Глава 30. Оттепель

Июль. Екатеринбург плавился под солнцем. На девятнадцатом этаже работали кондиционеры, но даже они не спасали от ощущения, что воздух густой и тяжёлый, как кисель. Сибирцевы вернулись домой, и все пытались сделать вид, что жизнь налаживается. Что всё позади. Что теперь — только вперёд. Но это была ложь. Уютная, тёплая, семейная ложь, в которую никто из них по-настоящему не верил. Никита держался. По крайней мере, так казалось со стороны. Он вставал по утрам, завтракал, разговаривал с Вероникой, даже шутил иногда. Но внутри всё было иначе. После суда, после криков в зале, после того, как он увидел сестру в больнице — бледную, с забинтованной рукой, едва живую, — что-то в нём сломалось окончательно. Он перестал спать. Лежал ночами, глядя в потолок, и прокручивал в голове одни и те же мысли: почему мать стала такой, почему суд признал её невменяемой, почему Катя чуть не умерла, почему он ничего не мог сделать. Эти мысли крутились по кругу, не давая покоя. — Никита, тебе нужно к врачу, — сказал Роберт однажды утром, заметив, что сын уже которую ночь не спит. — Я в порядке. — Ты не в порядке. Ты не спишь. Ты почти не ешь. Ты вздрагиваешь от каждого звука. Это ненормально. Никита хотел возразить, но сил не было. Он просто кивнул. Врач, к которому они пошли, оказался хорошим — мягким, понимающим, не задавал лишних вопросов. Он выписал успокоительные и сказал: «Это не навсегда. Просто чтобы помочь тебе пережить этот период. Не стесняйся, это не слабость. Это как гипс на сломанную ногу. Никто же не говорит человеку с гипсом: „Соберись, иди сам". Вот и тебе нужен эмоциональный гипс». Никита кивнул. Он начал принимать таблетки, и через неделю сон наладился. Мысли всё ещё крутились, но уже не так громко. Он стал чуть спокойнее. Чуть. Но это уже было что-то. Роберт при детях делал вид, что всё в порядке. Улыбался за завтраком, спрашивал про планы на день, шутил про кота, который опять стащил колбасу. Он говорил, что едет на деловые встречи — «ничего серьёзного, обычные контракты», — и уходил из дома. Но ни на какие деловые встречи он не ездил. Он ездил к адвокатам. Дело Елены и Виктора, которое должно было закончиться в июне, затянулось. Апелляция, поданная Робертом бы, требовала времени. Нужно было собрать новые доказательства, опровергнуть фальшивую экспертизу, найти свидетелей. Каждый день он проводил в душных кабинетах, разбирая бумаги, обсуждая стратегии, давя на связи. Детям он не говорил. Зачем? Катя только начала приходить в себя после больницы. Никита только начал спать. Лишний стресс мог их сломать. Поэтому он врал. Каждый день. И от этой лжи было тошно, но он не видел другого выхода. Катя вернулась к стримам на второй неделе после возвращения. Не потому что хотела, а потому что надо было чем-то занять себя. Без стримов она просто лежала на кровати и смотрела в потолок, а это было опасно — в такие моменты возвращались мысли. Тёмные, липкие, тянущие на дно. Стримы отвлекали. Она садилась за мольберт, включала камеру и рисовала. Здоровой рукой — левая всё ещё была в повязке, играть на гитаре пока было тяжело. Она не разговаривала со зрителями. Не приветствовала, не прощалась, не отвечала на вопросы. Просто рисовала. Чёрно-белые портреты, мрачные пейзажи, иногда — кота. Чат жил своей жизнью: люди обсуждали её технику, гадали, что она рисует, спрашивали, куда она пропала. — Где ты была? — Почему ты молчишь? — У тебя всё в порядке? — Почему рука в повязке? — Ты падала? Ударилась? Что случилось? Она не отвечала. Даже не смотрела в чат. Просто рисовала. Час, два, три. Зрители привыкли. Они уже не ждали ответов — просто смотрели, как тонкая кисть скользит по холсту, как из чёрных линий рождается картина. Это завораживало. Кто-то писал: «Это самый спокойный стрим на всём ютубе. Я прихожу сюда, чтобы отдохнуть от всего». Кто-то: «Мне кажется, она пережила что-то страшное. У неё глаза... другие». Кто-то просто ставил сердечки. Златоустовы приходили постоянно. Катя — почти каждый день. Она приносила печенье, новые книги, сплетни из внешнего мира. Она садилась рядом, пока подруга рисовала, и рассказывала что-то — о школе, о погоде, о том, что Сережа опять вляпался в какую-то историю. Сибирцева слушала вполуха, но это было приятно. Как белый шум. Как радио, которое работает фоном. Сережа приходил реже. Не потому что не хотел — он рвался каждый день. Но сестра его сдерживала: «Ей сейчас не до тебя. Дай ей время». И он давал. Он появлялся раз в несколько дней — с цветами, которые Катя не ставила в вазу, но и не выбрасывала, с дурацкими шутками, которые не вызывали у неё улыбки, но и не раздражали. Он садился в углу комнаты и просто был. Молчал. Смотрел, как она рисует. Иногда они разговаривали — коротко, ни о чём. — Как рука? — Заживает. — Болит? — Уже меньше. — Ты ела сегодня? — Да. — Врёшь. — Вру. И он приносил ей еду. Не заставлял есть — просто ставил тарелку рядом. Иногда она съедала пару ложек. Иногда — нет. Но он всё равно приносил. Каждый раз. Это была их платоническая любовь — странная, тихая, не требующая ничего взамен. Он любил её, но не как парень девушку, а как брат сестру. Как человек, который просто хочет, чтобы другому человеку было хорошо. Она принимала это молча, без благодарностей, но он знал: она ценит. Просто не умеет говорить об этом. Однажды вечером, когда Сережа снова сидел в углу, а Катя рисовала при свете гирлянды, она вдруг сказала: — Златоуст. — А? — он встрепенулся. — Спасибо. — За что? — За то, что не лезешь. За то, что ждёшь. Он улыбнулся. — Я же обещал. Я буду ждать столько, сколько нужно. Хоть всю жизнь. — Всю жизнь не надо. Просто... будь рядом. Пока. — Пока — значит пока. Я не тороплюсь. И снова тишина. Только кисть шуршит по холсту, кот мурчит на подоконнике, и где-то далеко гремит июльская гроза. Жизнь шла своим чередом. Медленно, трудно, с надрывом. Но шла. И это было главное. Тем временем в квартире Златоустовых, Сережа лежал на диване в одних шортах, обмахиваясь журналом. — Чего ты такой задумчивый? — спросила его сестра, проходя мимо с мороженым. — Я не задумчивый. Я... не знаю. — Это одно и то же. О чем думаешь? — О Кате. — В каком смысле? Сережа сел и отложил журнал. — Вот скажи мне, сестренка. Я её люблю, да? — Любишь. Это все знают. Даже папа. Даже кот. — Но я не знаю, как именно. Раньше я думал: я парень, она девушка, всё понятно. Но сейчас... я не хочу её трогать. Вообще. Я не представляю нас... ну, ты понимаешь. Как пару. Как парня и девушку. Я просто хочу, чтобы она была рядом. Чтобы ей было хорошо. Чтобы она улыбалась. Чтобы она ела нормально и спала без кошмаров. Это что? Это любовь? — Это любовь, Сереж. Самая настоящая. Просто не такая, как в кино. — А какая? — Платоническая. Как у брата и сестры. Или как у очень близких друзей, которые никогда не будут вместе, но всё равно любят друг друга. Ты же сам говорил: она тебе как родная. Ты за неё убьёшь, но тебе не нужно от неё ничего взамен. Это и есть любовь. Просто другая. Не хуже и не лучше. Просто другая. Сережа долго молчал. А потом выдохнул — так, будто держал этот выдох несколько месяцев. — Знаешь, когда я это понял? Вчера. Она сидела на подоконнике, рисовала, и я смотрел на неё. И вдруг подумал: я хочу, чтобы она всегда так сидела. Чтобы ей было спокойно. Чтобы никто её не трогал. И я не хочу быть тем, кто её трогает. Я хочу быть тем, кто её защищает. Как ты. Как Никита. Как её отец. Я хочу быть её... не знаю. Братом? Другом? Кем-то, кому она доверяет. — Ты уже такой, — сказала Катя. — Ты уже давно такой. Просто ты сам этого не понимал. — Наверное. Но теперь я понимаю. Это... облегчение, честно говоря. Я перестал мучиться вопросом «когда мы будем вместе». Мы уже вместе. Просто по-другому. Он встал, потянулся и вдруг улыбнулся — не наглой ухмылкой, как раньше, а спокойной, взрослой улыбкой. — Пойду к ней. Не как парень. Просто как Сережа. — Ей это понравится. Он приехал к Сибирцевым через час. Катя сидела в своей комнате — как всегда, на подоконнике, с гитарой в руках. Здоровая рука перебирала струны, больная лежала на коленях. Кот Енисей развалился на кровати, занимая половину пространства. — Привет, — сказал Сережа, заходя в комнату. — Привет, Златоуст. Опять цветы принёс? — Нет. Сегодня без цветов. Просто пришёл. — Садись. Он сел в кресло — то самое, где сидел уже десятки раз. Помолчал. Потом сказал: — Я тут подумал. — Это что-то новенькое. — Не язви. Я серьёзно. Я подумал о нас. Катя перестала перебирать струны и посмотрела на него. — И что ты подумал? — Что я тебя люблю. Но не как девушку. Как... родного человека. Как сестру. Как друга. Как кого-то, кого я хочу защищать, а не трахать. Прости за прямоту. — Я ценю прямоту. И что? — И ничего. Просто я наконец это понял. И мне стало легче. Я перестал ждать, что ты вдруг посмотришь на меня по-другому. Мне не нужно по-другому. Мне нужно так, как сейчас. Чтобы ты была рядом. Чтобы тебе было хорошо. Всё. Катя долго смотрела на него. А потом — впервые за долгое время — улыбнулась. Не уголками губ, а полноценно. И сказала: — Я тоже тебя люблю, Златоуст. Как брата-придурка, которого у меня никогда не было. У меня есть Никита, но Никита тихий. А ты громкий. Мне нужен был громкий брат. — У тебя теперь есть громкий брат. Они помолчали. Кот Енисей перевернулся на другой бок и громко мяукнул. — Кот одобряет, — заметил Сережа. — Кот вообще много чего одобряет. Особенно когда его кормят. — Кстати, о еде. Ты обедала? — Завтракала. — А обед? — Не хотелось. — Так. Сиди здесь. Я сейчас принесу. Он встал и пошёл на кухню. Катя смотрела ему вслед и думала о том, что Сережа Златоуст, который ещё год назад менял девушек как перчатки и был самым наглым бабником школы, только что сказал ей, что любит её как сестру. И это было именно то, что ей нужно. Не страсть, не давление, не ожидания. Просто любовь. Просто забота. Просто быть рядом. И в этот момент она поняла: она тоже его любит. Не как парня. Как своего человека. Как часть своей странной, сломанной, но всё ещё живой семьи. И от этого становилось тепло. В конце июля Никита и Вероника подавали документы в университет. Никита выбрал физический факультет: квантовая физика, теоретическая механика, всё то, от чего у обычных людей болела голова, а у него загорались глаза. Вероника — филологический факультет, кафедра русской литературы. Она говорила, что хочет изучать то, что делает людей людьми, а книги, по её мнению, справлялись с этим лучше всего. Они подали документы в один день. Приехали в главный корпус — огромное здание с колоннами и длинными коридорами, пропахшими книгами и историей. Вероника нервничала, поправляла волосы и дважды перепроверяла пакет документов, хотя заранее знала, что всё на месте. Никита был спокоен. После того, что он пережил за последние полгода, очереди в приёмной комиссии казались почти отдыхом. Он держал Веронику за руку и шутил про то, что они станут «университетской легендой: физик и филолог, союз науки и души». Она смеялась и краснела. Баллов ЕГЭ хватало с запасом. У Никиты — высший по физике и профильной математике. У Вероники — почти высший по русскому и литературе. Они знали, что пройдут. Но всё равно волновались. Потому что это был их первый настоящий шаг во взрослую жизнь. Сережа Златоустов подал документы через неделю. Он выбрал спортивный менеджмент. Не самая престижная специальность, но ему нравилось. Он вообще не понимал, зачем люди добровольно идут на физику или литературу. Его стихией были стадионы, залы, тренировки. Он сдал ЕГЭ на свои проходные, но для платного отделения этого хватало. Дмитрий Алексеевич, узнав о выборе сына, сперва поворчал («Спортивный менеджмент? А че не тренер по футболу сразу?»), но потом махнул рукой. Златоустовы всегда шли своим путём. Вечером после подачи документов Сережа приехал к Сибирцевым. Катя сидела в гостиной с котом на коленях и перебирала струны гитары здоровой рукой — левая всё ещё была слаба, но играть уже получалось. — Подал? — спросила она, не поднимая глаз. — Ага. Спортивный менеджмент. Буду управлять стадионами. Или футболистами. Ещё не решил. — Ты и футболисты. Это страшная сила. — Я тебя когда-нибудь свожу на матч. Настоящий. С пивом и криками. — Я не пью в компаниях. — А я и не предлагаю пиво. Кричать будешь. Она чуть улыбнулась. Совсем чуть-чуть, уголками губ. Но Сережа заметил. И это было лучше любой благодарности. Никита в тот вечер сидел в своей комнате с Вероникой. Они обсуждали будущее: где будут жить, когда начнётся учёба, как всё успевать. Никита говорил, что хочет снять квартиру поближе к университету, но пока не знает, получится ли. Вероника говорила, что можно жить и дома, главное — быть вместе. Они строили планы — осторожно, как строят дом на ещё не просохшем фундаменте. Но сам факт, что они строили, говорил о многом. А Катя оставалась дома. Она всё ещё была на домашнем обучении, всё ещё не была готова возвращаться в школу. Но она видела, как её брат, её подруга, её... Сережа — делают шаги в будущее. И это давало ей надежду. Может быть, когда-нибудь и она сможет. Не сейчас. Но когда-нибудь. Роберт смотрел на всё это и молчал. Он знал: жизнь продолжается. Несмотря ни на что. Медленно, со скрипом, но продолжается. И это было самое важное. В августе была жара, духота, раскаленный асфальт и тополиный пух, летящий в лицо. Екатеринбург замер в летней истоме, но на девятнадцатом этаже, в квартире Енисейских, происходило нечто важное: Катя собиралась на улицу. Не в больницу, не к адвокатам, не по необходимости — а просто так. Впервые за долгое время. — Ты уверена? — Роберт стоял в дверях ее комнаты и смотрел на дочь с легкой тревогой. — Уверена. Надоело сидеть в четырех стенах. Хочу пройтись. — С охраной? — С охраной. Куда я без охраны. Я же теперь знаменитость. — В ее голосе промелькнула тень прежней иронии, той самой, что была до всего этого. Она подошла к шкафу и задумалась. Ее обычный стиль — черные джинсы, кофта «Адидас», косуха отца — был слишком жарким для августа. Она перебрала вещи и остановилась на том, что раньше никогда бы не надела на людях: черный кроп-топ, обтягивающий, как вторая кожа, и короткая юбка с завышенной талией, открывающая живот. Идеально плоский, с тонкой талией, которую можно было обхватить двумя ладонями, с проступающими ребрами и острыми выступами тазовых косточек. Левую руку она перевязала легким черным бинтом, который больше походил на аксессуар, чем на медицинскую повязку. — Ну как? — спросила она, выходя в гостиную. Роберт поперхнулся кофе. — Звездочка, ты... тебе идет. Но эта повязка... — Она черная. Подходит к образу. И скрывает шрамы. Два в одном. Никита, сидевший за столом с книгой, поднял глаза и присвистнул: — Кать, ты выглядишь как модель с обложки. Только очень худая модель. Тебе нужно больше есть. — Я ем. — Два куска пиццы в неделю — это не «ем». — Я работаю над этим. Пап, я пошла. Охрану предупреди. Улица встретила ее жарой, шумом и светом. Она шла по центру — мимо витрин, мимо кафе, мимо людей, которые оборачивались ей вслед. Идеальная фигура, кукольное лицо, огромные голубые глаза, длинные огненные волосы, рассыпанные по плечам, и черная повязка на руке, которая почему-то делала образ еще более загадочным. На нее смотрели. Много. Очень много. Но впервые за долгое время она не чувствовала от этого дискомфорта. Наоборот — она поймала себя на мысли, что ей нравится. Она снова контролировала то, как ее видят. Не слитые видео, не эдиты с драками, не новости про похищения, а она сама. Ее стиль. Ее выбор. Она зашла в книжный магазин. Просто так, без цели, поглазеть. Пока она стояла у полки с комиксами, к ней подошла девушка — лет шестнадцати, с робкой улыбкой и телефоном в руке. — Извините... вы Катя Сибирцева? Та самая? Катя повернулась и посмотрела на нее. Ледяной взгляд, но без агрессии. — Да. — Я смотрю ваши стримы. Вы очень круто рисуете. И играете. И... можно с вами сфотографироваться? Пожалуйста. Катя секунду колебалась. Потом кивнула. Девушка просияла, сделала селфи, пробормотала «спасибо, вы лучшая!» и убежала. Катя смотрела ей вслед и чувствовала что-то странное — не раздражение, не усталость, а... тепло? Может быть, люди не всегда хотят ее использовать. Может быть, некоторые просто хотят сказать спасибо. Она вышла из магазина и направилась дальше. Навстречу шли парни — трое, лет по семнадцать, явно из какой-то компании. Они увидели ее и замерли. Она прошла мимо, даже не взглянув в их сторону, но краем глаза заметила, как один толкнул другого локтем, а третий что-то прошептал. Ее спина была прямой, походка — плавной, и в каждом движении сквозила та самая «Сибирская кукла». Только теперь — не сломленная, не избитая, а отдохнувшая, набравшаяся сил. Опасная, но не агрессивная. Ледяная, но не холодная. Потом она зашла в кофейню, где ее ждали Катя и Сережа. Они договорились встретиться еще вчера — Сибирцева сама предложила, и это был еще один маленький шаг к нормальной жизни. — Ого! — Златоустова, увидев ее наряд, всплеснула руками. — Ты выглядишь... Кать, у тебя талия как спичка! Это вообще законно? — У меня быстрый метаболизм, — ответила Сибирцева, садясь за столик. — У тебя не метаболизм, у тебя генетика и полное отсутствие аппетита, — прокомментировал Сережа, разглядывая меню. — Но выглядишь правда круто. Я бы даже сказал — стильно. Мрачно, но стильно. — Спасибо, Златоуст. Ты тоже ничего. Шорты новые? — Ага. Папа сказал, что я в старых похож на бомжа, и купил новые. Сказал, чтобы перед тобой не позорился. — Передо мной? — Ну, ты же у нас звезда. Должен соответствовать. — Ты — сын Дмитрия Златоустова. Ты не можешь не соответствовать. Они заказали кофе и десерты. Катя съела половинку чизкейка — для нее это был прогресс. Они болтали о пустяках: о погоде, о том, что скоро осень, о том, что Никита и Вероника уже обсуждают, какие шторы купить в их будущую квартиру. О том, что Дмитрий Алексеевич опять орал на футбол. О том, что кот Енисей научился открывать дверь в ванную и теперь терроризирует всю семью. В какой-то момент Сережа, глядя на Катю, вдруг сказал: — Знаешь, ты изменилась. — В каком смысле? — Не знаю. Ты всё ещё... ну, ты. Но теперь в тебе что-то другое. Ты как будто стала легче. Не в смысле веса, с весом у тебя всегда были проблемы. А в смысле... не знаю, как объяснить. Ты больше не похожа на человека, который ждет удара. Катя задумалась. — Может, я и правда перестала ждать, — сказала она наконец. — Может, я поняла, что самого страшного удара уже не будет. Что всё позади. Что теперь — только вперёд. — Это круто, — сказала Златоустова. — Это очень круто. Они сидели до вечера, а потом разошлись по домам. Катя вернулась на свой девятнадцатый этаж, сняла кроп-топ, надела любимую футболку на несколько размеров больше нее и села на подоконник. Енисей прыгнул к ней на колени. В комнате горела гирлянда, на мольберте стоял неоконченный портрет, гитара лежала на кровати. — Ну что, рыжий, — сказала она коту, почесывая его за ухом. — Кажется, я возвращаюсь. Кот мяукнул и замурчал. Он никогда в ней не сомневался.