Глава 24. Новость о побеге

Март начался с грязного снега, серого неба и тишины. После возвращения из Москвы Сибирцевы почти не выходили из дома. Роберт отменил все встречи, Никита взял больничный в школе, Катя и так была на домашнем обучении. Они втроем — Роберт, Катя, Никита — и кот Енисей существовали в своем коконе, стараясь прийти в себя после всего, что случилось. А потом интернет взорвался снова. Катя сидела на подоконнике, курила в форточку и смотрела на город, когда телефон завибрировал. Сообщение от подруги. Она открыла и прочитала: «Кать. Ты это видела?» Ссылка. Катя нажала. Видео начиналось с кадров из зала суда. Кто-то слил запись — не все заседание, а фрагменты. Тот самый момент, когда Катя давала показания. Ее голос, ее слова, ее прямая спина и заплаканные глаза. А потом — нарезка, смонтированная явно профессионально: фотографии из новостей, кадры с камер наблюдения, которые каким-то образом попали в сеть. Фургон во дворе ЖК. Двое подростков в футболках, бегущие через лес. Девушка с рыжими волосами, держащая пистолет. И голос за кадром — серьезный, как в документальном кино: «Екатерина Сибирцева. Пятнадцать лет. Похищена собственной матерью вместе с братом. Связана. Заперта в комнате. Освободилась сама. Развязала руки, развязала брата, взломала замок шпилькой для волос. Взяла пистолет, который оставил похититель. Выстрелила в воздух. Увела брата через лес к трассе. Без курток. В феврале. Всё это — в пятнадцать лет». И в конце — черный экран и белые буквы: «Сибирская кукла. Сломать невозможно». Катя смотрела видео до конца. Потом еще раз. Потом отложила телефон, затянулась сигаретой и закрыла глаза. — Блядь, — сказала она тихо. — Опять. Через минуту позвонила Златоустова. — Ты видела?! — Видела. — Это... Кать, это уже не школьный эдит. Это по всему рунету. У видео двадцать миллионов просмотров за сутки. Двадцать миллионов, понимаешь?! Ты — герой всей страны! — Я не хочу быть героем всей страны. Я хочу спокойно жить. — Но это же круто! Тебя теперь все знают! Ты — символ! Ты... — Кать, — перебила Сибирцева, и ее голос был уставшим до предела. — Я просто хочу спокойно жить. Понимаешь? Просто спокойно жить. Чтобы не было эдитов. Чтобы не было сливов. Чтобы никто не знал мое имя. На том конце провода повисла пауза. А потом Златоустова сказала — уже тише, мягче: — Прости. Я не подумала. Ты устала. — Очень. — Хочешь, я приеду? Просто посидим. Молча. — Приезжай. Златоустова приехала через сорок минут. С печеньем, с плюшевым единорогом, которого она взяла с собой «для моральной поддержки», и с новостями, которые Сибирцева не хотела слышать, но все равно услышала. Видео обсуждали все. В школе только об этом и говорили. Учителя ставили ее в пример на уроках ОБЖ — «вот как нужно действовать в экстремальной ситуации». Психологи писали статьи о «феномене Сибирцевой». Журналисты осаждали школу, пытаясь взять интервью у одноклассников. Девочки снова начали красить волосы в огненно-рыжий и покупать тяжелые ботинки. Кто-то сделал татуировку с ее портретом. Кто-то запустил петицию о присвоении ей звания «Подросток года». Фан-аккаунты в ТикТоке и Инстаграме, которые уже было затихли, ожили с новой силой. — Они снова называют тебя «Сибирская кукла», — рассказывала Катя, сидя на кровати с котом на коленях. — И еще «Девочка с пистолетом». И «Рыжеволосая фурия». Ты — мем. Ты — легенда. Ты — все сразу. — Я — просто человек, который хотел выжить, — ответила Катя, стряхивая пепел в банку из-под колы. — Я не герой. Я просто дочь Сибирцева. Почему они этого не понимают? — Потому что люди любят истории. А твоя история — невероятная. Ты не можешь их винить за то, что они восхищаются тобой. — Могу. Я устала. Я хочу исчезнуть. Она затушила сигарету и легла на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Кот перебрался со гостьи на нее и начал топтаться по спине, громко мурча. Роберт, узнав о сливе, был в ярости. Он звонил адвокатам, требовал найти того, кто передал запись в сеть, грозил судом и блокировками. Но видео уже разлетелось по всему интернету, и удалить его было невозможно. Можно было только ждать, пока шум утихнет сам собой. — Я найду, кто это сделал, — сказал он Кате, когда она вышла на кухню за чаем. — И накажу. — Не надо, пап. Это уже не важно. Они могут удалить одно видео — завтра появится другое. Это не остановить. — Но это нарушение твоей приватности! Ты несовершеннолетняя! Твои показания не должны были быть слиты! — Знаю, — она села за стол, обхватила кружку обеими руками. — Но, честно... мне уже всё равно. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. — Я могу отключить тебе интернет. Удалить все соцсети. Спрятать тебя на месяц где-нибудь в горах. — Это поможет? — На время. — Тогда давай. Но не в горах. Роберт слабо улыбнулся. Он видел, как она устала. Видел тени под ее глазами, видел, как она вздрагивает от каждого телефонного уведомления. Видел, что популярность, о которой мечтают тысячи подростков, для нее — проклятие. — Мы что-нибудь придумаем, Звездочка. Обещаю. — Ты уже обещал много раз. И всегда выполнял. Я тебе верю. Она допила чай и вернулась в комнату, где Златоустова уже читала вслух какую-то книгу, а кот Енисей спал на подушке. Сибирцева легла рядом, закрыла глаза и попыталась представить, что она — не «Сибирская кукла», не «Девочка с пистолетом», не «Рыжеволосая фурия». А просто Катя. Просто девочка, которая хочет спокойно жить. Но спокойная жизнь, кажется, была не для нее. По крайней мере, пока. Март перевалил за середину, но весна не торопилась. Снег лежал грязными кучами на обочинах, небо было серым, а настроение у Сибирцевых — под стать погоде. После суда, после слитого видео, после всей этой шумихи они пытались жить тихо. Роберт сократил деловые встречи до минимума, Никита всё ещё был на больничном, Катя продолжала домашнее обучение. Им казалось, что теперь, когда Елена и Виктор получили срок, можно выдохнуть. И они почти выдохнули. Почти. Всё началось с того, что Роберту позвонил старый знакомый из Москвы. Не друг — скорее, человек, который был ему должен. Таких у Роберта было много. — Роберт Андреевич, — голос в трубке звучал напряжённо, — я не знаю, как это сказать... В общем, Сомов вышел. — Что значит вышел? — Роберт сидел в своём кабинете, и в его голосе уже звенел лёд. — Он в колонии строгого режима. Пятнадцать лет. Ты что-то путаешь. — Не путаю. У него были связи. Старые, ещё с тех времён, когда он в администрации работал. Плюс у него нашли какую-то болезнь — то ли сердечную, то ли он её подделал, я не знаю. Но его перевели под домашний арест по медицинским показаниям. А вчера он сбежал. Срезал браслет и исчез. Роберт молчал. Его пальцы, сжимавшие телефон, побелели. — Это ещё не всё, — продолжил голос. — Елену перевели в другую колонию три дня назад. Якобы по её же просьбе, поближе к Москве. Но конвой до места не доехал. Машину нашли на обочине, охрану — в отключке. Елены в машине не было. — Они сбежали вместе, — сказал Роберт. Это был не вопрос. — Похоже на то. Роберт Андреевич... они в розыске. Федеральном. Но сами понимаете — если у них хватило связей, чтобы организовать двойной побег... — Они могут прийти за детьми, — закончил Роберт. — Понял. Спасибо. Он положил трубку и несколько секунд сидел неподвижно. Затем встал и вышел в гостиную. Катя сидела на диване с книгой, Никита — за столом с ноутбуком, а из кухни доносился голос Златоустовой и звон посуды — она пришла в гости и теперь готовила какао. — Дети, — сказал Роберт. Голос его был спокойным, но Катя, знавшая отца слишком хорошо, мгновенно отложила книгу. — У меня плохие новости. Он рассказал всё. Про Виктора, про Елену, про двойной побег. Про то, что они в розыске, но могут быть где угодно. Про то, что они, скорее всего, попытаются связаться с детьми. Или, что хуже, снова их похитить. В гостиной повисла тишина. — Этого не может быть, — прошептал Никита. — Мы же... мы же только что... суд, приговор... Мы думали, всё кончено. — Я тоже думал, — мрачно ответил Роберт. Катя ничего не сказала. Она просто смотрела в одну точку, и её лицо было ледяным. Та самая маска, которая появлялась каждый раз, когда ей было страшно. — Значит, опять, — произнесла она наконец. — Опять прятаться. Опять бояться. Опять охрана, камеры, тревожные кнопки. Я устала, пап. Я правда устала. — Я знаю, Звездочка. Но сейчас это необходимо. Пока их не найдут, вы будете под усиленной охраной. Никаких прогулок. Никакой школы. Никаких гостей. Кроме Златоустовых — они уже как семья. Катя, стоявшая в дверях кухни с кружкой какао в руках, тихо сказала: — Мы поможем. Папа уже знает, он звонил Роберту Андреевичу. Он сказал, что подключит всех, кого сможет. — Твой отец — хороший человек, — сказал Роберт. — Когда-то я думал иначе. Но теперь... теперь я рад, что вы с нами. Дмитрий Златоустов действительно узнал обо всём практически одновременно с Робертом — у него были свои источники, старые связи ещё с молодости. И он отреагировал мгновенно: усилил охрану вокруг дома Сибирцевых, поднял своих людей, обзвонил всех, кого знал в полиции и за её пределами. Вечером того же дня они сидели на кухне вдвоём — Роберт и Дмитрий, — и обсуждали план действий. Два бывших врага, которые стали союзниками, а потом — почти друзьями. — Я своих людей уже подключил, — говорил Дмитрий, размешивая сахар в чае. — Они прочёсывают все возможные адреса, всех знакомых Сомова, всех, с кем он контактировал в колонии. Плюс у меня есть один человечек в полиции — он обещал сообщать о любых передвижениях. — Спасибо, — Роберт кивнул. — Я тоже поднял всех, кого мог. Но у Сомова старые связи в администрации — он может прятаться где угодно. И Елена... у неё всегда был талант находить нужных людей. — Найдём, — твёрдо сказал Дмитрий. — Никуда они не денутся. Вдвоём против всей системы. Против тебя. Против меня. Против полиции. Это вопрос времени. — Времени, которого у нас может не быть. — Есть. Мы их опередим. Обязаны. Он помолчал и добавил: — Как дети? — Катя держится, но я вижу — она на пределе. Три похищения за полгода — это слишком даже для неё. А Никита... Никита опять замкнулся. Он только начал отходить после суда, а теперь — снова. — Может, им к нам переехать? На время? — предложил Дмитрий. — Катя будет рада, Сережа — тем более. У нас охрана тоже будь здоров. Места хватит. — Я думал об этом. Но не уверен. Катя сейчас... она ходит за мной хвостиком. Если я отправлю её к вам, она может решить, что я её бросаю. — Тогда оставайтесь здесь. Но усилим посты. Я пришлю ещё людей. И знаешь что... — Дмитрий вдруг усмехнулся. — Кто бы мне сказал год назад, что я буду охранять семью Сибирцевых как свою собственную, — я бы рассмеялся в лицо. — Кто бы мне сказал год назад, что я буду пить чай на кухне с Дмитрием Златоустовым и обсуждать, как защитить наших детей, — я бы тоже не поверил. Они помолчали. Потом Дмитрий поднял кружку. — За детей. — За детей, — эхом отозвался Роберт. В комнате Сибирцевой горела гирлянда, и было тихо. Златоустова сидела на кровати, обнимая плюшевого зайца. Катя стояла у окна с сигаретой. — Ты как? — тихо спросила Златоустова. — Не знаю, — честно ответила Сибирцева. — Я думала, что самое страшное позади. Суд, приговор, всё это. Я думала, что теперь можно просто жить. Ходить в школу, рисовать, играть с котом. А теперь опять. — Мой папа говорит, что их найдут. Что это вопрос времени. — Знаю. Но пока их не нашли, мы опять в ловушке. — Это не ловушка. Это защита. Катя затянулась и выпустила дым в форточку. — Я устала быть защищённой. Я устала быть сильной. Я устала быть «Сибирской куклой». Я хочу быть просто Катей. — Ты и есть просто Катя. Для меня. Для папы. Для Никиты. Для Сережи. Ты не символ. Ты — человек. И тебе не обязательно всё время быть сильной. Катя ничего не ответила. Она докурила и села на подоконник, обхватив колени руками. Подруга подошла и села рядом. Они молчали, две девочки — одна с чёрными волосами и белыми прядями, вторая с огненно-рыжая, — и смотрели на ночной город. Где-то там, в этом городе, или, может, уже в другом, прятались двое людей, которые хотели разрушить их жизнь. Но здесь, на девятнадцатом этаже, было тепло и тихо. И пока они были вместе, у них был шанс. Через несколько дней Сережа пришёл к Сибирцевым один, без сестры. Он попросил разрешения поговорить с Катей наедине, и Роберт, поколебавшись, разрешил. Они сидели в гостиной — Катя на диване, Сережа в кресле напротив. — Я хотел сказать, — начал он, нервно теребя край рубашки, — что я... я всё знаю. Про побег. Про то, что они могут вернуться. — Все уже знают. — Да. Но я хотел сказать другое. Я не уйду. Даже если будет страшно. Даже если они придут. Я буду здесь. Или где скажешь. Я буду ждать столько, сколько нужно. Хоть год. Хоть два. Хоть всю жизнь. Катя подняла на него глаза. Голубые, ледяные, огромные. — Ты понимаешь, что это опасно? Моя мать — преступница. Её муж — ещё хуже. Они уже похищали меня дважды. Если они узнают, что ты рядом со мной... — Плевать. Я — Златоуст. Мой отец — бывший бандит. Я не боюсь. — Твой отец — бизнесмен. И ты не бандит. Ты просто школьник. — Я — человек, который тебя любит, — сказал он тихо. — И я не уйду. Даже не надейся. Катя долго смотрела на него. А потом — впервые за долгое время — чуть заметно улыбнулась. — Ладно, Златоуст. Будь рядом. Но без резких движений. — Без резких, — пообещал он, и его лицо озарилось такой радостью, будто ему подарили целый мир. Роберт, стоявший в дверях и делавший вид, что не подслушивает, хмыкнул и ушёл на кухню. Там уже сидел Дмитрий — он зашёл проверить посты охраны и остался на чай. — Ну что там? — спросил он. — Кажется, твой сын только что официально признался моей дочери в любви. — Давно пора, — Дмитрий усмехнулся. — Я уж думал, он до пенсии будет ждать. — Ты не против? — Я? — Златоустов-старший поднял бровь. — Роберт, мы с тобой вместе избивали уродов на складе. Мы вместе вытаскивали наших детей из того ада. Мы вместе координируем охрану и ищем сбежавших преступников. И ты спрашиваешь, не против ли я, что мой сын влюблён в твою дочь? — Ну... формально. — Формально я «за» обеими руками. Твоя дочь — лучшая партия для моего оболтуса. Она ему мозги вправит. Да и он ей, возможно, тоже. — Возможно, — согласился Роберт. — Если она не вправит ему челюсть раньше. — А это уже их дело. Главное, чтобы живы были. Оба. И твои, и мои. Они чокнулись кружками с чаем и замолчали. Где-то там, за пределами этой тёплой, охраняемой квартиры, двое сбежавших преступников всё ещё были на свободе. Они представляли угрозу. Но здесь и сейчас, на девятнадцатом этаже, жизнь продолжалась. И в ней было место для любви, для дружбы, для тихих разговоров и для надежды. Потому что пока они были вместе — они были сильнее любого врага.