Глава 2

Невнятные мысли мятыми бумажными корабликами плыли, то и дело натыкаясь на тупики, по прозрачным водам лабиринтов логики к далёкому сияющему выводу. Незаженная сигарета танцевала между длинных пальцев, а ясные синие глаза следили за каждым па бумажной трубочки. Не сходилось, ни черта не сходилось. Альберт никогда не был тугодумом, но это мутное дельце заставило его крепко задуматься. Во всей этой истории было слишком много непонятного и странного, слишком много белых пятен. Его трезвый и острый ум гениального гроссмейстера легко и непринуждённо раскрывал все замыслы противников, как в шахматной партии, просчитывая каждый возможный ход соперника на несколько шагов вперёд, не только препятствуя нападению, но и убивая даже жалкие к нему потуги ещё в зародыше, с профессиональной уверенностью и мощью дерзко атакуя. Выигрыш темпа. Он обожал такие игры и свои в них изящные победы. Особенно бескровные. Но сейчас чувствовал западню, расставленную ловушку и стойкое желание отклонить приглашение к партии, но не был уверен, что это ещё возможно. Почти вся доска находилась в тени, оставив Альберту для размышления лишь дюжину квадратов и полную растерянность: он даже не знал, фигуры какого цвета предназначались ему. И во всём этом хаосе светлых и тёмных полей, переменных и неизвестных была только одна зацепка — женщина, жена этого убитого тупицы. Она точно могла что-то видеть и слышать, но просто не придала должного значения. Чёрт. Сигарета крутила фуэте между пальцев, а Альберт злился, что единственная ниточка, ведущая к возможному решению этой головоломки, находилась в чужих руках. Он к такому не привык, предпочитая разбираться с подобными делами самостоятельно, опираясь на собственный интеллект. И так было всегда, с самого детства. Альберт рос спокойным способным ребёнком, нежно привязанным к матери, толстым книгам с пожелтевшими страницами и тишине. Норберта Эра души не чаяла в своём светлом ангелочке и щедро осыпала его своей безусловной любовью, необъятным вниманием и ростками надежды, что её сын станет великим. Ему прочили судьбу талантливого, даже гениального математика ещё в два года, когда маленький мальчик резво носился по дому, плохо выговаривая слова в предложениях, но уже был знаком с арифметикой. Говорили об этом и в семь, когда он решил десяток непростых задач по комбинаторике. И в девять, когда напуганный отдачей своего первого выстрела и невесомого порохового облака, необратимо испачкавшего чистые руки, неловко сунул обратно пистолет отцу и убежал в размеренный и чёткий мир цифр на курсы при университете. И в десять, когда оказавшись в особняке Фредерико Риччи он познакомился с его сыном — щупленьким, застенчивым Рикардо, который был младше его на год и ничего не знал о квадратных уравнениях. И в двенадцать, когда Рик, ставший ему другом, рыдал над могилой внезапно скончавшейся матери, а Альберт молча разделял его горе, отложив пухлый учебник по линейной алгебре. И особенно в четырнадцать, когда, несмотря на золотую медаль Международной математической олимпиады, наследник Дона разгромил его в их шуточном турнире по расстрелу бутылок. В пятнадцать сочные и жизнеспособные всходы материнской надежды на светлое будущее сына, одномоментно с крушением самолёта и гибелью родителей начали сохнуть, прокалывая кожу увядшими побегами и неприятно вонзаясь в ладонь смятым уведомлением о поступлении в Институт научных исследований в Англии. Фредерико забрал осиротевшего парня под своё крыло, взамен попросив о паре-тройке пустяковых услуг. А потом ещё. И ещё. С грохотом обрушившейся стены вся распланированная и такая манящая перспективами жизнь расплылась миражом, с диким свистом пули пролетая мимо, но выбор был сделан. К двадцати истощенная надежда покрылась безжалостной плесенью, на следующий год окончательно сгнила, а Альберт, приведя в исполнение свой первый смертный приговор и едва не придавленный его невыносимой тяжестью, был принят в семью, доказав свою безоговорочную верность. Спустя три года умер и Дон Фредерико, математика сказала суровое «Прощай», когда правая рука уже молодого Дона сбился со счёта ликвидированных им людей, укрепляя пролитой кровью позицию зашатавшегося под юнцом Риччи мафиозного трона. Полгода ежедневной мясорубки и нечеловеческой жестокости — территория клана стала неприкосновенной, а Альберт нашёл применение для своего пытливого ума, проворачивая такие запутанные и сложные схемы контрабанды, что в полиции просто разводили руками, не находя концов. Прах несбывшейся мечты был тщательно забетонирован, присыпан золой шанса, сгоревшего в атмосфере несбыточного, и позабыт брошеной, присыпанной снегом могилой человека, которым он не стал. Рикардо женился — Альберт кружил в хороводе случайных женщин. Рикардо таял от любви — Альберт сбрасывал чужие руки, неприятно касавшиеся белоснежного инея, проступившего из его морозной глубины. Рикардо почернел от горя, похоронив заживо часть себя, вместе с расстрелянной женой — Альберт нашёл каждого самоубийцу, осмелившегося дышать рядом с алмазной Донной, и запустил для них обратный отсчёт. Залитый волной густой боли и тьмы, Рикардо молчал — Альберт старшим братом стоял за его спиной. Время шло, маленькая преступная группировка разрослась до тосканской империи, пронырливо и цепко утягивая в свои болотистые сети всех, кто мог пригодиться, вплетая их в живую пирамиду. И почти десяток лет вся эта махина работала как часы, пока в отлаженный механизм не вмешались цветные таблетки, сулившие синтетическое счастье, и с первого взгляда бессмысленное убийство. Альберт задумчиво закурил, перебирая разрозненные мысли. Попытался сложить кривые детали вместе, пригладил аляповатую картинку и снова всё перемешал, не удовлетворённый результатом. — Ты ужинать идёшь? — белёсые складки дыма мягко закачались в узком конусе света от приоткрытой двери. — Не знаю, не знаю... Надо подумать, — за отрешенным взглядом на тлеющую сигарету Альберт не рассмотрел вопроса. — Рыбу, приготовленную Лизабеттой, можно есть без раздумий, — гость прошёл в кабинет, сел в кресло напротив, устало откинул голову и блаженно прикрыл глаза. — Я не об этом. — Я понял, — Рикардо растегнул ещё одну пуговицу рубашки, взъерошил тёмные волосы, с наслаждением отметив, как пульсирующий напряжением затылок расслабляется. — Что по колёсам? — Это какой-то максимально навороченный и агрессивный родственник экстази, совсем новый, информации по нему мало. Но судя по всему, вставлять должно неимоверно: галлюцинации, эйфория и амфетаминовый психоз на десерт, — окурок размазало по дну пепельницы, руки легли на подлокотники. — Умберто минут двадцать изливался восторгом. Сказал, что работа тонкая, синтез сложный и возможен только в хорошей лаборатории. — Залётные? — Хочешь сказать, что какие-то самонадеянные полудурки решили гнать свой товар через нашу территорию, используя несчастного простачка в тёмную, а когда запахло жареным, прикончили его? — светлая голова отрицательно качнулась в сторону. — Мне почему-то кажется, что нам навязывают какую-то игру. — Ты как всегда усложняешь, — Рикардо вытянул ноги вперёд, наслаждаясь и уютным полумраком, и этой беседой, и спокойствием, которым фонило от Альберта, несмотря на его обоснованные опасения. — Может быть, может быть... — Может это Марино? — Я уже поговорил с человеком Джузеппе. Он даже как будто оскорбился предположением, что они могут заниматься синтетикой. Да ещё и в таблетках. К тому же, он помнит про ваш уговор... — ... никаких поставок кокаина через Флоренцию, — довольная улыбка растеклась по смуглому лицу. — Это хорошо. Камеры смотрели? — Начали. Но это же полный идиотизм, — ладонь слабо ударила по чёрной коже кресла. — Не знаем ни расписание поездок, ни приблизительный маршрут. Только машину. А если их было несколько? — рассуждения подкреплялись тяжёлыми вздохами. — Это пустая трата времени. — Значит надо просмотреть личные вещи, отработать ближний круг, узн... — Надо трясти жену, — слова были твёрдыми, слишком уверенными, с едва уловимым привкусом азарта. — Она точно что-то знает, просто не может не знать. — Так что же ты сидишь? — Рик поднял голову, прицеливаясь лёгкой шуткой. — Женщины — это исключительно твоя специализация. Дерзай. — Сегодня она бесполезна, пусть успокоится немного. Завтра поеду, после похорон. — Главное, чтобы она дожила до завтра. — Я приставил к ней людей. — Не изменяешь себе, — Рикардо немного помолчал, а потом решительно встал. — Так, всё, хватит о делах. Ужин стынет, вино греется — нехорошо. — Нехорошо.

***

Мария была готова к тому, что её накроет истерикой, но этого всё никак не случалось: она уже покинула кладбище, а в глазах было сухо и только чуть пониже груди завязался тяжёлый и жёсткий узел, который давил на диафрагму, мешая дышать. Обшарпанный трос елозил внутри, пачкаясь кровью, и оставлял мелкие дырочки на лёгких и острые сколы на рёбрах. Безумно хотелось вывернуть себя наизнанку, хорошенько намылить, как следует выполоскать, а напоследок тонким слоем нанести какую-нибудь невероятно вонючую, но исключительно действенную мазь — сын не должен видеть её такой. Мария была даже рада, что у неё появился этот час наедине с собой, пока Лучо спит в доме родителей. Нужно было привести себя в порядок, успокоиться. Последние полгода выжали её, буквально прожевали: долгожданная ремиссия, непростое восстановление после годового тяжёлого и такого болезненного лечения малыша, постоянное напряжение, работа по ночам, которая довела её до бессоницы, и недовольство Джо... Боже, её муж убит, а она так устала, что не было сил даже прожить это горе, прочувствовать его. Мария подошла к дому и, только заметив полицейскую машину и два больших чёрных джипа, с каким-то ватным оцепенением наблюдала, как крохотная надежда на тишину и холодный душ разлезается, тает как прошлогодний снег, превращаясь в мутную лужу. Пара человек в форме, нелепый и тонкий, как жердь, паренёк в очках и с чемоданчиком и ещё один, приземистый мужчина с пышными усами и добрым лицом, вывалились из автомобилей — квартет подкатился к дверям и притаился. Последним появился вчерашний мерзавец в белоснежной до невозможности рубашке и выжидающим синим взглядом, и остановился возле притормозившей у веранды вдовы. — Что-то ты не торопишься домой, синьора, — после ужаса предыдущего дня, чёрной бессонной ночи, полной слёз и боли, этот денди своей бесцветной безупречностью бесил Марию неимоверно, до скрипа зубов. Хотелось обмакнуть его в ведро с краской. — Мы перешли на ты? — Ты вчера так решила, а я не могу отказать даме, — лучше утопить в мазуте. — И чем обязана? — нет, битум. Вязкий, густой, горячий и под каток его. — Нам нужно обыскать дом. — Моего мужа убили, — Мария посмотрела ему прямо в глаза тяжёло и пронзительно, но в ответ столкнулась лишь с холодным равнодушием, расшитым пренебрежительной скукой. — Можно проявить ко мне хоть капельку сострадания? — Мы приехали сегодня, а не вчера, и, заметь, терпеливо ждали твоего возвращения, а не выломали дверь, — отбился как от назойливой мухи, посмотрев куда-то поверх кудрявой головы. — Это максимум. — А эти люди здесь зачем? — слабый кивок в сторону сборища у входной двери: полицейские, отбывая повинность, молча разглядывали стену, а остальные два, громко смеясь, что-то оживлённо обсуждали. — А ты бы хотела, чтобы я пришёл один? — нанизанные на нитку издёвки полые бусины флирта были колючими и ледяными. — Признайся, ты скучала. — Конечно, просто подыхала без твоего шарма и неповторимого чувства такта, — лазурные глаза загорелись неподдельным интересом. — А этот широкий жест с деньгами... Хм, — женские губы растянулись в мимолётной улыбке нездоровой иронии, — я до сих пор под впечатлением от вашего великодушия, синьор Альберто. — Альберт, — на дне его ровного тона едва булькало ленивое раздражение, — меня зовут Альберт. Деланное сожаление пробежало по несчастному лицу с красными пятнами переживаний и скрылось за поворотом ушедшей к навязанным гостям хозяйки. Дверь открылась, а разношёрстная компания расползлась по дому, как тараканы, неуютно шурша коротенькими лапками. Мария прошла на кухню, обняла себя руками, словно пытаясь унять внутренний озноб, и отрешённо уставилась в окно. Палящее солнце отряхиваясь выпутывалось из изумрудной листвы, жирно обливая широкие окна светом, растекаясь по полу комнаты цельным, тёплым сиянием. — А тут миленько, — Альберт задумчиво разглядывал подслушанный углём интимный разговор пирамиды и шара, украшавший голубоватую стену. — Ты здесь реставрируешь? — Нет, в мастерской, — Мария даже не шелохнулась. — Её тоже надо осмотреть. — Делайте, что хотите, — характерный звонкий щелчок заставил её повернуть голову. — Не кури, — мужчина стоял на расстоянии шага и она решительно сделала этот шаг, уверенно вынимая зажжённую сигарету из его рта, и, разломив её пополам, бросила прямо под ноги. — В этом доме живёт ребёнок. — Кстати, о детях, — Альберт не показал своего удивления её смелостью, признавая собственную возможную неправоту, и невозмутимо засунул руки в карманы. — А где твой сын? — Слушай ты... — женские ладони резко вцепились в рубашку, сжимая с такой силой, что ткань, казалось, в любой момент могла расползтись от её напора. Мария притянула Альберта к себе, вынуждая его каменный силуэт склониться ниже, и бросала слова в его бесстрастное лицо. — Мне плевать и на твоё положение, и на твоё влияние в этом городе, но за своего сына я тебе глотку перегрызу, — охрипший голос был бархатным, но царапал изнанкой, а прямая в нём угроза запустила по мужскому затылку ручеёк мурашек. Бледное, опухшее лицо, слишком яркие тени потери, сухие губы — всё это не добавляло ей привлекательности, но глаза... — Не смей, — глаза, полные безудержной ярости, настоящей жизни, неуправляемого огня, обещавшего уничтожить всё на своём пути, глаза были её сокровищем. Она была настолько прекрасна в этот момент, что Альберт даже невольно залюбовался. — Ты меня понял? — где-то внутри себя он даже восхищённо зааплодировал. Где-то очень-очень глубоко. Но перед тёмным взором разгневанной Марии предстала лишь насмешливо вздёрнутая светлая бровь и не оформившаяся до конца ямочка на небритой щеке. — Я поражён, — он намеренно наклонился ещё ниже, выдыхая ей прямо в губы, отчего тонкие руки резко разжались, оставляя от этой вспышки только сильно помятую белоснежность его груди. Альберт собирался добавить что-то ещё, но мелодия зазвонившего телефона опередила его. Мария отскочила, схватилась за аппарат и снова отвернулась лицом к окну. — Алло... Здравствуйте, доктор Бруни. А что-то случилось? Да, конечно, конечно, мы сейчас приедем. Спасибо. До встречи. Под тяжёлый выдох ладонь проскользила по лицу от лба до подбородка, сжалась в трясущийся кулак, прижавшийся к губам, а спустя пять медленных вдохов и протяжных выдохов раскрылась, чтобы опустившись разгладить юбку простого тёмно-синего платья. Испытующий аквамарин неотрывно сверлил засуетившуюся фигуру, то на миг потерявшуюся где-то в коридоре, то снова возникшую в комнате с объёмной сумкой. — Ключи от мастерской, — удар о стол перекрыл металлический звон, — поаккуратней, если возможно. — Не удостоив Альберта больше ни одним вглядом, Мария отошла к шкафчикам и, закинув в зелёный баул парочку стеклянных баночек, несколько шелестящих упаковок и бутылку воды, уже на пороге кухни была остановлена мужским голосом. — У меня есть к тебе вопросы, синьора. — Потом. Мне надо к сыну, — и не колеблясь ни минуты выбежала из дома. Когда они с Лучо вернулись из клиники, после пугающего неоднозначностью и размазанным между строк скрытым смыслом разговора с лечащим врачом и нового круга дополнительных анализов, в их жилище не было никого, кроме её матери, спокойно складывающей вещи в шкаф. Сын обнял её за шею и затих, не желая слезать. — Играть пойдёшь? — Нет. — А есть будешь? — Не хочу. — А что хочешь? — Хочу вот так, — маленькие ручки крепче обвились вокруг шеи. — Хорошо, моя радость, хорошо, — с драгоценной ношей она вошла на кухню, намечая себе какой-нибудь хитроумный план, чтобы накормить своего очень сильного ребёнка, из которого сегодня выкачали наверное пол-литра крови и искололи иголками тонюсенькие вены. Огладила чёрные, совсем короткие, мягкие кудряшки, вдохнув поглубже самый сладкий запах в мире и только потом заметила на столе кажется так и нетронутую связку ключей от мастерской и визитку, которую она так и не взяла в полицейском участке вчера. — Это тот синьор оставил, — немолодая полная женщина появилась следом и села за обеденный стол. — Они долго были здесь? — Часа два, — Мария открыла холодильник, пытаясь чем-нибудь соблазнить Лучо или соблазниться самой, но аппетита не было, несмотря на то, что весь её сегодняшний рацион состоял из чашки кофе, а время неумолимо близилось к ужину. — Ползали под кроватью, все книги пролистали, вывернули каждую полку, даже с бельём. — Я не сомневалась даже, — изящный палец настойчиво и последовально тыкал в содержимое полок под хитрые перешёптывания с малышом. — Небось их главный лично руководил ревизией трусов. Забрали что-нибудь? — Только две записные книжки Джорджо. И по-моему ты несправедлива к этому хорошему синьору, — Луиза машинально скользила руками по скатерти вдоль края столешницы, наблюдая за своей упрямой дочерью. — Он всё время сидел здесь и смотрел на твою картину. А напоследок сказал, обращаться, если понадобится помощь. — Не называй его синьором, мам, — дверца холодильника жалобно хлопнула. — Лучше сразу к дьяволу, чем к нему, — блестящая карточка ненужным хламом без раздумий улетела в мусор. — Мы ушли читать, — Лучо храбро прихватил банан и уже вместе со своим трофеем снова упал на материнскую грудь. Луиза неодобрительно покачала головой, встала с места и как ни в чём не бывало, запустив шершавую руку в урну, вынула на свет отливающий сталью прямоугольник. Такой же прямоугольник на другом конце Италии отражал своей глянцевой поверхностью лицо молодого мужчины с зелёными глазами. — Пора с ним заканчивать, — безумная улыбка сверкнула белоснежными зубами. — Давно пора.