Глава 25. Сибирь

Идея пришла Роберту поздно ночью, когда он в очередной раз проверял посты охраны и думал о том, что покой его детям только снится. Они не могли выходить на улицу без сопровождения, не могли жить нормальной жизнью, не могли даже дышать спокойно — каждое уведомление на телефоне, каждый звонок в дверь заставлял их вздрагивать. Катя снова ходила за ним хвостиком, Никита снова замкнулся в себе, и конца этому видно не было. — Мы уезжаем, — сказал он утром, выйдя к завтраку. Катя, ковырявшая ложкой овсянку, подняла голову. Никита, сидевший с книгой, которую не читал, отложил её в сторону. — Куда? — спросила Катя. — В Сибирь. В Красноярск. На время. Пока всё не уляжется. Пока их не найдут. Красноярск. Город, где Роберт родился и вырос. Город, где где прошла его молодость — лихая, опасная, сделавшая его тем, кем он стал. Город, где потом родились Никита и Катя, где они прожили первые годы своей жизни. Где Катя сделала свои первые шаги по берегу Енисея, а Никита научился читать в тени столбов — тех самых, знаменитых Красноярских столбов, заповедника с древними скалами и вековыми кедрами. — Там у нас квартира, — объяснил Роберт. — Я купил её, когда мы переезжали в Екатеринбург. После того, как ваша мать исчезла. Думал: мало ли, вдруг пригодится. Она небольшая, не такая, как здесь. Но нам хватит. — Ты купил квартиру и ни разу о ней не говорил? — удивился Никита. — Я много чего делаю и не говорю. Это привычка из молодости. Чем меньше людей знает, тем сложнее ударить. Катя молча смотрела на отца. Она помнила Красноярск. Смутно, как сквозь туман — ей было три, когда они уехали. Но она помнила огромную реку, помнила горы, помнила запах тайги. Помнила, как отец носил её на плечах по набережной и говорил: «Смотри, Звездочка, это Енисей. Могучая река.». — Когда едем? — спросила она. — Завтра. На машине. Без самолётов, без поездов — чтобы никто не отследил. Владимир за рулём, охрана в другой машине. Поедем долго, но так спокойнее. — А как же школа? — спросил Никита. — Переведётесь на дистанционку. Вы оба умные, справитесь. А я переведу все встречи в онлайн. На время. — А кот? — Енисей едет с нами. Куда мы без кота. Кот, услышав своё имя, поднял голову от миски и мяукнул. Видимо, одобрял. Вечером Катя позвонила подруге. Разговор был долгим и трудным. — Вы уезжаете? — голос Златоустовой дрогнул. — На время. Пока их не найдут. — А если их никогда не найдут? Что тогда? Ты останешься там навсегда? — Не знаю. Но мы не исчезаем. Я буду звонить. Каждый день. И писать. Златоустова молчала. Сибирцева слышала, как она дышит в трубку — часто, прерывисто. — Я понимаю, — сказала наконец Катя. — Я всё понимаю. Так надо. Но... мне будет тебя не хватать. Очень. — Мне тоже. Но это не навсегда. Мы вернёмся. Я обещаю. — Ты уже много раз обещала. И всегда выполняла. Я тебе верю. Потом трубку взял Сережа. Видимо, услышал разговор и зашёл в комнату сестры. — Сибирцева, — сказал он. — Я тебя жду. Где бы ты ни была. — Я знаю, Златоуст. — Ты там... не забывай меня, ладно? — Не забуду. Ты слишком громкий, чтобы тебя забыть. Он рассмеялся, но смех получился грустным. — Ладно. Езжай. И возвращайся скорее. У меня тут без тебя совсем скучно. — Потерпишь. — Потерплю. Я умею. В Екатеринбурге оставались связи, бизнес, школа, друзья, Златоустовы. Но безопасность была важнее. И Роберт знал: Красноярск — его земля. Там он был не просто бизнесменом, а легендой. Там его помнили ещё с его молодости. Там у него были связи, не хуже здешних. Там, если что, он мог поднять людей за час. Там его дети будут в безопасности. Утром они погрузились в машину. Чёрный «Мерседес», багаж, набитый самым необходимым, кот в переноске, плюшевый заяц у Кати на коленях, Никита с книгой в одной руке и телефоном в другой — Вероника писала ему каждые полчаса. Владимир за рулём. Охрана в другом внедорожнике. — Поехали, — сказал Роберт, и машина тронулась. Екатеринбург остался позади — серый, мартовский, но всё ещё родной. Впереди была Сибирь. Дорога заняла двое суток. Они останавливались в мотелях, прятались от чужих глаз, ни с кем не заговаривали. Катя больше не плакала — она уже выплакала всё, что могла, за последние недели. Она просто смотрела в окно, на меняющийся пейзаж: Уральские горы сменились бескрайними равнинами, равнины — тайгой. Снег здесь был чище, воздух — холоднее, небо — выше. Когда они пересекли границу Красноярского края, Роберт вдруг сказал: — Почти дома. — Дома? — переспросила Катя. — Я здесь родился. Вы здесь родились. Красноярск — Сибирь, а мы — Сибирцевы. Это наша земля. Квартира, которую Роберт купил много лет назад, находилась в старом доме в центре города, недалеко от набережной. Дом был сталинской постройки: высокие потолки, лепнина, широкие подоконники. Квартира была небольшой — четыре комнаты, кухня, — но уютной. Из окна гостиной был виден Енисей. Огромный, могучий, скованный льдом, но уже с тёмными промоинами — весна приближалась даже сюда. Катя вошла, огляделась и вдруг замерла у окна. — Я помню это, — тихо сказала она. — Реку. Я помню. — Ты была совсем маленькой, — Роберт встал рядом. — Я носил тебя на плечах по набережной и говорил: «Смотри, это Енисей». А ты смеялась. — Я помню. Не всё. Но это помню. Никита тоже подошёл к окну. Он ничего не сказал, но его лицо чуть смягчилось. Может, здесь, вдали от всего, он наконец сможет отдохнуть. Кот Енисей выбрался из переноски, обошёл новую территорию и запрыгнул на подоконник. Посмотрел на реку, мяукнул и начал вылизывать лапу. Кажется, он понял, в честь чего его назвали. В Екатеринбурге остались журналисты, фан-аккаунты, федеральный розыск и двое сбежавших преступников. Но здесь, в Красноярске, на берегу великой реки, Сибирцевы снова были дома. И, может быть, впервые за долгое время они могли просто дышать. Просто жить. Просто быть вместе. И это было самое главное. Первые дни прошли в обустройстве. Квартира была меньше екатеринбургской, но в этом была своя прелесть: здесь не было эха, не было пустоты. Катя заняла маленькую комнату с видом во двор, Никита — ту, что выходила на реку. Роберт разместился в соседней небольшой комнате, сказав, что ему «так удобнее». На самом деле он просто хотел быть ближе к детям — в большой квартире они разбредались по разным углам, а здесь все были рядом, и это успокаивало. Катя первым делом разобрала свои вещи. Кофта «Адидас» с тремя полосками — на спинку стула. Косуха отца — на крючок у двери. Плюшевый заяц — на кровать. Сумка-шопер с пушистым зайчиком — на подоконник. Гирлянду она повесила над кроватью в первый же вечер. Без неё комната была не её. Никита, разбирая коробки, вдруг сказал: — Знаешь, здесь как-то... спокойнее. — Я тоже это чувствую, — ответила Катя. Кот Енисей, уже освоившийся, прыгнул на подоконник и начал смотреть на реку с таким видом, будто это он здесь главный. Жизнь постепенно входила в колею. Роберт работал из дома, сидя за ноутбуком на кухне. Никита и Катя учились дистанционно. Охрана дежурила внизу, в машине, сменяясь каждые восемь часов. Владимир, верный водитель, снял квартиру неподалёку и был на связи круглосуточно. Выходили они редко — только в ближайший магазин или на короткую прогулку по набережной, когда начинало темнеть и прохожих становилось меньше. Катя почти всё время проводила с отцом. Ходила за ним по квартире, сидела рядом, пока он работал, вечером клала голову ему на плечо, пока он читал. Она всё ещё была в том состоянии регрессии, которое началось после побега из Москвы: разговаривала иногда тоненьким голосом, просила сказки на ночь, спала с зайцем. Но здесь, в Красноярске, это почему-то не казалось странным. Здесь было можно. Здесь было безопасно. Никита потихоньку оттаивал. Он всё ещё был тихим, всё ещё подолгу молчал, но Веронике звонил каждый вечер, и Катя слышала за стеной его тихий смех. Он снова начал шутить — редко, но метко. Однажды за ужином он сказал: — Пап, а ты не думал завести ещё одного кота? Чтобы Енисею было с кем дружить. — Енисей самодостаточен, — ответил Роберт. — Ему никто не нужен. Кот, услышав своё имя, мяукнул и перевернулся на спину, требуя, чтобы ему почесали пузо. — Видишь? — улыбнулся Роберт. — Полная гармония с собой. Вечера стали их временем. После ужина они сидели в гостиной: Роберт в кресле с ноутбуком, Никита на диване с учебником, Катя на подоконнике с книгой, кот — где-то между ними. Иногда Роберт рассказывал истории. О молодости. О Красноярске. О том, как он рос в этом городе, как впервые сел за карточный стол, как купил свой первый мотоцикл, как встретил их мать. — Мне здесь нравится, — тихо сказал Никита. — Я не помнил Красноярск. Вернее, помнил, но очень смутно. А теперь... здесь правда спокойно. — Это потому что здесь нас никто не знает, — ответила Катя. — Никаких эдитов. Никаких журналистов. Никакой «Сибирской куклы». Просто Катя. Просто Никита. Просто папа. — И просто кот, — добавил Роберт. — Кот — это святое, — согласилась Катя. Они засмеялись — впервые за долгое время все вместе. И в этом смехе было что-то целительное. Что-то, чего им так не хватало все эти месяцы. В конце марта, когда снег начал таять, а на Енисее появились первые разводы открытой воды, Катя вдруг сказала: — Пап, можно я сегодня не буду слушать сказку? Роберт поднял бровь. Сказки были их ритуалом с самого возвращения из Москвы. Каждый вечер, без исключений. — Ты уверена? — Да. Я хочу просто посидеть с тобой. Помолчать. Как раньше. — Как раньше — это как? — Когда мне было четырнадцать. До всего этого. Когда я была просто отбитой девчонкой, которая гоняла на байке и играла в покер. Роберт улыбнулся. — Ты всё ещё отбитая девчонка, которая гоняет на байке и играет в покер. Просто теперь ты ещё и герой федерального масштаба. — Вот этого не надо, — она закатила глаза. Они сидели вдвоём на кухне, пили чай и молчали. Это было хорошее молчание. Не тревожное, не напряжённое, а спокойное, уютное, как раньше. И Роберт подумал, что, кажется, его Звездочка начинает возвращаться. Медленно, постепенно, шаг за шагом. Но начинает. Они говорили обо всём и ни о чём: о школе, о книгах, о том, что кот опять стащил со стола колбасу. О том, что Никита стал чаще улыбаться. О том, что Снежинка прислала фотографию нового плюшевого медведя. О том, что Сережа написал Кате длинное сообщение, а она ответила коротко: «Ок». И о том, что это «Ок» значило больше, чем могло показаться. Они не говорили о главном. О том, что Елену и Виктора до сих пор не нашли. О том, что опасность всё ещё где-то там, за пределами этой уютной кухни. О том, что однажды, возможно, придётся снова бежать или драться. Но сегодня, сейчас, здесь, в Красноярске, на берегу их реки, они были в безопасности. И этого было достаточно. На следующий день Катя проснулась и вдруг поняла, что проспала всю ночь без кошмаров. Впервые за много недель. Она лежала, смотрела на гирлянду над головой и чувствовала что-то странное. Что-то, похожее на покой. — Пап, — сказала она, выходя на кухню. — Что, Звездочка? — Кажется, я начинаю выздоравливать. Роберт оторвался от ноутбука, посмотрел на неё долгим взглядом и улыбнулся. — Я знаю. Я вижу. — Это всё Красноярск. И ты. И Никита. И кот. И даже эта дурацкая гирлянда. — Гирлянда не дурацкая. Она твоя. — Знаю. Просто... спасибо. — За что? — За то, что привёз нас сюда. За то, что терпишь мои истерики и сказки на ночь. За то, что никогда не сдаёшься. Роберт встал, подошёл к ней и обнял. — Ты — моя дочь. Я никогда не сдамся. Никогда. И в этот момент в окно ударило солнце — яркое, мартовское, сибирское. Снег искрился, Енисей блестел, и где-то далеко, за горизонтом, уже чувствовалось дыхание весны. Настоящей. Той, что приносит не только тепло, но и надежду.