — Роберт покачал головой. — Нет. Похищение детей — это не та статья, по которой дают условный срок. Особенно если похитители — рецидивисты. А у Виктора уже есть судимость за взятки. Так что всё будет по закону. — Я боюсь, — тихо сказала Катя, и это было, наверное, самое честное, что она говорила за последние недели. — Я знаю. Я тоже боюсь. Но мы справимся. Мы уже справились. Ты сбежала из плена, помнишь? С пистолетом. Это было страшнее любого суда. — Там было проще. Там было понятно: враги, верёвки, замок, лес. А тут... — она запнулась, — тут всё сложно. Никита вдруг заговорил — впервые за несколько часов: — Там было проще, — повторил он слова сестры. — Потому что там было действие. А сейчас мы просто сидим и ждём. Ждать — это самое трудное. Катя посмотрела на брата. Он всё ещё смотрел в окно, но его голос звучал осмысленно. — Ты как? — спросила она. — Не знаю. Как будто я не здесь. Как будто это всё происходит не со мной. Мне кажется, что я заморожен. Что я ничего не чувствую. — Это защита, — сказал Роберт. — Так мозг спасается от перегрузки. Ты пережил слишком много за короткое время. Сначала суд, потом мать, потом похищение. Ты имеешь право ничего не чувствовать. — А если я никогда не смогу чувствовать снова? — Сможешь. Просто нужно время. Никита замолчал и снова отвернулся к окну. Но Катя заметила, как он чуть сжал её пальцы — едва заметно, но достаточно, чтобы она поняла: он всё ещё здесь. Он не потерян окончательно. Они остановились на ночь в придорожном мотеле. Роберт оставил детей в одном номере, а сам ушел в другой. Катя снова не могла уснуть — кошмары возвращались каждую ночь, — и в три часа утра она разбудила отца. — Пап, мне опять снилось. — Что? — Мама. Она стояла в коридоре и смотрела на меня. Просто смотрела. И улыбалась. А потом сказала: «Ты всё равно будешь моей». Роберт сел на диване и притянул её к себе. — Это сон, Звездочка. Всего лишь сон. Она не может тебя забрать. Она в СИЗО. А скоро будет в тюрьме. Она больше никогда к тебе не приблизится. Я обещаю. — Ты не можешь обещать. Ты уже обещал раньше, а она всё равно нас похитила. — Я учёл ошибки. Теперь охрана будет другой. Более профессиональной. И я больше никогда не оставлю вас одних надолго. Даже на минуту. Катя кивнула и уткнулась лицом в его плечо. Через несколько минут она уснула прямо так, сидя, прижавшись к отцу. Роберт не двигался. Он сидел в темноте, гладил её по голове и думал о том, что завтра они будут в Москве. Завтра начнётся суд. И он сделает всё, чтобы его дети больше никогда не боялись. Никогда. Утром они снова тронулись в путь. Спустя несколько часов Москва встретила их пробками, серым небом и суетой. Но в машине было тихо — Владимир знал город и объезжал заторы дворами. К зданию суда они подъехали ровно за пятнадцать минут до заседания. Катя, выходя из машины, крепко держала отца за руку. Никита шёл с другой стороны — молчаливый, но прямой, как будто собрал всю свою волю в кулак. На ступеньках суда их уже ждали адвокаты — серьёзные люди в строгих костюмах. — Роберт Андреевич, всё готово. Слушание начнётся через десять минут. Дети могут не присутствовать, если не хотят. — Они будут присутствовать, — ответил Роберт, глядя на Катю и Никиту. — Это их право. — Мы будем, — подтвердила Катя. — Я хочу видеть её лицо. Когда ей зачитают приговор. И они вошли в здание суда — трое Сибирцевых, трое рыжеволосых, держащиеся друг за друга. Позади остались прожитые кошмары, а впереди ждал зал суда, где решится судьба женщины, которая когда-то была их матерью. Зал был светлым и холодным. Высокие потолки, строгие линии, минимум декора — всё здесь было устроено так, чтобы никто не отвлекался от главного: от закона, от фактов, от приговора. Сибирцевы сидели на скамье рядом с адвокатами: Роберт в центре, Катя справа от него, Никита слева. Катя держала отца за руку и не отпускала. Никита сидел прямо, сжимая подлокотники кресла, и смотрел в одну точку перед собой. Их похитили четырнадцатого февраля. В День святого Валентина. Катя помнила это очень хорошо, потому что утром подруга прислала ей дурацкую открытку с сердечком и надписью «Ты — моя самая любимая подруга, с праздником!». А через несколько часов их с братом запихнули в фургон и увезли в Москву. Она думала об этом сейчас, сидя в зале суда, и ей казалось дикой иронией: в день, когда принято говорить о любви, их собственная мать доказала, что не любит их. Совсем. Дверь открылась, и в зал ввели подсудимых. Елена вошла первой. Она была в сером тюремном костюме, без макияжа, без укладки — бледная, осунувшаяся, но всё ещё с той же королевской осанкой, которую Катя запомнила с первой встречи. Её голубые глаза — точь-в-точь как у дочери — обвели зал и остановились на Сибирцевых. На долю секунды в них мелькнуло что-то — может быть, злость, может быть, отчаяние, — но она тут же отвела взгляд. Следом шёл Виктор. Он выглядел хуже: мешки под глазами, щетина, потерянный вид. Он не смотрел на Сибирцевых. Он вообще ни на кого не смотрел. — Встать, суд идёт! — объявил секретарь. Началось слушание. Адвокаты зачитывали обвинительное заключение, прокурор говорил о «дерзком похищении, совершённом с особой жестокостью», о «предательстве материнского долга», о «психологической травме, нанесённой несовершеннолетним». Елена сидела с каменным лицом. Виктор нервно теребил край рубашки. Потом настала очередь свидетельских показаний. Первым вызвали Роберта. Он говорил спокойно, чётко, без эмоций — но каждое его слово било как молот. Он рассказал, как нашёл детей в одних футболках на морозе, с пистолетом, который Катя забрала у похитителей. Рассказал о том, что пережил за те часы, пока не знал, живы ли его дети. Потом вызвали Никиту. Он вышел к трибуне, и Катя увидела, как у него дрожат руки. Но голос был ровным. — Расскажите, что произошло четырнадцатого февраля, — попросил судья. Никита рассказал. Всё, без утайки: как они гуляли во дворе, как подъехал фургон, как Катя пыталась драться, а он не смог помочь, потому что не умеет. Как их связали и бросили в машину. Как применили газ. Как они очнулись в запертой комнате. Как Катя развязала верёвки, открыла замок заколкой, взяла пистолет. Как они бежали через лес. — Было очень холодно, — сказал он тихо. — У нас не было курток. И я потерял очки. Я почти ничего не видел. Просто держался за Катю и шёл. — Кто организовал похищение? — спросил прокурор. — Моя мать. И её муж. — Вы уверены? — Да. Я слышал, как они говорили за дверью. Они спорили. Она сказала: «Мы не можем держать их здесь вечно». А он ответил: «Нам и не нужно вечно. Достаточно, чтобы Роберт подписал отказ от опеки». Я слышал это своими ушами. В зале повисла тишина. Елена, сидевшая на скамье подсудимых, опустила голову. Потом настала очередь Кати. Она встала и медленно, всё ещё держась за руку отца, подошла к трибуне. Она была в своём обычном образе — чёрные джинсы, кофта «Адидас» с тремя полосками, серебряный крест на шее. Рыжие волосы были собраны в низкий хвост. Она выглядела бледной, но её голубые глаза смотрели прямо на мать. — Расскажите, что вы помните, — мягко попросил судья. Он видел: перед ним ребёнок. Травмированный, но не сломленный. Катя заговорила. Она рассказала о том дне — четырнадцатого февраля, — когда они с Никитой вышли на качели. О фургоне. О борьбе. О газе. О комнате. О верёвках. О пистолете. О том, как она вывернула руки, потому что была гибкой. Как открыла замок заколкой. Как выстрелила в воздух. Как бежала через лес. — Почему вы взяли пистолет? — спросил прокурор. — Потому что это было единственное, что могло нас защитить. — Вы умеете стрелять? — Не умела. Но я Сибирцева. Я просто знала, что нужно делать. Интуитивно. — Вы понимали, что можете ранить кого-то? — Понимала. Но у меня не было выбора. Они хотели запереть нас навсегда. Я не могла этого допустить. Потом её спросили о том, что она чувствовала. И тут Катя впервые запнулась. Она посмотрела на мать — на женщину с такими же голубыми глазами, — и сказала: — Я чувствовала, что меня предали. Снова. Она уже бросала нас один раз, когда мне было три. Потом она вернулась и попыталась забрать меня у отца через суд. А когда не получилось — просто украла. Мама не должна так. Мама — это та, кто защищает. А она... Голос дрогнул. В зале было так тихо, что слышно было, как скрипит перо секретаря, записывающего показания. Катя глубоко вдохнула и продолжила. — Она сказала, что мальчику нужен отец, а девочке — мать. И оставила Никиту. Она оставила его просто потому, что он был ей не нужен. Ей нужна была я, так как я стала популярной. А он... он просто оказался лишним. Никита на скамье опустил голову. Его плечи дрогнули. Роберт положил руку ему на плечо. — Вы знаете, зачем она это сделала? — спросил адвокат Елены, пытаясь смягчить удар. — Знаю. Она хотела показать мне, что моё слово ничего не значит. Что мои демонстративные выходки не имеют смысла. Так она и сказала. «Ты ещё маленькая девочка. Пора понять, что твои демонстративные выходки не имеют значения». Она не любит меня. Она вообще не умеет любить. Она просто хотела меня контролировать. Елена на скамье подсудимых вдруг всхлипнула. Это был первый звук, который она издала за всё заседание. Но Катя не посмотрела на неё. Она закончила давать показания и вернулась на своё место, где Роберт тут же взял её за руку. Суд длился несколько дней, но финал был неизбежен. Двадцать восьмого февраля, в последний день зимы, судья зачитал приговор. — Признать Елену Сомову и Виктора Сомова виновными в похищении несовершеннолетних, незаконном лишении свободы и применении насилия. Приговорить Елену Сомову к двенадцати годам лишения свободы с отбыванием в колонии общего режима. Приговорить Виктора Сомова к пятнадцати годам лишения свободы с отбыванием в колонии строгого режима. Елена пошатнулась. Виктор что-то закричал, но его уже уводили. В зале поднялся шум, но Роберт не слышал ничего. Он смотрел на своих детей. Катя сидела молча. Никита сидел с закрытыми глазами, и его лицо наконец-то выражало хоть что-то — облегчение. Огромное, невероятное облегчение. — Всё кончено, — прошептал Роберт. — Да, — ответила Катя. — Кончено. Они вышли из здания суда втроём, держась за руки. На ступеньках их ждали журналисты, но охрана быстро расчистила путь. Катя не смотрела по сторонам. Она просто шла к машине, чувствуя, как холодный февральский ветер сушит слёзы на её щеках. В машине она села рядом с отцом, пристегнулась и вдруг сказала: — Пап, сегодня двадцать восьмое февраля. Знаешь, что это значит? — Что? — Завтра начнётся весна. Роберт посмотрел на неё. На её заплаканное, но уже чуть более спокойное лицо. На Никиту, который впервые за долгое время чуть заметно улыбнулся. — Да, Звездочка. Завтра начнётся весна. И чёрный «Мерседес» повёз их прочь от здания суда, прочь от Москвы, прочь от всего этого кошмара. Домой. Где их ждали кот Енисей, плюшевый заяц, гирлянда над кроватью и целая другая жизнь. Жизнь, в которой больше не было места для женщины, которая называла себя их матерью. Потому что мать — это не та, кто родила. Мать — это та, кто любит. А Елена любить не умела. И за это она заплатила сполна.