Глава 29. Несправедливость

Москва встретила их июньской духотой. Город плавился под солнцем, асфальт дышал жаром, и даже кондиционер в гостиничном номере не спасал от ощущения, что воздух можно резать ножом. Сибирцевы снова были здесь — в третий раз за полгода. Снова суд, снова показания, снова лица, которые они надеялись никогда больше не видеть. Катя держалась. Она всё ещё была в своём тихом тильте, но стримы, гитара и рисование сделали своё дело: она хотя бы спала без кошмаров. Никита, напротив, был напряжён. Он хотел этого суда. Хотел посмотреть матери в глаза и сказать то, что не успел сказать в прошлый раз. Хотел увидеть, как ей зачитают приговор — на этот раз окончательный, без права на апелляцию. Зал суда был тем же самым, что и в феврале. Те же высокие потолки, те же строгие линии, тот же холод. Но атмосфера была другой. Елена и Виктор сидели на скамье подсудимых, и с ними рядом находились адвокаты — новые, нанятые неизвестно кем и на какие деньги. У Елены был вид оскорблённой добродетели, у Виктора — усталый и равнодушный. Зачитывали обвинения. Прокурор говорил о повторном похищении, о насилии, о незаконном пересечении границы, об угрозах. Адвокаты возражали, ссылаясь на «сложные семейные обстоятельства» и «психическое состояние подзащитных». А потом слово взял главный адвокат Елены — лощёный мужчина с дорогим портфелем и вкрадчивым голосом. — Ваша честь, мы настаиваем на проведении судебно-психиатрической экспертизы. У нашей подзащитной диагностировано психическое расстройство, которое не позволяло ей в полной мере осознавать свои действия. Мы располагаем заключениями независимых экспертов. Судья, пожилой мужчина с усталым лицом, пролистал какие-то бумаги и объявил перерыв для ознакомления с материалами. А через два дня — ещё одно заседание, на котором эксперты давали показания. Психиатры, неврологи, какие-то светила, которых Катя видела впервые в жизни. Они говорили о «хроническом бредовом расстройстве», о «патологической фиксации на дочери», о «неспособности контролировать свои действия». О том, что Виктор действовал под влиянием жены и тоже нуждается в лечении. Роберт сидел с каменным лицом, но Катя видела, как побелели его пальцы, сжимающие подлокотники кресла. Никита рядом с ним тяжело дышал. А потом судья зачитал решение: — Суд, ознакомившись с материалами дела и заключениями экспертов, постановляет: признать Елену и Виктора Сомовых невменяемыми на момент совершения преступлений. Вместо уголовного наказания назначить принудительное лечение в психиатрическом стационаре закрытого типа. В зале повисла тишина. А потом Никита взорвался. — НЕВМЕНЯЕМЫМИ?! — он вскочил со своего места, и его голос сорвался на крик. — Они похитили нас! Дважды! Они били мою сестру! Они держали нас в подвале, как собак! И вы говорите, что они НЕВМЕНЯЕМЫЕ?! ЭТО ФАЛЬШИВКА! ВЫ ВСЕ КУПЛЕНЫ! — Никита! — Роберт схватил сына за плечи, пытаясь удержать. — НЕТ! ПУСТИ! — Никита вырывался. — ОНИ ЧУДОВИЩА! А ВЫ ИХ ОТПУСКАЕТЕ! ВЫ ИХ ЛЕЧИТЬ БУДЕТЕ?! А КТО БУДЕТ ЛЕЧИТЬ НАС?! КТО БУДЕТ ЛЕЧИТЬ КАТЮ?! Судья застучал молотком. Приставы двинулись к ним. Никита продолжал кричать, уже не слова — просто крик, полный боли и ярости. Катя сидела молча. Она смотрела на мать — на женщину, которая родила её, била её, называла наказанием. Елена поймала её взгляд и улыбнулась. Той самой холодной, победной улыбкой. И в этот момент Катя почувствовала, как внутри что-то обрывается. Она встала. Не закричала, не заплакала. Просто встала и пошла к выходу. Роберт, занятый Никитой, не заметил её ухода. Она вышла из зала, прошла через коридор, спустилась по лестнице и оказалась на улице. Московская духота ударила в лицо. Она села на ступеньки и уставилась в одну точку. Пустота внутри стала абсолютной. Роберт подал апелляцию в тот же день. Он был в ярости — той самой, ледяной, которая не выплёскивается криком, а направляется в действие. Он звонил адвокатам, требовал разобраться, как экспертиза могла быть подделана, кто проплатил экспертов, почему суд принял эти заключения. Адвокаты обещали разобраться. Но это требовало времени. — У нас есть месяц на апелляцию, — сказал он вечером в гостиничном номере. — Мы добьёмся пересмотра. Это не конец. Никита, обессиленный после срыва, спал в соседней комнате. Катя сидела на подоконнике и смотрела на московские огни. — Я устала, пап, — тихо сказала она. — Я правда устала. — Знаю. Но мы справимся. Как всегда. Она не ответила. Она думала о том, что «справляться» — это всё, что она делает последние полгода. Справляться, выживать, бороться. А ради чего? Чтобы снова приехать в суд и услышать, что её мучители — просто больные люди, которых надо лечить? На следующий день Роберт уехал к адвокатам. Никита спал — после вчерашнего срыва ему дали успокоительное, и он провалился в сон до обеда. Катя осталась одна. Она сидела в номере, смотрела в стену, а потом приняла решение. Она оделась — просто, незаметно: джинсы, футболка, кроссовки. Накинула лёгкую куртку, потому что в Москве, несмотря на жару, к вечеру холодало. Вышла из гостиницы, поймала такси и назвала адрес. Тот самый, который знала наизусть. Следственный изолятор, где временно содержали Елену до перевода в психиатрический стационар. Её не должны были пустить. Она была несовершеннолетней, и для встречи требовалось разрешение законного представителя. Но Катя умела убеждать. Она сказала, что хочет увидеть мать в последний раз. Что это для её же психического здоровья. Что она имеет право попрощаться. Она врала спокойно и уверенно, и дежурный, поколебавшись, пропустил её. Их встретили в маленькой комнате с голыми стенами, столом и двумя стульями. Катя села. Её не обыскивали — она была ребёнком, худой, бледной девочкой, похожей на фарфоровую куклу. Кому придёт в голову обыскивать такого ребёнка? Елену ввели. Она была в серой тюремной робе, без макияжа, с отросшими корнями волос. Но всё равно — прямая спина, холодные глаза, лёгкая улыбка. — Катя, — сказала она, садясь напротив. — Не ожидала. Ты пришла проститься? Или попросить прощения? — Ни то, ни другое, — ответила Катя спокойно. — Тогда зачем? Вместо ответа Катя достала маленькое лезвие, которое всё это время лежало в потайном кармане куртки. Она носила его с собой с одиннадцати лет — на всякий случай. Сегодня этот случай настал. — Что ты делаешь? — Елена нахмурилась. Катя закатала рукав. Её предплечье — бледное, с сеткой старых шрамов — обнажилось. Она приставила лезвие к коже и нажала. Не поперёк, как раньше, а вдоль. Глубоко. Кровь хлынула мгновенно, заливая стол, капая на пол. — ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! — Елена закричала. — ОХРАНА! СЮДА! Катя смотрела на мать и говорила спокойно, почти лениво: — Ты хотела меня получить. Хотела, чтобы я была твоей. Но я не буду твоей. Никогда. Не будет меня — не будет проблем. Ты больше никого не похитишь. Никому не сделаешь больно. Я — твоя главная цель? Получай. — ТЫ БОЛЬНАЯ! — Елена вскочила, но не могла подойти — между ними был стол. — ТЫ СУМАСШЕДШАЯ! — Я — твоя дочь, — ответила Катя, и мир начал плыть перед глазами. — Ты сама говорила: я — твоё наказание. В комнату ворвались охранники. Кто-то выхватил у неё лезвие, кто-то зажимал рану, кто-то кричал: «Вызывайте скорую!». Елену выводили — она кричала, вырывалась, требовала, чтобы ей дали остаться с дочерью. Но её уводили всё дальше и дальше, и последнее, что слышала Катя, был её крик: «ЭТО НЕ Я! ЭТО ОНА САМА! ВЫ ВИДЕЛИ!» Катя сидела на стуле, прижимая к руке чью-то куртку, и чувствовала, как жизнь вытекает из неё вместе с кровью. Она не знала, зачем это сделала. Демонстративно? Чтобы доказать матери, что та не получит её никогда? Или по-настоящему — потому что устала так, что хотелось просто исчезнуть? Она не знала. Она вообще ничего не знала. Последнее, что она помнила, — гулкие шаги в коридоре, крики, сирена скорой. И голос, который звал её откуда-то издалека: «Звездочка! Звездочка, держись!» Это был папа. Он приехал. Он всегда приезжал. Но в этот раз, кажется, было слишком поздно. Или нет? Она не знала. Темнота накрыла её мягко, как одеяло. Роберт узнал о случившемся через двадцать минут после того, как это произошло. Ему позвонили из СИЗО — сбивчиво, путано, что-то про его дочь, про лезвие, про кровь. Он не помнил, как доехал до больницы. Не помнил, как ждал в коридоре реанимации, пока врачи боролись за жизнь его Звездочки. Не помнил, как приехал Никита — бледный, с трясущимися руками. — Пап, что случилось? Почему она там оказалась? Почему она... — Я не знаю, — голос Роберта был чужим, хриплым. — Я ничего не знаю. Я думал, она в номере. Я думал... Он замолчал. Слова кончились. Врачи сказали: Катя потеряла много крови, но её успели довезти вовремя. Рана была глубокой, но артерия не задета — повезло. Она выживет. Будет долго восстанавливаться, но выживет. Роберт слушал и не слышал. Он смотрел на свои руки и думал: «Я опять не уберёг. Я опять не заметил. Она страдала, а я был занят адвокатами, судами, апелляциями. А моя Звездочка в это время резала себя в СИЗО, перед лицом своей матери». Никита сидел рядом и молчал. Он уже не кричал, не психовал. Он просто смотрел в одну точку и думал о том, что его мать — чудовище. И что его сестра чуть не умерла из-за неё. И что он ничего не мог сделать. Снова. Ничего. А Елену перевели в психиатрический стационар в тот же день, но теперь — под усиленную охрану. После инцидента с дочерью её дело должны были пересмотреть снова. И на этот раз шансов уйти от наказания у неё было куда меньше. Потому что попытка довести до самоубийства несовершеннолетнюю — это уже не «хроническое бредовое расстройство». Это преступление, которое не спишут ни на какую болезнь. Она очнулась в белой комнате. Белые стены, белый потолок, белые простыни. Тошнотворный запах больницы — смесь хлорки, лекарств и чужой боли, — ударил в нос раньше, чем она открыла глаза. — Звездочка. Голос отца. Хриплый, надломленный, но живой. Она повернула голову и увидела его: он сидел на стуле рядом с кроватью, осунувшийся, с красными от недосыпа глазами, всё в той же рубашке, в которой был на суде — кажется, прошла уже не одна смена дня и ночи. Он держал её за здоровую руку, ту, что без повязки. — Пап, — прошептала она. Губы едва слушались, язык был сухим и чужим. — Я... — Молчи. Не говори ничего. Ты жива. Это главное. Она закрыла глаза и снова провалилась в темноту. Потом были дни, которые сливались в один бесконечный, душный, болезненный кошмар. Швы на левом предплечье — глубокие, рваные, она сама не поняла, с какой силой полоснула, — заживали плохо. Врачи сказали: потеря крови была критической, пока везли до больницы, организм ослаб, иммунитет на нуле. На третий день рана начала гноиться. Сначала просто покраснела, потом появился желтоватый налёт, потом — боль. Такая боль, от которой темнело в глазах. Катя, которая терпела побои в подвале, которая молчала, когда ей ломали рёбра, которая никогда не плакала от физической боли, — рыдала. Это были не тихие слёзы, не сдержанные всхлипы. Это был рёв раненого зверя. Она кричала, когда медсестра меняла повязку, кричала, когда врач чистил рану, удаляя омертвевшие ткани, кричала, когда антибиотики жгли вену изнутри. Она кричала и не могла остановиться, и от этого крика у Роберта разрывалось сердце. — Потерпи, Звездочка, потерпи, — шептал он, держа её за руку, пока врачи работали. — Сейчас станет легче. Ещё немного. Пожалуйста. — Я не могу, пап, не могу, — рыдала она, и слёзы текли по её бледным щекам, и она была такой хрупкой, такой маленькой, такой измученной. — Можешь. Ты всё можешь. Ты — моя дочь. Никита стоял в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене, и слушал. Он не заходил в палату во время перевязок, не мог видеть сестру такой. Но он слышал её крики. И каждый крик был как нож в сердце. — Почему она? — спросил он однажды у отца, когда они вдвоём сидели в больничном коридоре. — Почему всё это происходит с ней? С нами? Мы же просто дети. Мы ничего не сделали. — Не знаю, — ответил Роберт. — Я задаю себе этот вопрос каждый день. И не нахожу ответа. — Она же... она же не хотела умирать? Ты как думаешь? Роберт долго молчал. А потом сказал: — Она сама не знает, чего хотела. Врачи говорят: это был демонстративный суицид. Не спланированный заранее, а импульсивный. Она поехала к матери, чтобы доказать ей... доказать, что она не сломлена. Что её не сломают никогда. Но в какой-то момент что-то в голове переключилось. И демонстрация превратилась в реальность. Она не понимала, что делает. Просто делала. — Это из-за неё, — глухо сказал Никита. — Из-за нашей матери. Она довела Катю до этого. Она годами её ломала. А теперь... — А теперь мы её теряем, — закончил Роберт. — Нет, не физически. Врачи говорят, что она выкарабкается. Но психологически... я не знаю, сколько ещё она выдержит. Она на пределе. Уже давно. Через неделю Катю стало немного легче. Антибиотики наконец подействовали, гной ушёл, рана начала затягиваться. Но боль осталась. И слабость — такая, что она не могла дойти до туалета без поддержки. Она снова потеряла вес, которого и так почти не было. Снова стала похожа на призрак. Роберт носил её на руках — из палаты в процедурный кабинет, из процедурного обратно. Как ребёнка. Как в детстве. Однажды, когда они сидели вдвоём, и Катя смотрела в окно на московское небо — серое, душное, равнодушное, — она вдруг заговорила. — Пап. Я не хотела умирать. — Я знаю. — Я просто хотела, чтобы она поняла. Чтобы она увидела: я не её. Я не игрушка. Я не кукла, которую можно сломать и собрать заново. Я — живая. И я лучше умру, чем стану её вещью. — Она поняла. Теперь все поняли. Но, Звездочка... — он взял её за здоровую руку. — Пообещай мне. Пообещай, что больше никогда так не сделаешь. Я не переживу. Если тебя не станет, я тоже умру. Понимаешь? Не физически. Но внутри. Меня не станет. Катя посмотрела на него. На его зелёные глаза, полные боли. На его седые волосы, которых ещё год назад не было. На его руки, которые всегда держали её, даже когда она падала в пропасть. — Обещаю, — сказала она тихо. — Я попробую. — Не попробуй. Обещай. — Обещаю. Он поцеловал её в лоб и прижал к себе. Кот Енисей, которого Никита привёз в больницу контрабандой, потому что Катя без него не могла, сидел в ногах кровати и тихо мурчал. Впереди была долгая реабилитация — и физическая, и психологическая. Врачи рекомендовали терапию, психологов, возможно, санаторий. Катя вяло кивала. После того, что случилось, она больше не сопротивлялась помощи. Она устала сопротивляться вообще. Ей нужно было, чтобы кто-то взял на себя ответственность за её жизнь. Прошло ещё две недели, прежде чем Катю выписали. Никита всё это время оставался рядом — они втроём и кот жили в гостиничном номере, который стал временным домом. Слишком рано было подавать документы в университет, да и какое дело до документов, когда сестра только что вышла из больницы? Он отвозил её на перевязки, когда отец был занят адвокатами. Приносил книги, которые она не читала, но держала рядом. Молча сидел у её кровати, пока она спала. И ждал. Они вернулись домой в конце июня — все вместе, одним рейсом. Катя вышла из самолёта сама, на своих ногах, хотя и держалась за руку отца. Шов на руке всё ещё болел, но уже не гноился. Слабость отступала медленно. Но она вышла. Она была жива. И они ехали домой.