Глава 27. Спасение

Они ждали. В овощехранилище было темно, сыро, пахло гнилой картошкой и землёй. Катя лежала на земляном полу, прижавшись спиной к Никите — единственному источнику тепла. После нескольких дней побоев каждое движение отдавалось болью где-то глубоко внутри, она почти не могла стоять, не могла идти. Она вообще не была уверена, что сможет сделать хоть шаг без посторонней помощи. Но она держалась. — Скоро, — прошептал Никита. Он повторял это каждые полчаса, как мантру. — Скоро папа нас найдёт. Скоро всё закончится. Катя не отвечала. Она экономила силы. А потом наверху раздались выстрелы. Первый — одиночный, гулкий, как удар грома. За ним — ещё и ещё. Крики на монгольском, топот ног, звон разбитого стекла. Никита вжался в стену, прикрывая сестру собой. Катя открыла глаза и прислушалась. Выстрелы приближались. Голоса становились громче, отчётливее. И среди них — один, который она узнала бы из тысячи. — Где они?! Где мои дети?! Голос отца. Хриплый, страшный, полный ярости. Такой, каким он был только в моменты наивысшей опасности. Сибирский медведь пришёл за своими детьми. Дверь в овощехранилище слетела с петель. В проёме стоял Роберт — в чёрной одежде, с оружием в руке, с безумными от тревоги зелёными глазами. За его спиной — люди Батора, местные монголы, крепкие и суровые. Позади них, в доме, ещё слышались крики и звуки борьбы — кого-то вязали, кто-то сопротивлялся, — но здесь, в подвале, время замерло. — Звездочка! Никита! Он бросился к ним. Опустился на колени прямо в грязь, прижал обоих к себе. Катя хотела что-то сказать — «пап, ты приехал, я знала, что ты приедешь», — хотела поднять руку, чтобы дотронуться до его лица, убедиться, что он настоящий, не сон. Но сил не было. Совсем. Мир поплыл, звуки стали глуше, свет померк. И последнее, что она видела перед тем, как провалиться в темноту, — глаза отца. Зелёные. Родные. Полные ужаса и любви. — Катя! Катя, нет! Не закрывай глаза! Звездочка! Но она уже не слышала. Её тело, избитое, измученное, обессиленное, наконец сдалось. Никита сидел рядом, глядя на сестру, и не мог пошевелиться. Его мозг отказывался обрабатывать происходящее. Только что была темнота, страх, бесконечное ожидание — и вдруг свет, выстрелы, голос отца. Слишком быстро. Слишком резко. Он смотрел, как отец подхватывает Катю на руки — осторожно, но крепко, — как она безвольно висит в его руках, бледная, лёгкая, как сломанная кукла. Смотрел, как вокруг суетятся люди Батора, как кого-то выводят из дома — кажется, Виктора, кажется, в наручниках, — как кто-то кричит на монгольском. — Никита, — Роберт обернулся к сыну. — Ты можешь идти? Ты ранен? — Я... — голос Никиты был чужим, хриплым. — Я в порядке. Вроде. Катя... она... — Она жива. Я отвезу её к врачам. Ты идёшь со мной. Держись за меня. Никита встал. Ноги дрожали, голова кружилась, но он встал и пошёл. Он держался за плечо отца, как когда-то в детстве, когда они переходили дорогу. И они вышли из этого ада — вчетвером: Роберт с Катей на руках, Никита, вцепившийся в отцовское плечо, и кот Енисей, который ждал в машине и теперь громко мяукал, требуя объяснений. Четверо рыжих. Четверо Сибирцевых. Потом была дорога. Бесконечная, тряская, пыльная дорога через степь. Никита сидел на заднем сидении, прижимая к себе сестру, которая всё ещё была без сознания. Роберт вёл машину, одной рукой держа руль, другой сжимая телефон — он звонил врачам, договаривался о госпитале в Улан-Баторе, отдавал приказы. Его лицо было каменным, но Никита видел, как дрожат его пальцы на руле. В больнице Катю сразу забрали в реанимацию. Врачи говорили что-то про множественные ушибы внутренних органов, про треснувшие рёбра, про обезвоживание и истощение. Никита стоял в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене, и слушал. До него доносились обрывки фраз: «...состояние стабильно тяжёлое...», «...молодой организм, должна справиться...», «...нужен покой и время...». Он слышал, но не понимал. Вернее, понимал, но не чувствовал. Внутри была пустота, огромная, звонкая, как степь за окном больницы. Потом пришёл отец. Сел рядом, положил руку ему на плечо. — Она выкарабкается. Врачи сказали — самое страшное позади. Она сильная. Ты же знаешь. — Знаю. — Голос Никиты был чужим, хриплым. — Пап, я... я думал, мы умрём. Я думал, она умрёт. Эта женщина... наша мать... она била её. Каждый день. А я ничего не мог сделать. Я просто сидел и смотрел. — Ты сделал больше, чем кто-либо, — твёрдо сказал Роберт. — Ты сбежал. Ты позвонил мне. Если бы не ты, мы бы их не нашли. Ты спас её. Ты спас вас обоих. — Но я не мог драться! Я не мог её защитить! Я... — Ты защитил её, Никита. Не кулаками, а головой. Ты действовал умно. Как дипломат. Как стратег. Этого не умеют многие взрослые. А ты смог. В семнадцать лет, в плену, в чужой стране. Ты — герой. Не меньше, чем она. Никита молчал. А потом вдруг заплакал — впервые за всё это время. Не сдерживаясь, не стесняясь, не пряча лицо. Плечи тряслись, слёзы текли по разбитой скуле, и он не мог остановиться. Роберт обнял его и держал, как в детстве, когда Никите было пять и он плакал по маме, которая ушла. Ирония судьбы: он снова плакал из-за неё же. Но теперь по-другому. В Екатеринбурге о случившемся узнали в тот же день. Дмитрий Златоустов, получив звонок от Роберт, выматерился так, что в квартире задрожали стёкла. Катя, услышав новости, сначала побледнела, потом разрыдалась. Сережа молчал — долго, страшно, сжав кулаки до побелевших костяшек. А потом сказал: — Я должен быть там. — Там сейчас Роберт и врачи, — ответил Дмитрий. — Мы поможем отсюда. Чем можем. — Чем? — Катя подняла заплаканное лицо. — Что мы можем сделать? — Ждать. Молиться. И быть на связи. И когда она очнётся — она должна знать, что мы здесь. Что мы её любим. Это тоже помощь. И они стали ждать. Катя звонила Сибирцевым каждый день, Сережа писал сообщения, которые оставались без ответа. Дмитрий держал связь с Робертом, обсуждал детали, предлагал помощь. Старая вражда давно умерла. Теперь они были по-настоящему одной семьёй. Катя очнулась через два дня. Первое, что она увидела, — гирлянду. Маленькую, на батарейках, которую Роберт повесил над больничной койкой, потому что знал: без неё она не сможет. Первое, что она услышала, — урчание кота. Енисей лежал у неё в ногах, наглый, пушистый, тёплый, и смотрел на хозяйку с выражением «ну и где тебя носило?». Первое, что она почувствовала, — руку отца, сжимающую её пальцы. — Пап, — прошептала она, и голос был слабым, едва слышным. — Ты здесь. — Здесь, Звездочка. Всегда. Я же обещал. — А Никита? — Жив. Здоров. Почти. Спит в соседней палате. Он сбежал, Кать. Позвонил мне. Спас тебя. — Я знала, — она чуть улыбнулась разбитыми губами. — Знала, что он сможет. Он сильнее, чем кажется. — Вы оба сильнее, чем кажетесь. Вы — мои дети. Она закрыла глаза и снова провалилась в сон — на этот раз спокойный, без кошмаров. Рыжий кот мурчал. Гирлянда мерцала. За окном монгольская весна вступала в свои права — степь зеленела, ветер тёплый, небо высокое. А Елена и Виктор были схвачены. Им уже никогда не выйти на свободу. Никогда не приблизиться к детям. Никогда не причинить им боль. Эта глава закрылась окончательно. Впереди была долгая реабилитация. Кате предстояло залечить не только рёбра и ушибы, но и то, что было глубже. То, что оставила мать своими словами и ударами. Но рядом были отец, брат, кот, друзья. И она знала: что бы ни случилось дальше, они справятся. Вместе. Как всегда. Прошла неделя. Монгольская весна вступала в свои права — степь за окном больницы зеленела, ветер стал теплее, небо — выше. Но Сибирцевым было не до красот. Катя лежала на больничной койке, уже не в реанимации, а в обычной палате, и смотрела в потолок. Рёбра заживали, синяки бледнели, но внутри была пустота. Огромная, звонкая, высасывающая все силы. Она почти не разговаривала. Ела через силу. Спала большую часть дня. Роберт сидел рядом, держал её за руку и молчал. Он знал: это не физическая усталость. Это то, что бывает, когда человека ломают слишком много раз подряд. Её тело выздоравливало, но душа — нет. Пока нет. Никита сидел на соседней койке. Его собственные раны были легче: синяки, ссадины, запястья, стёртые пластиковыми стяжками. Он был шоке. Его переполняло изумление перед самим собой. Он, тихий ботаник, который не умел драться и всю жизнь прятался за спинами отца и сестры, — он сбежал из плена. Он позвонил отцу. Он спас их обоих. И теперь он не знал, что с этим делать. Это не укладывалось в его картину мира. — Пап, — сказал он однажды вечером, когда Катя уснула. — Я не понимаю. Я никогда не был таким. Я не герой. Я просто... испугался. И побежал. — Герои — это не те, кто не боится, — ответил Роберт. — Герои — это те, кто действует, несмотря на страх. Ты боялся, но всё равно побежал. Ты не умеешь драться, но всё равно ударил того охранника, когда он тебя схватил. Ты не знал, получится ли, но всё равно набрал мой номер. Это и есть смелость. Не такая, как у Кати — кулаками и пистолетом. Другая. Твоя собственная. Никита долго молчал. А потом тихо сказал: — Я хочу домой. — Я тоже, — отозвалась Катя, не открывая глаз. Оказывается, она не спала. — Я хочу домой. К Кате. К Веронике. К нашему коту. Даже к Златоусту. — Кот здесь, — напомнил Роберт. — Я знаю. Но я хочу, чтобы он был дома. Чтобы мы все были дома. Роберт вздохнул. Он тоже хотел домой — в Екатеринбург, где остались их жизни, их друзья, их школа, их квартира с панорамными окнами и гирляндой над кроватью. Но была одна проблема. — Нам нужно пересечь границу, — сказал он. — А у вас нет документов. Ни паспортов, ни свидетельств о рождении. Всё осталось в Красноярске, в квартире, когда вас похитили. Без документов нас не выпустят из Монголии и не впустят в Россию. — А как же частный самолёт? — спросил Никита. — Ты же говорил, что у тебя есть связи. Мы не можем просто... договориться? — Связи есть. Но граница есть граница. Даже с частным бортом нужно проходить паспортный контроль. А без паспортов нас просто развернут. Или, что хуже, задержат до выяснения обстоятельств. — И что делать? — Катя открыла глаза и посмотрела на отца. — Мы застряли здесь навсегда? — Нет, — твёрдо сказал Роберт. — Я уже работаю над этим. Он действительно работал. Каждый день он звонил адвокатам, консульству, каким-то старым знакомым в Москве. Нужно было доказать, что Катя и Никита — граждане России, что они были похищены, что их документы остались на территории РФ. Нужно было получить временные свидетельства, справки, разрешения. Это была бюрократическая головная боль такого масштаба, что даже Роберт иногда матерился в трубку. — Сколько это займёт? — спросила Катя на третий день ожидания. — Неделю. Может быть две. У нас есть показания полиции, есть протоколы задержания Елены и Виктора, есть свидетели. Но всё это нужно перевести, заверить, отправить. Бюрократия. — Я не хочу ждать неделю или две. Я хочу домой сейчас. — Я знаю, Звездочка. Я тоже. Но потерпи. Ещё немного. А потом случилась заминка с котом. Енисей, который всё это время спокойно жил в гостиничном номере и даже, кажется, подружился с горничной, вдруг исчез. Просто вышел в приоткрытую дверь и пропал. Катя, узнав об этом, впервые за неделю проявила хоть какие-то эмоции — она попыталась встать с кровати. — Где он?! Куда он ушёл?! Он же не знает города! Он потеряется! Его собьёт машина! Роберт уложил её обратно, пообещал найти кота и поднял на поиски всех: персонал гостиницы, охрану, людей Батора. Енисея нашли через три часа. Он сидел на заднем дворе гостиницы, в компании местной черной кошки, и выглядел абсолютно довольным жизнью. — Ты... ты бабник, — выдохнула Катя, когда ей принесли кота. — Ты такой же бабник, как Сережа. Кот мяукнул и начал вылизывать лапу. Ни капли раскаяния. Через несколько дней документы были готовы. Временные свидетельства, справки из консульства, разрешение на вылет. Частный борт, который всё это время ждал в аэропорту Улан-Батора, наконец был готов к вылету. Катя, всё ещё бледная и слабая, но уже способная ходить с поддержкой, медленно поднялась на борт. Никита шёл за ней, держа в одной руке переноску с котом, в другой — телефон, на который ему каждые полчаса писала Вероника. Роберт замыкал процессию, проверяя, всё ли в порядке. Самолёт взлетел. Монголия осталась внизу — бескрайняя степь, жёлтая и зелёная, с редкими точками юрт и стадами овец. Катя смотрела в иллюминатор и молчала. Она думала о том, что эта страна могла стать их могилой. Но стала просто ещё одной главой. Ещё одним шрамом. Ещё одним воспоминанием, которое придётся пережить. В Екатеринбурге их ждали. В аэропорту, несмотря на секретность, собралась целая делегация: Дмитрий Алексеевич с букетом цветов, Сережа с дурацким плакатом «Добро пожаловать домой, Сибирцевы», Катя, которая плакала и смеялась одновременно, и Вероника, которая тихо стояла в стороне и ждала Никиту. Первой из самолёта вышла Катя. С трудом, потому что рёбра ещё болели, но с прямой спиной и ледяным взглядом, который снова стал прежним. За ней — Никита с котом в переноске. За ними — Роберт. Златоустова бросилась к подруге и обняла её осторожно, боясь сделать больно. — Ты вернулась. Ты вернулась. Я знала, что ты вернёшься. — Я же обещала, — тихо ответила Сибирцева. — Я всегда возвращаюсь. Сережа стоял в стороне, держа плакат, и улыбался. Катя встретилась с ним взглядом и чуть заметно кивнула. Он кивнул в ответ. Слова были не нужны. А потом все поехали домой. На девятнадцатый этаж, к панорамным окнам, к гирлянде над кроватью, к плюшевому зайцу, который всё это время ждал хозяйку. Кот Енисей, оказавшись в родных стенах, немедленно запрыгнул на подоконник и начал смотреть на город, как будто никуда не уезжал. Вечером они сидели в гостиной все вместе: Роберт, две Кати, Никита, Сережа, Вероника и Дмитрий Алексеевич, который громко рассказывал какую-то историю из молодости и махал руками. Сибирцева сидела на диване, привалившись к отцу, и слушала. Впервые за долгое время она чувствовала покой. Настоящий. Не тот, временный, который был в Красноярске, а глубокий, надёжный. — Знаешь, что я поняла? — тихо сказала она отцу. — Что? — Дом — это не квартира. И не город. Дом — это когда все свои рядом. Когда не нужно бояться. Когда можно просто быть. Роберт обнял её за плечи и поцеловал в макушку. — Добро пожаловать домой, Звездочка. — Я уже дома, — ответила она. — Давно. Прошло две недели с возвращения в Екатеринбург. Квартира на девятнадцатом этаже снова стала убежищем — на этот раз, кажется, окончательным. Роберт отменил всё, что можно было отменить. Встречи, переговоры, конференции — всё, что не требовало его личного присутствия, ушло в онлайн. Офис работал без него, бизнес держался на отлаженных схемах и доверенных людях. А он оставался дома. Потому что дома был его главный проект, его единственный приоритет — его дети. Катя не отходила от него ни на шаг. Это была другая регрессия — не та, что в январе, после суда, когда она ходила за ним хвостиком и разговаривала тоненьким голосом. Тогда это было почти мило, почти забавно. Сейчас было страшно. Она не просто держалась за его руку — она буквально приклеилась к нему. Если он уходил в другую комнату, она шла следом. Если он садился работать за ноутбук, она садилась рядом на пол и клала голову ему на колени. Если он вставал ночью попить воды, она просыпалась и шла за ним. Как будто боялась: исчезнет из поля зрения — и снова случится что-то ужасное. Она спала с ним. Каждую ночь. Не в своей комнате, не под гирляндой, не с плюшевым зайцем — а в отцовской постели, свернувшись калачиком под его рукой. Первые несколько ночей она просыпалась с криком — ей снилась мать, ей снился подвал, ей снились удары. Роберт прижимал её к себе и шептал: «Ты дома. Ты в безопасности. Я здесь. Я никуда не уйду». И она снова засыпала, всхлипывая. Она плакала. Постоянно. Не так, как раньше — сдержанно, закусив губу. Она плакала, как плачут люди, у которых больше нет сил держаться. Иногда просто садилась на пол посреди комнаты и начинала рыдать. Роберт садился рядом и ждал, пока пройдёт. Иногда она плакала у него на руках, уткнувшись лицом в плечо, и её худое тело сотрясалось от рыданий. И он носил её на руках, потому что она ослабла. Не только физически, хотя физически тоже — после всего пережитого она весила как пушинка, ещё меньше, чем раньше, если такое вообще было возможно. Но главное — она ослабла душой. — Звездочка, тебе нужно поесть, — говорил он, и она послушно открывала рот, позволяя кормить себя с ложки. Как в детстве. Как в три года. И он кормил. И носил на руках. И читал ей сказки. И делал всё, что делал тогда, когда она была маленькой и беззащитной. Потому что сейчас она снова была такой. Однажды, когда Катя уснула, Роберт вышел на кухню и увидел Никиту. Тот сидел за столом и смотрел в одну точку. Перед ним стыл нетронутый чай. — Не спится? — спросил Роберт, садясь напротив. — Не спится. Думаю. — О чём? Никита долго молчал. А потом заговорил — тихо, медленно, будто выдавливая из себя слова: — Пап, почему она такая? Наша мать. Почему она стала чудовищем? Она родила нас. Она должна была любить. А вместо этого... ты видел, что она делала. Ты видел, как она била Катю. Как она говорила с ней. Как будто Катя не человек, а вещь. Бракованная вещь, которую нужно починить. И я всё думаю... если она такая... то, может, и я такой? Роберт нахмурился. — С чего ты взял? Откуда у тебя такие мысли? — Ну... генетика же. Катя — твоя копия. У неё твой характер. Она умеет драться, умеет стрелять, она не сдаётся. А я... я не такой. Я не знаю, в кого я пошёл. Я тихий. Я не люблю конфликты. Я не умею драться. И меня это пугает. Вдруг я пошёл не в тебя, а в неё? Вдруг у меня внутри тоже есть что-то... тёмное? Что-то, что однажды проснётся, и я стану таким же чудовищем, как она? Вдруг я сделаю больно Веронике? Или тебе? Или Кате? — Никита, — Роберт подался вперёд и взял сына за руку. — Послушай меня. Ты — не твоя мать. Ты даже близко не похож на неё. Характер — это не генетика. Характер — это выбор. Каждый день, каждый час, каждую минуту мы выбираем, какими нам быть. И ты выбрал быть добрым. Ты выбрал быть честным. Ты выбрал любить. Ты, семнадцатилетний пацан, который не умеет драться, сбежал из плена, чтобы спасти сестру. Ты рисковал жизнью ради неё. Это не генетика. Это твой выбор. И он говорит о тебе больше, чем любая ДНК. Никита слушал, и его глаза блестели от непролитых слёз. — Но я всё равно не знаю, в кого я пошёл. Катя — в тебя. А я? Вообще непонятно. Я другой. Я не такой смелый, не такой сильный, не такой... — Ты — это ты, — перебил Роберт. — Ты не хуже и не лучше. Ты другой. И это хорошо. Миру нужны разные люди. Если бы все были такими, как я или Катя, мир бы сгорел в драках и войнах. А такие, как ты, его спасают. Тихие, умные, добрые. Ты — мой сын. И я горжусь тобой. Не меньше, чем Катей. Никита опустил голову и заплакал — тихо, беззвучно. Роберт встал, обошёл стол и обнял его. Они стояли так на кухне — отец и сын, — и молчали. А за стеной спала Катя, и ей снилось что-то хорошее. Может быть, впервые за долгое время. На следующий день Никита сказал Веронике. Она пришла к ним — как всегда, тихая, светлая, с книгой и домашним печеньем. Они сидели в его комнате, и он рассказал ей всё: про свои страхи, про сомнения, про мысли, которые мучили его по ночам. Вероника слушала, не перебивая. А потом взяла его за руку и сказала: — Ты — самый добрый человек из всех, кого я знаю. Ты не можешь стать чудовищем. Просто не можешь. Это не твоя природа. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Потому что я тебя люблю. А я не стала бы любить чудовище. Никита посмотрел на неё — на её светлые волосы, на её серые глаза, на её спокойное, уверенное лицо, — и вдруг почувствовал, как что-то внутри разжимается. Какой-то узел, который был затянут много лет, ослаб. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — И я никогда не сделаю тебе больно. Обещаю. — Я знаю. Никогда в тебе не сомневалась. Катя пока не хотела никого видеть. Кроме отца, Никиты, Вероники и кота. Златоустовы понимали. Подруга звонила каждый день — иногда просто чтобы помолчать в трубку, и это молчание было лучшим лекарством. Сережа писал редко, но метко: «Жду. Когда будешь готова — я здесь». Катя читала его сообщения и не отвечала. Но не удаляла. И это тоже было знаком. Она всё ещё спала с отцом. Всё ещё плакала. Всё ещё ходила за ним тенью. Но иногда, в редкие моменты, она брала гитару и тихо перебирала струны. Или садилась к мольберту и начинала рисовать — что-то мрачное, чёрно-белое, но всё-таки рисовать. Роберт видел это и знал: она возвращается. Медленно, по миллиметру, но возвращается. А Никита... Никита больше не думал, что он недостоин любви. Теперь он думал о другом: почему его мать стала такой. И боялся, что однажды станет таким сам. Но с каждым днём, с каждым разговором с отцом, с каждым объятием Вероники этот страх становился чуть слабее. Ещё не исчез, но уже отступал. И это было началом.