Глава 26. Другая страна

Апрель в Красноярске — время обманчивое. Днём солнце пригревало, снег таял, с крыш капало, но к вечеру подмораживало, и город затягивало ледяной коркой. Енисей ещё стоял, но лёд уже потемнел, пошёл трещинами — вот-вот начнётся ледоход. Прошло три недели с тех пор, как Сибирцевы переехали в Красноярск. Три спокойных, почти мирных недели. Катя больше не плакала по ночам, Никита снова смеялся над шутками Вероники по телефону, кот Енисей наглел с каждым днём. Роберт почти поверил, что можно выдохнуть. Почти. И это «почти» его и подвело. Звонок раздался во вторник утром. Старый знакомый, надёжный человек, с которым Роберт работал ещё в молодости, просил о личной встрече. Срочное дело, касающееся московских связей Елены и Виктора — якобы появилась информация, где их искать. Руслан колебался. Он не хотел оставлять детей одних, но и упустить шанс найти беглецов не мог. — Я на пару часов, — сказал он, надевая пальто. — Владимир остаётся внизу, охрана на месте. Телефоны у вас включены, тревожные кнопки работают. Никому не открывайте. — Пап, всё будет нормально, — Катя сидела на подоконнике с книгой. — Мы не маленькие. — Я знаю. Но всё равно будьте осторожны. Он ушёл. Но встреча оказалась ловушкой. Никакого знакомого не было — его номер взломали, голос подделали. Роберт понял это, когда приехал на место и увидел пустой склад. Он тут же развернулся и помчался обратно, набирая на ходу номер Кати. Телефон не отвечал. Никиты — тоже. Он набрал Владимира. Тишина. Он набрал начальника охраны. Гудки. Роберт вдавил педаль газа в пол. В квартиру ворвались, когда Катя рисовала за столом, а Никита читал на диване. Дверь вынесли с одного удара — профессионально, глушителем по замку. Шестеро человек в масках, в чёрном, с оружием. Катя метнулась к сумке, где у неё лежал нож, но её схватили сразу. Никита пытался встать, но его толкнули обратно на диван, заломили руки. Кот зашипел и бросился под диван. — Тихо, дети, — произнёс знакомый голос. — Без фокусов. Елена. Она сняла маску и улыбнулась — той самой холодной, победной улыбкой, которую Катя видела в зале суда. Рядом с ней стоял Виктор — осунувшийся, злой, с заживающим шрамом на скуле. За их спинами маячили четверо наёмников. Тех самых, которые уже похищали их в феврале. Тех, кого Роберт не успел найти. — Как вы... — начала Катя, но Виктор перебил. — Как мы сбежали? У нас остались друзья. На свободе и в системе. Твой папаша думал, что посадил нас надолго? Наивный. Их связали — на этот раз не верёвками, а пластиковыми стяжками, которые не разорвать. Завязали глаза, вывели из квартиры. Внизу, в машине охраны, люди Елены уже вырубили Владимира и второго охранника — подсыпали что-то в кофе, который им передали под видом заказа из ресторана. Всё было продумано. Всё было просчитано. Роберта выманили, охрану нейтрализовали, детей забрали. Их везли долго. Очень долго. Катя потеряла счёт времени. Она сидела в багажнике внедорожника, прижавшись к Никите, и слушала, как гудит дорога. Номера с машины сняли. Маршрут проложили не по федеральным трассам, а по старым дорогам, через глухие деревни. Границу с Монголией пересекли ночью, в месте, где не было ни камер, ни постов — только степь, ветер и колючая проволока, которую просто перекусили. Когда с них наконец сняли повязки, вокруг была степь. Бескрайняя, жёлто-серая, продуваемая всеми ветрами. Юрты, отары овец, пыльные дороги и горы на горизонте. Катя и Никита поняли, что они в Монголии. Чужой язык, чужие запахи, чужое небо. Их привезли в небольшой дом на окраине какого-то посёлка, затерянного в степи. Дом был каменным, с низким потолком и крошечными окнами. Здесь их и заперли — в подвале, без окон, с одной тусклой лампочкой под потолком. Матрасы на полу, запах сырости. Охрана — двое наверху, вооружённые. Елена спустилась к ним на следующее утро. Она была одета по-походному, но всё равно элегантно: тёплая куртка, шарф, перчатки. — Добро пожаловать в ваш новый дом, — сказала она. — Не «Ритц», конечно. Но жить можно. — Зачем ты это делаешь? — голос Никиты был глухим. — Ты уже проиграла. Тебя ищут. — Ищут. Но Монголия — большая страна. А у нас здесь друзья. Старые партнёры Виктора. Так что мы в безопасности. А вы... — она посмотрела на Катю. — Ты будешь здесь, пока не научишься уважать мать. Пока не поймёшь, что твои детские бунты ни к чему не приведут. — Ты больна, — спокойно сказала Катя. — Ты реально больна. — Я — твоя мать. И ты будешь меня слушаться. Рано или поздно. Она ушла. Катя и Никита остались вдвоём в тусклом свете лампочки. — Она сумасшедшая, — прошептал Никита. — Знаю. Но папа нас найдёт. Он всегда находит. — Мы в Монголии, Кать. В степи. Без телефонов, без связи. Как он нас найдёт? — Не знаю. Но найдёт. Он Сибирцев. Он достал нас из Москвы. Достанет и отсюда. Она говорила это, но внутри был страх. Холодный, липкий, как подвальная сырость. Она снова была в плену. Снова. В третий раз за полгода. И на этот раз — в чужой стране, без оружия, без шпилек для волос, без единого шанса на побег. А в Красноярске Роберт уже поднимал на ноги всех. Он стоял в разгромленной квартире, сжимая в руке телефон, и слушал доклад начальника охраны. Владимир был в больнице с сотрясением, второй охранник — тоже. Обоих вырубили, но не убили. — Мы нашли машину, — доложили ему через час. — Брошена у границы с Монголией в Тыве. Без номеров. Следы ведут через степь. — Монголия, — выдохнул Роберт. — Они перешли границу. — Да. И, судя по всему, у них там есть связи. Мы не можем просто так вторгнуться на чужую территорию. — Можем. Я позвоню кое-кому. Он набрал номер, который не набирал много лет. Старый друг, с которым они вместе начинали давным давно еще в молодости. Который теперь жил в Монголии и занимался международными перевозками. Который был должен Роберту жизнь. — Батор, это Роберт. Моих детей похитили. Они где-то у тебя в стране. Мне нужна помощь. — Кто посмел? — голос в трубке был низким и хриплым. — Моя бывшая жена и её муж. У них наёмники. Они пересекли границу где-то в степи. — Я найду их. У меня есть люди. Монголия не такая большая, как кажется. Если они здесь — мы их достанем. — Спасибо. Я вылетаю. Он положил трубку и повернулся к своим людям. — Готовьте самолёт. Частный. До Улан-Батора. Дальше — на машинах. Мы едем в Монголию. Роберт Сибирцев снова поднялся в воздух. Его дети были в плену. Его Звездочка и его Никита — одни, в чужой стране, в руках безумной женщины. Но он найдёт их. Даже если для этого придётся прочесать всю Монголию, каждый квадратный километр степи, каждую юрту, каждый подвал. Он найдёт. Он всегда находил. Потому что он был их отцом. И горе тому, кто встанет у него на пути. Подвал в монгольской степи стал миром Кати и Никиты. Низкий потолок, серые бетонные стены, тусклая лампочка под потолком, которая мигала каждый раз, когда наверху включали генератор. Еду приносили раз в день — миску вареного риса или лапши, иногда с куском жесткого мяса. Воду давали скупо. Охранники менялись каждые двенадцать часов, переговариваясь на монгольском. Катя держалась. На третий день Елена начала свои лекции. Она спускалась в подвал каждый вечер, садилась на стул, который для нее приносили охранники, и начинала говорить. О том, какая Катя неблагодарная дочь. О том, как она испортила ей жизнь с самого начала. — Ты даже родиться нормально не смогла, — говорила Елена, и ее голос был холодным, как лед на Енисее в январе. — Ты появилась на свет раньше срока. Встала в родовых путях неправильно. Застряла. Я мучилась сутки, пока ты соизволила выйти. Ты чуть не убила меня тогда. И себя чуть не убила. Врачи сказали — такого тяжелого рождения они давно не видели. Думали, ты не выживешь. Может, лучше бы и не выжила. Катя сидела на матрасе, прижавшись спиной к холодной стене, и молчала. Она слышала эту историю впервые. Отец никогда не рассказывал — может, не хотел пугать. Может, просто не считал это важным. А мать, оказывается, помнила каждую деталь. И использовала это как оружие. — А потом ты год болела, — продолжала Елена. — Постоянно плакала, не спала ночами. Не была такой, как нормальные дети. Ты постоянно орала. Бесконечно. Круглые сутки. Ты была не ребенком, а наказанием. Наказанием за то, что я вообще связалась с твоим отцом. В другой раз она говорила о том, что Катя никогда ее не любила. — Ты всегда тянулась к Роберту. Только к нему. Он носил тебя на руках, он сидел с тобой ночами, он кормил тебя из бутылочки. А на меня ты смотрела как на пустое место. Даже в три года, когда я ушла, ты даже не заплакала. Просто стояла и смотрела. Как кукла. Ты всегда была куклой. Красивой, но пустой. Катя слушала, и что-то внутри нее сжималось. Она не помнила этих вещей. Не помнила, как болела. Не помнила, как тянулась к отцу. Не помнила, как мать уходила. Ей было три. Что можно помнить в три года? Но теперь эти слова врезались в память, как нож в масло. Никита сидел в другом углу подвала и тоже слушал. Ему мать уделяла меньше внимания. Иногда она говорила что-то вроде: «А ты, Никита, был тихим. Ты хотя бы не орал. Но и радости от тебя было мало. Ты был как мебель. Стоишь — и ладно». Никита не отвечал. Он сжимал зубы и смотрел в стену, но Катя видела, как дрожат его пальцы. Он ненавидел ее так же, как и она. Просто выражал это иначе. На пятый день Катю начали бить. Не по лицу. Елена запретила трогать лицо — «она должна оставаться красивой, это важно». Но по рёбрам, по спине, по ногам — били. Охранники, обученные и равнодушные, выполняли приказ. Когда Катя в очередной раз отказалась встать на колени перед матерью, Виктор спустился в подвал лично. — Ты всё ещё думаешь, что ты сильная? — спросил он и ударил ее ногой в живот. Она сложилась пополам, но не закричала. Он ударил еще раз. И еще. Она упала на бетонный пол, прижала руки к животу и молчала. — Оставь ее, — сказал вдруг Никита. — Ты же видишь, она не сдается. Виктор повернулся к нему. — А ты, значит, сдаешься? — Я просто не хочу, чтобы меня били, — ровно ответил Никита. — Я не герой. Я просто хочу выжить. Виктор усмехнулся. — Умный мальчик. С тобой будет меньше проблем. И действительно, Никиту почти не трогали. Он не бунтовал, не дерзил, не пытался драться. Он сидел тихо, отвечал вежливо, иногда даже спрашивал у охранников, как дела. Катя смотрела на него и не могла понять: он сломался или что-то задумал? А Никита тем временем запоминал. Сколько шагов от подвала до двери. В котором часу смена караула. Где лежат ключи. Какой замок на его наручниках — не на пластиковых стяжках, как у Кати, а на обычных металлических, потому что он «сговорчивый» и его не так сильно опасаются. Он был тихим ботаником, который не умел драться. Но он был сыном своего отца. Он был Сибирцевым. И когда на седьмой день их пребывания в Монголии представился шанс, он его использовал. Это случилось ночью. Охранник, который дежурил наверху, отвлекся на телефонный звонок. Дверь в подвал была приоткрыта. Никита, чьи руки были скованы слабее, чем у сестры, сумел высвободиться — он тренировался каждую ночь, когда все спали, растягивая суставы до боли. Он подполз к Кате и тихо сказал: — Я ухожу. — Что? — она подняла голову. — Ты с ума сошел? Тебя поймают! — Может быть. Но я должен попробовать. Я знаю, где мы. Я слышал, как они говорили. Поселок называется Цагаан-Нуур, это где-то на севере Монголии, недалеко от границы. Я слышал название дороги. Если я доберусь до телефона, я позвоню папе. — Тебя побьют. — Плевать. Я — разменная монета, помнишь? Меня не убьют. Я им нужен, чтобы давить на тебя. Катя хотела возразить, но он уже поднимался по лестнице. Дверь скрипнула. Охранник обернулся — и Никита побежал. Он бежал через степь, в темноте, босиком, не чувствуя холода. Он бежал так, как никогда в жизни не бегал. Он добежал до соседней юрты, разбудил пастуха, жестами и обрывками английского объяснил, что ему нужен телефон. Пастух, старый монгол с обветренным лицом, долго смотрел на него, потом молча протянул мобильник. Никита набрал номер, который помнил наизусть. — Папа. Это Никита. Мы в Монголии. Поселок Цагаан-Нуур. Дом на окраине, с красной крышей. У них оружие. Катя в подвале. Пожалуйста, приезжай быстрее. — Никита! — голос Роберт сорвался. — Ты где сейчас? Ты в безопасности? — Пока да. Я сбежал. Но они скоро заметят. Пап, я... За спиной послышался крик. Охранники заметили пропажу и бросились в погоню. Никита успел сказать еще одну фразу, прежде чем его схватили: «Цагаан-Нуур, красная крыша». Телефон выбили из рук и растоптали. Его избили — жестоко, зло, — и потащили обратно в дом. Но он успел. Когда его бросили обратно в подвал, Катя увидела его лицо. Разбитая губа, синяк на скуле — по лицу все-таки ударили, плевать на запреты. Одежда разорвана, руки снова скованы, на этот раз туже. — Ты идиот, — прошептала она, но в ее глазах стояли слезы. — Ты мог погибнуть. — Я позвонил папе, — ответил он, сплевывая кровь. — Он знает. Он уже едет. И в этот момент Катя поняла: ее тихий брат, которого она всегда считала слабым, оказался смелее ее. Он не умел драться, не умел стрелять, не умел открывать замки заколкой. Но он сделал то, что не смогла она. Он сбежал. Он нашел телефон. Он позвонил. И теперь спасение было близко. Елена спустилась в подвал через час. Она была в ярости. Ее лицо, обычно холодное и спокойное, пылало гневом. — Ты понимаешь, что ты наделал? — прошипела она, глядя на Никиту. — Ты все испортил! — Это ты все испортила, — тихо ответил он. — Ты испортила нашу семью. Ты бросила нас. Ты похитила нас. Ты била мою сестру. Ты — чудовище. Елена замахнулась, чтобы ударить его, но Катя вдруг встала между ними. — Не трогай его, — сказала она. — Ударь меня, если хочешь. Но его не трогай. — Ты защищаешь его? — Елена усмехнулась. — Ты, которая никогда никого не защищала? Поздно, Катя. Твой отец уже в пути. Мы знаем. Но он не успеет. Мы уезжаем. Сейчас. И вы едете с нами. — Куда? — Дальше в степь. Туда, где он вас никогда не найдет. А если найдет — мы будем готовы. Но она ошибалась. Роберт был уже близко. Он летел в Улан-Батор, и его люди уже прочесывали степь. А в подвале, прижимаясь друг к другу, двое детей ждали. И надеялись. И верили. Потому что их отец никогда не подводил. Никогда. Сборы были быстрыми и хаотичными. Елена нервничала — Катя видела это по её дёрганым движениям, по тому, как она срывалась на охранников, как суетился Виктор, раздавая приказы на смеси русского и ломаного монгольского. Телефонный звонок Никиты всё испортил. Они знали, что Роберт уже в Монголии. Знали, что времени почти нет. Знали, что их убежище раскрыто, и теперь за ними будут охотиться не только федералы, но и люди Батора — а местные находили людей в степи быстрее, чем полиция в городе. — Вставайте! — рявкнул Виктор, спускаясь в подвал с фонарём. — Быстро! Катя с трудом поднялась. После всех побоев каждое движение отдавалось болью в рёбрах и спине. Никита, чьё лицо всё ещё было в крови после избиения за побег, встал медленнее — его мутило, и он едва держался на ногах. Им снова связали руки, на этот раз за спиной, и вывели наверх. У дома уже стояли две машины: старый внедорожник и пикап, в кузов которого грузили какие-то ящики. Степь вокруг была тёмной и бескрайней, ветер гнал по земле колючую пыль, где-то далеко лаяли собаки. Чужой, холодный мир, в котором они были совершенно одни. — В разные машины, — скомандовала Елена. — Девчонку — ко мне. Пацана — в пикап. Так надёжнее. Их разлучили. Катю толкнули на заднее сидение внедорожника, где уже сидела Елена — прямая, с идеальной осанкой, сжимающая в руке клатч, будто ехала не в степь, а на светский раут. Никиту затолкали в пикап, и последнее, что видела Катя, — его расширенные от страха глаза и разбитую губу. Машины тронулись. Позади остался Цагаан-Нуур, впереди была только степь. Ехали молча. Катя смотрела в окно, но за окном не было ничего — только чернота, прорезаемая светом фар. Иногда мелькали огоньки далёких юрт, но их маршрут пролегал в стороне от жилья. Елена сидела рядом и молчала, и от этого молчания Кате было страшнее, чем от её лекций. — Куда мы едем? — спросила Катя наконец, не выдержав тишины. — Неважно, — ответила мать, не глядя на неё. — Важно то, что ты снова со мной. И больше не сбежишь. — Я уже сбегала. Дважды. Сбегу и в третий раз. Ты меня не удержишь. Елена повернулась к ней, и в свете приборной панели её лицо выглядело жутким — осунувшееся, с тёмными провалами глаз. — Я посвятила тебе жизнь. Я должна была посвятить её чему-то стоящему. Ты была моим единственным шансом доказать всем, что я — хорошая мать. Лучшая. Что я могу вырастить идеального ребёнка. Красивую, умную, послушную девочку. А ты... ты всё испортила. С самого начала. Своим рождением, своими болезнями, своим характером. Ты всегда была моим наказанием. Но теперь я всё исправлю. Катя слушала, и внутри у неё всё холодело. Она поняла: её мать не просто злая или мстительная. Она — безумна. По-настоящему. Она построила в своей голове мир, в котором Катя была её проектом, её игрушкой, её оправданием за всё, что пошло не так в её жизни. И когда проект отказался подчиняться, она решила сломать его и собрать заново. — Ты не исправишь ничего, — сказала Катя тихо. — Ты уже проиграла. Папа найдёт нас. Он всегда находит. — Твой отец, — Елена усмехнулась, — сейчас в Улан-Баторе, мечется по городу и пытается нащупать след. Но Монголия — большая. Пока он будет искать нас на севере, мы будем уже далеко на юге. Или на западе. Или вообще в Китае. — Ты не сможешь вечно бегать. Рано или поздно тебя поймают. И тогда ты сядешь уже навсегда. — Может быть. Но до тех пор ты будешь со мной. И ты научишься уважать мать. Или сдохнешь. Выбор за тобой. Катя отвернулась к окну. За стеклом проносилась бескрайняя монгольская степь — чужая, равнодушная, тёмная. Где-то там, может быть, уже мчались машины её отца. Может быть, они уже взяли след. Может быть, спасение ближе, чем кажется. А может, они опоздают. Этого Катя не знала. Но она знала одно: она не сдастся. Никогда. Даже если придётся умереть. Она не станет такой, какой её хочет видеть мать. Она останется собой — дочерью Роберта Сибирцева. Сибирской куклой. Рыжеволосой фурией. Они ехали несколько часов. Катя то проваливалась в сон, то просыпалась от тряски. Дорога была ужасной — старая, разбитая, петляющая между сопками. Иногда им встречались другие машины, но Елена приказывала пригибаться, чтобы никто не видел пленницу. Один раз, когда внедорожник остановился на заправке — крошечной станции посреди ничего, — Катя попыталась закричать. Но сидевший рядом охранник мгновенно зажал ей рот, а Елена спокойно сказала: «Ещё раз — и твоему брату будет больно». Катя замолчала. Никита ехал в пикапе позади. Его сторожили двое охранников — те самые, которые избили его после побега. Он сидел, привалившись к борту, и старался не терять сознание. Голова кружилась, во рту был вкус крови, рёбра болели при каждом вдохе. Но он был жив. И он знал: папа уже в Монголии. Папа уже ищет. И он найдёт. Обязательно. На рассвете они остановились у какой-то заброшенной фермы — полуразрушенные постройки, пустые загоны для скота, колодец с ржавой водой. Здесь Елена планировала переждать день и двигаться дальше с наступлением темноты. Катю и Никиту снова заперли в подвале — на этот раз в каком-то овощехранилище с земляным полом и запахом гнили. Брат и сестра сидели, прижавшись друг к другу, и ждали. Чего — они не знали. Может, чуда. Может, отца. Может, смерти. Но они были вместе, и это давало силы. А тем временем Роберт уже знал. Звонок от Батора раздался, когда он был в Улан-Баторе. Местные люди нашли пастуха, который видел Никиту той ночью. Пастух рассказал про телефонный звонок, про мальчика с разбитым лицом, про машины, которые уехали на юг. Дальше — цепочка свидетелей: заправщик на станции, который заметил странную компанию — элегантную женщину и молчаливых мужчин с оружием. Водитель грузовика, которого они подрезали на трассе. Мальчишка-пастух, который видел, как две машины свернули к заброшенной ферме. — Они там, — сказал Батор. — Ферма в сорока километрах к югу. Мои люди уже окружают район. Но нужна твоя команда. У них заложники. Мы не можем штурмовать без подготовки. — Я буду через час, — ответил Роберт. — Держите периметр. Никого не выпускать. Он ехал по монгольской степи на рассвете, и в его груди бушевал огонь. Он думал о Кате — о том, как она, избитая и сломленная, всё равно не сдаётся. О Никите — о том, как он, тихий ботаник, не умеющий драться, сбежал из плена и позвонил отцу, рискуя жизнью. О том, что его дети — самые смелые люди, которых он знает. И о том, что он не подведёт их. Никогда. Ферма показалась на горизонте, когда солнце уже поднялось над степью. Роберт остановил машину, достал бинокль и осмотрел территорию: два здания, колодец, пикап и внедорожник у входа. Охрана — минимум четверо. Плюс Елена и Виктор. Он связался с Батором и начал планировать штурм. Его дети были там, внутри. И сегодня он вернёт их. Чего бы это ни стоило.