Глава 28. Экзамены

Май пришёл в Екатеринбург с грозой. Первая гроза в этом году — тяжёлая, долгая, с раскатами грома, от которых дрожали стёкла панорамных окон. Катя сидела на подоконнике, смотрела на молнии, расчерчивающие небо над городом, и думала: «Красиво». Она не боялась грозы. Она вообще мало чего боялась из того, что пугало обычных людей. Её страхи лежали в другой плоскости — в тёмных подвалах, в звуке открывающейся двери, в голосе матери. — Завтра экзамен, — сказал Никита, заходя в гостиную. Он держал в руках учебник, но было видно, что он не читает. Просто держит. — Я помню, — ответила Катя. — Ты готова? — Я готова к экзамену. Я не готова выйти из дома. Никита сел рядом. Они помолчали. — Я тоже, — признался он. — Я знаю физику наизусть. Я могу решить любую задачу. Но мысль о том, что нужно войти в класс, где будет тридцать человек, и сидеть там четыре часа... меня трясёт. — Меня тоже. Но мы пойдём. — Пойдём. Потому что иначе — не сдать. А не сдать — значит дать ей ещё одну победу. — Именно. На следующее утро они оба стояли у входной двери. Роберт был рядом — он лично отвозил их в школу, хотя обычно это делал Владимир. Но сегодня он не доверил никому. Катя была в своей обычной одежде: чёрные джинсы, кофта «Адидас» с тремя полосками, серебряный крест на шее. Косуха отца на плечах. Сумка-шопер с зайчиком. Она выглядела как прежде — ледяная, спокойная. Но Роберт видел, как её пальцы вцепились в лямку сумки. Никита был в рубашке и очках, с идеально собранным пеналом и бутылкой воды. Он тоже выглядел спокойно. Только губы были сжаты в тонкую линию. Они сели в машину. По дороге никто не разговаривал. Роберт не включал музыку, не задавал вопросов. Он просто был рядом. У школы их встретила Златоустова. Она сдавала ОГЭ в тот же день, но в другой аудитории. Увидев подругу, она бросилась к ней и обняла — осторожно, помня о больных рёбрах. — Ты справишься. Вы оба справитесь. — Знаю, — ответила Сибирцева. — Просто... тут много людей. — Если что, я рядом. И Сережа где-то здесь — он сдаёт ЕГЭ. И Никита. Мы все здесь. Ты не одна. Катя кивнула. И они вошли в школу. Это было странное чувство: идти по знакомым коридорам, где когда-то она была легендой, «Сибирской куклой», грозой школы. Теперь она была просто девочкой с разбитыми рёбрами и измученной душой, которая пришла сдать экзамен. На неё смотрели — она чувствовала это спиной. Кто-то шептался, кто-то доставал телефон. Но она шла прямо, глядя перед собой. Никита шёл рядом. Экзамен Катя сдала за час. Вариант попался сложный, с задачами, которые обычный девятиклассник решал бы, потея и матерясь. Катя решила всё. Спокойно, методично, без единой ошибки. Гений по природе. Когда она вышла из аудитории, её ждал отец. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене, и смотрел на дверь. — Как? — На высший балл, — ответила она. — Можно домой? — Можно. Никита сдавал ЕГЭ по физике. Его экзамен длился дольше, и когда он вышел, его лицо было бледным, но спокойным. Роберт ждал его так же, как и Катю. — Как? — Всё решил. Там была задача на квантовую физику, которую мы не проходили, но я читал дополнительно. Думаю, правильно. — Молодец. — Пап, я хочу домой. — Едем. Они возвращались домой, и в машине снова было молчание. Но на этот раз — другое. Не напряжённое, а облегчённое. Как будто они только что переплыли широкую реку и выбрались на берег. Мокрые, уставшие, но живые. Вечером позвонила Златоустова. — Я сдала! — кричала она в трубку. — Не на высший, думаю, но на пятёрку! Кать, ты как? — Тоже сдала. Устала. Пойду спать. — Это из-за людей? — Да. Слишком много глаз. Слишком много шёпота. Я знаю, что они смотрели. Обсуждали. Я хотела просто исчезнуть. — Но ты не исчезла. Ты пришла и сдала. Это победа. — Маленькая. — Из маленьких побед складываются большие. Сибирцева чуть улыбнулась. — Ты говоришь как мой психолог, к которому я не хожу. — Я читаю книжки по психологии. Готовлюсь. — К чему? — К тому, чтобы быть лучшей подругой для тебя. Сибирцева не ответила, но улыбка стала чуть шире. Златоустова была единственной, с кем она могла говорить по телефону и не уставать. Может, потому что она не требовала от неё быть сильной. Просто была рядом. Сережа тоже сдал ЕГЭ. Набрал проходной, на этом спасибо. Но ему хватило. Он написал Сибирцевой короткое сообщение: «Всё, отстрелялся. Теперь жду тебя. Когда будешь готова». Она прочитала. Не ответила. Но положила телефон рядом с подушкой. И это тоже был знак. В конце мая, когда экзамены закончились, Никита и Катя сидели на кухне и пили чай. Кот Енисей спал на подоконнике. — Мы сделали это, — сказал Никита. — Сделали. — Я думал, будет хуже. Что я не смогу даже зайти в класс. — Я тоже. Но смогла. Мы смогли. — Знаешь, что мне помогло? — Что? — Мысль о том, что она сидит в тюрьме. И каждый день, который мы живём нормально, — это её поражение. Она хотела нас сломать. А мы идём и сдаём экзамены. Мы идём и живём. Это лучшая месть. Катя посмотрела на брата и кивнула. — Ты прав. Лучшая месть — жить хорошо. — Именно. Они замолчали. За окном снова собиралась гроза. Но теперь она не пугала. Она просто была частью жизни. Как всё остальное. А на следующий день Катя взяла гитару и начала играть. Что-то медленное, грустное. Никита сидел в своей комнате, читал книгу и слушал. Роберт работал в гостиной и тоже слушал. И впервые за долгое время в их доме звучала музыка. Негромкая, неуверенная, но живая. Как они сами. --- В июне жара пришла в Екатеринбург внезапно, растопив остатки весенней прохлады. Город плавился под солнцем. В квартире Сибирцевых на девятнадцатом этаже работали кондиционеры, создавая искусственный холод. Кот Енисей лежал на кафельном полу в ванной — единственном месте, где было по-настоящему прохладно, — и отказывался выходить. Жизнь понемногу налаживалась, но неравномерно. Никита почти не тильтовал. После экзаменов он будто выдохнул: самое страшное позади, результаты известны — высший балл, можешь поступать куда угодно. Он всё ещё иногда задумывался о странностях генетики и природе зла, но эти мысли больше не мешали ему спать. Вероника была рядом, папа был рядом, сестра была рядом. Он начал строить планы на лето: съездить куда-нибудь, может быть, на Алтай, может быть, просто гулять по городу. Он снова стал улыбаться. Катя — нет. Она всё ещё была в тильте. Не в том страшном, январском, когда она рыдала на полу и ходила за отцом хвостиком. В другом. Тихом. Она подолгу сидела на подоконнике, смотрела на город и молчала. Она перестала плакать, но и не начала смеяться. Она существовала — ела, спала, выполняла какие-то базовые действия, — но внутри была пустота. Единственное, что помогало, — гитара и мольберт. Она играла часами, перебирая струны, наигрывая что-то своё, иногда напевая вполголоса. Или рисовала — мрачные, но красивые картины: ночной город, река, горы, портреты. Она больше не курила. Бросила. Не из-за здоровья, не из-за уговоров отца — просто в какой-то момент поняла, что не хочет. Сигареты ассоциировались у неё с тем временем, когда она была «Сибирской куклой». А она больше не хотела ею быть. Она вообще не знала, кем хочет быть. Однажды вечером она сидела за компьютером, созваниваясь со подруга по видеосвязи. Они болтали о ерунде: о погоде, о котах, о том, что Сережа опять вляпался в какую-то историю, а Дмитрий Алексеевич опять орал на футбол. Две Кати показывали свои новые рисунки друг другу. — Слушай, — вдруг сказала Златоустова, — а почему бы тебе не запустить стрим? — Что? — Стрим. Ну, онлайн-трансляцию. У тебя же есть всё: гитара, мольберт, крутая комната. Ты играешь, рисуешь. Это будет интересно людям. — Я не хочу быть интересной людям. Я устала от людей. — Это другое. На стриме ты сама решаешь, кого пускать, а кого нет. Ты сама выбираешь, о чём говорить. Или вообще не говорить. Просто играть. И те, кому понравится, останутся. А те, кому не понравится, уйдут. Это безопасно. Безопаснее, чем живой концерт или выставка. Ты дома, в своей комнате, под гирляндой. Кот рядом. Сибирцева задумалась. Потом посмотрела на гитару в углу, на мольберт с неоконченным портретом, на гирлянду над кроватью. — Я подумаю, — сказала она. — Подумай. Мне кажется, тебе понравится. Она подумала. И через три дня запустила свой первый стрим. Это было странно и страшно. Она сидела перед камерой в своей комнате — чёрные джинсы, простая футболка, рыжие волосы собраны в небрежный пучок, на шее — серебряный крест. Никакой косметики, никакой подготовки. Просто она. И гитара. Первый час она играла молча. Никаких приветствий, никаких «спасибо за лайки». Просто перебирала струны, наигрывая что-то грустное и мелодичное. В комнате горела гирлянда, на заднем плане виднелся мольберт, иногда в кадр попадал кот. Енисей вёл себя как звезда: запрыгивал на стол, садился прямо перед камерой и начинал умываться, срывая аплодисменты в чате. Люди начали подтягиваться. Сначала десять, потом пятьдесят, потом двести. Комментарии летели один за другим: «Что за музыка? Это её собственная?» «Какая комната красивая. И гирлянда.» «КОТ!!!» «У неё такой спокойный голос...» «Она похожа на ту самую Сибирскую куклу, но другая. Мягче.» «Я бы час смотрел, как она рисует.» Катя не читала чат — просто играла. Но когда она наконец подняла глаза и увидела, сколько людей смотрят, ей стало... спокойно? Странно, но спокойно. Эти люди были не в комнате. Они были где-то далеко, по ту сторону экрана. Они не могли до неё дотянуться, не могли причинить боль. Они просто слушали. Через неделю она попробовала стрим с рисованием. Поставила камеру так, чтобы было видно мольберт, и начала работать над новым портретом — на этот раз отца. Роберт, позировавший для неё в тот вечер, был тронут до глубины души, хотя виду не подал. Чат взорвался комментариями: «Это её отец? Какой красивый мужчина!», «У неё талант, реально», «Я бы повесил такую картину дома». Стиль Кати — мрачный, но изящный, с резкими линиями и глубокими тенями — пришёлся по вкусу многим. Подписчики росли. Сотни превратились в тысячи. Её комната, её голос, её манера одеваться — всё это обсуждали, комментировали, копировали. Но на этот раз она не злилась. Потому что это было другое. Не слитые видео с суда, не эдиты с драками, не «Сибирская кукла с душой гопника». Это было то, что она создавала сама. Своими руками. Своим голосом. Она завела ТикТок и Инстаграм. Не для славы, а для себя. Чтобы заполнить пустоту. Чтобы было чем заняться, кроме лежания на подоконнике и разглядывания потолка. Подруга помогала ей монтировать короткие видео: рисунок от наброска до готовой картины, ускоренный в сто раз; фрагменты стримов; дуэты с Енисеем, который стал полноценной звездой её канала; совместные эфиры с подругой, где они обсуждали книги, музыку, школу и всё на свете. Комментаторы обожали их дуэт: «Две Кати — лучший дуэт вселенной», «Одна рисует, вторая разговаривает, идеальный баланс», «Они такие разные, но вместе — магия». Это помогало. Медленно, по капле, но помогало. Катя всё ещё была в тильте, но теперь у неё появилось что-то, ради чего стоило вставать по утрам. А потом пришло уведомление. Оно пришло на почту Роберта, но затронуло всех. Очередной суд над Еленой и Виктором Сомовыми. Теперь — по новым обвинениям: повторное похищение, незаконное пересечение границы, применение насилия к несовершеннолетним, угрозы. Им грозило пожизненное. Но для этого нужно было снова ехать в Москву. Снова давать показания. Снова видеть её лицо. Роберт вошёл в комнату Кати с этим известием. Она только что закончила стрим и сидела, перебирая струны гитары. — Звездочка, — сказал он. — Нам нужно будет поехать в Москву. Суд. Опять. Катя перестала играть. Молчала долго. — Я не хочу её видеть, — сказала она наконец. — Я не хочу снова проходить через это. — Понимаю. Но если мы не дадим показания, им могут смягчить приговор. Или вообще оправдать. Они уже сбегали дважды. Если их не посадят навсегда... — Они снова придут за нами, — закончила она. — Знаю. — Ты можешь не участвовать. Я договорюсь, чтобы твои показания зачитали. Но Никита... — Никита захочет поехать. Он захочет посмотреть ей в глаза. Я знаю брата. — А ты? Катя отложила гитару. — Я тоже поеду. Но не ради неё. Ради нас. Чтобы поставить точку. Окончательную. Роберт кивнул. И начал готовиться к новой поездке. Последней. По крайней мере, он на это надеялся.