Глава 3

— Я не буду ходить вокруг да около и тянуть время, — слишком серьёзный доктор Бруни мрачно упёрся локтями в свой стол с ровными стопочками разноцветных папок на краю, — сцинтиграфия показала новую опухоль и метастазы. Сидящая напротив Мария приоткрыла было рот, но не смогла издать ни звука — горло будто сдавила чья-то ледяная рука, грозя раскрошить её шейные позвонки. Она лишь отвернулась к окну, прикусив согнутый указательный палец до боли, сжала кулак, разъедая карими глазами поплывшую картинку за стеклом: город тяжёло дышал под навалившейся на него жарой июльского полудня. Туда-сюда беззаботно мельтешили люди и в этот обычную среду им не было никакого дела до неумолимо рушившейся на глазах матери жизни её маленького мальчика. — И какой у нас план? — с усилием взяв себя в руки, отлипнув от окна, Мария посмотрела в выбритое худое лицо лечащего врача. — У нас же есть план? — Для начала нужно дождаться результатов биопсии, чтобы узнать в каком состоянии костный мозг. Возможно понадобится ещё одно МРТ. И уже, исходя из всех полученных данных, посмотрим. — Снова химия, пересадка? — Рецидив случился слишком быстро, — невыносимая, страшная правда ударила Марию наотмашь, едва не повалив в истерике на пол, — а это значит, что в нашем случае нейробластома не поддаётся химиотерапии и надо менять тактику. Я хочу посоветоваться со своими коллегами и уже после наметить новый курс лечения. Возможно, попробуем схему с антителами. — И когда... — слова не складывались в связные предложения, разбегаясь в разные стороны. — Мария, — мужская рука успокаивающе легла на бледное подрагивающее запястье, — да, всё развивается стремительно, да, времени мало, но ничего непоправимого ещё не случилось. Ну же, Мария... — через силу она чуть приподняла подрагивающие уголки губ в ответ на ободряющую улыбку напротив неё, — вот. — Я просто не была готова... — даже думать не хотелось, настолько жалко это прозвучало. — Никто не бывает готов. Но я помню, как вы держали удар в прошлый раз. Это всего лишь новый раунд, — искренняя уверенность его тона заблестела надёжными доспехами на материнском беззащитном отчаянии. — Не киснуть, не сдаваться. — Ни за что, — кудрявая голова гордо поднялась, и с упрямством борца отрицательно закачалась, — ни за что. — А для этого вам нужны силы. Медсестра сказала, что вы так и не уезжали домой, — Мария пристыженно отвела глаза, — уже давно пошли вторые сутки без сна. Так нельзя, — самые дежурные слова, но в обрамлении неподдельной заботы. Эдмондо Бруни на протяжении всего последнего года робко и нежно симпатизировал Марии, считая, однако, более явные намёки на свою заинтересованность неуместными по отношению к замужней женщине и всей ситуации в целом. — Я могу увидеть Лучо? — Можете, но пообещайте, что на ночь отправитесь домой. — А сын? — Останется здесь, — покорный кивок и только сейчас Мария заметила его руку на своей, задержалась взглядом на этой неловкой конструкции поддержки, отчего доктор смутившись отнял ладонь, хватаясь за зелёную папку. — Спасибо вам, — стул тихонько скрипнул, проезжая по полу. — Ещё увидимся. Я позвоню, как только появятся новости, — напоследок улыбнувшись, Мария, закрывая за собой дверь, отвлеклась на звонивший телефон и не услышала тяжёлый выдох, полный горького сожаления. Элиза Манчини была так настойчива в своем желании поговорить, что не бросила попыток дозвониться, даже несмотря на шесть неудач. — Мари, детка, я тебя прошу, хотя бы иногда бери трубки, чтобы я знала, что ты жива! Что случилось? — струящаяся энергия её голоса показалась неприлично яркой для тусклого больничного коридора, где каждый миллиметр был пропитан слепой верой в чудо. — Привет, прости, я как-то совсем потерялась, — Мария упала в грубые объятья одинокой лавочки, откинувшись на стену и вытянув ноги в потёртых кедах вперёд. — У Лучо поднялась температура позавчера ночью, мы в клинике. — Боже, детка, почему ты не позвонила? Я сейчас же приеду. — Не надо, зачем... — Что говорят? — Это рецидив, — страшное слово вышло сухим, едва слышным невнятным потрескиванием. Мария боялась даже чётко его произнести, будто невидимый противник мог черпать силы из её голоса, пронзительной звучности, гулкого эха, чтобы раздавить её, расплющить, растоптать. — Всё сначала, Эль. Опять. — Ей так хотелось забиться куда-то в угол и выть от несправедливости, скулить побитой собакой, но в груди мотком колючей проволоки царапало данное в унисон с первым диагнозом обещание быть сильной. Вот только, где черпать эти силы, когда внутри нещадно кровило при каждом движении, Мария не знала и это доводило её до исступления. — И что делать? — Пока только ждать результатов всех исследований, обследований, анализов, снимков... Всего. — Мари, ты ела? — Боже, Элиза, какая к черту разница ела я или нет, когда мой сын... — в воспалённых глазах пекло, но слёз не было. — Твой голодный обморок вряд ли как-то поможет, детка. Счёт уже выкатили? — Там немного вроде. — Пока немного, а в перспективе... — конец фразы повис в воздухе, а Мария задумчиво прикусила губу. — Я поэтому тебе и звоню. Мы нашли спонсора на наш новый спектакль, — Элиза была художником-постановщиком в цирке: умело и талантливо превращала бесцветные задумки режиссёра в красочные картинки, от которых захватывало дух. Регулярно доводила своими невероятными идеями до истерики технологов, которые оживляли её безумные эскизы с учётом всех нюансов работы каждого артиста, акробата, гимнаста. Пугала продюсеров своей страстью материализовывать каждый рисунок и разбухающей от того сметой. Она горела этим и оно рождалось: находились спонсоры, деньги, решения и зритель видел настоящую сказку. — Даклон Коррадо. Известный в городе меценат, бизнесмен, может слышала? — Мария что-то отрицательно промычала. — Я сегодня с ним ужинаю, ты идёшь со мной. — Эль, мне сейчас как-то не до этого... — Да погоди. Этот синьор не только любитель цирка, но и большой ценитель искусства. Поговаривают, что он недавно пополнил свою коллекцию шедевров и не чем-нибудь, а Вермеером. Подлинником. — Да ладно, — реставратор внутри неё не скрывал ни скепсиса, ни сомнений. — Где он его взял? — А не всё ли равно? А вдруг это та самая картина? Четверть миллиарда, детка, — в женском голосе послышался восторг. — Ты понимаешь, что значит получить такой заказ и сколько на нём можно заработать? А в том, что такое полотно нуждается, если не в реставрации, то в уходе, у меня сомнений нет, — Элиза в очередной раз была чертовски права. — Поэтому натягивай лучшее платье, рисуй жизнерадостное лицо крепкого профессионала и пойдём со мной очаровывать этого богача. — Элиза была из тех редких женщин, которым удавалось выглядеть элегантно всегда. Она умела завязывать нужные знакомства, выглядеть моложе своих 37 лет и смотреть матом с прелестной улыбкой на лице. Была в высшей степени интеллигентна, изящна и находчива. — Детка? — Но Лучо... — Возражения не принимаются. Побудешь недолго, потом можно сослаться на неотложные дела и уехать. Я заеду за тобой в семь, помогу собраться. Мария? — Хорошо. Я буду. — И правильно. Целую.

***

Альберт довольно улыбнулся, расстегивая ещё одну пуговицу на воротнике рубашки: инициированная человеком дона Марино встреча прошла более, чем удачно. По сути, надобности в ней не было никакой, кроме дополнительной убежденности сторон, что давние договорённости соблюдаются в полной мере и никто не посягает на эксклюзивное право соседей барыжить дурью в Тоскане взамен на использование их каналов сбыта для поставок оружия на новые территории и благосклонность и поддержку на собраниях Альянса. И бонусом прилетело обещание всяческого содействия в поисках поставщиков левого товара. В расписании зияла редкая дыра и можно было, неспешно потягивая эспрессо, просто смотреть в окно, наслаждаясь внутренней тишиной. Солнце завалилось за горизонт и по городу медленно разливался тягучий летний вечер. Курить хотелось страшно, но даже Альберт не мог позволить себе достать сигареты, сидя в одном из лучших ресторанов в историческом центре города, а вставать не хотелось. Ему уже принесли счёт, когда в зал зашли трое: короткостриженная приятная брюнетка в каком-то шёлковом подобии кимоно, мужчина на тоненьких ножках, с мясистым лицом и рыхлым увесистым брюшком и... синьора? В чёрном платье-пиджаке, наглухо застёгнутом на все пуговицы, но легкомысленно коротком, от чего всё внимание обращалось к её ногам, самым обычным, но каблуки и длина юбки не позволяли отвести глаз. Светлое, будто выбеленное лицо, красные губы, строгий прямой хвост, сверкающие холодом бриллиантов серьги — всё это создавало ощущение сдержанной отстранённости, но всё равно уж слишком диссонировало с образом убитой горем вдовы, позавчера похоронившей мужа. Что-то здесь было не то. Альберт резко передумал уходить и заказал ещё один кофе, на что вышколенный официант лишь услужливо склонил голову набок, не выказав и толики удивления. Они заняли столик в самом центре зала, буквально через ряд от него. За тучной фигурой, галантно отодвинувшей стул, Мария не заметила неприятного ей зрителя, а теперь и вовсе сидела к нему спиной, ровно и величественно, как царица, под стать своему облику. Физиономия мужчины казалась смутно знакомой, но вспомнить не удавалось, даже с феноменальной памятью Альберта на лица. Троица наслаждалась аперитивом и, судя по тихому смеху, забавной беседой, кофе был выпит, пустая чашка бесследно пропала, а вопросительно-недоумевающий взгляд официанта раздражал. Альберт и сам не знал, чего ждал, но уходить не торопился, хотя к этому моменту курить захотелось просто невыносимо. Он уже успел прочувствовать всю глубину идиотизма ситуации, когда Мария встала с места, прошла через зал к выходу, но свернула в сторону служебных помещений, не доходя до массивной входной двери. Дверь после распахнул Альберт, следом покидая зал, но вышел из ресторана, глубоко вдохнул посвежевший вечерний воздух, прикрывая глаза. Сигарета мелькнула в руке, крутанулось колёсико зажигалки, но он так и не прикурил: начиненная табаком трубочка привычно плясала между пальцев, а в голове раздался щелчок и записью в заметках открылось воспоминание. Этот тип был замешан в какой-то схеме по отмыванию денег через страховые с продажи краденых старинных погремушек: то ли статуэток, то ли гобеленов. Очень занятная схема была, изящная, Альберт такие любил. А синьора тут при чём? Нахмурившись спрятал неиспользованную сигарету обратно в пачку, вернулся в заведение и быстрым шагом проделал тот же путь, что и Мария — к уборным, и появился ровно в тот момент, когда она вышла из туалета. — Не ожидал тебя встретить здесь, синьора, — он подошёл поближе и, вальяжно засунув руки в карманы, остановился от неё в пяти шагах. — Я тоже не ожидала, — сил не было даже на удивление. Мария уже двадцать минут выжимала из себя веселье, но выходило до того отвратительно, что Элиза отправила её сюда, передохнуть, а тут этот... — увидеть такого большого босса в маленьком коридоре возле женского сортира. Оу, или тут кроется какой-то постыдный секретик? — А ты грубиянка, — и правда вышло слишком вульгарно и в лоб. — На том и разойдемся, — она шагнула налево, но Альберт отзеркалил её действие, не позволяя себя обойти. — Но в предприимчивости тебе не откажешь. — Что ты имеешь в виду? — отбросила неуклюжие попытки побега, терпеливо выдерживая его внимательные разглядывания с головы до ног. — Тело твоего мужа ещё не успело остыть в сырой земле, а ты уже проводишь шикарные вечера в дорогих ресторанах в компании очень непростого мужика, — она возненавидела Альберта в одну секунду. Его и себя. Потому что он был прав, потому что заметил, потому что ткнул этим в лицо. Её Джо убит, сын один в больнице, а она здесь имитирует жизнерадостность и терпит противные масляные взгляды, чтобы получить заказ — это действительно была та самая картина и она нуждалась в тщательной работе реставратора. А это деньги. Бешеные деньги, огромные. Нужные. — Стережешь мою репутацию? — улыбка вышла оскалом. — Я тронута. — Подумай, что ты делаешь. Он грязно работает. — Кому, как не тебе, об этом знать, — она точила об него ножи, а Альберт получал истинное удовольствие от их беседы. Необъяснимое, сомнительное, но слишком острое. — Чем вы там занимаетесь? Оружие, ядерные боеголовки, драгмет, наркотики... — Твоя осведомлённость мне определённо льстит, но наркотики не входят в список оказываемых услуг, — её шутка увязла в вонючем болоте недоговоренной им правды. — Но если ты очень попросишь... — Не попрошу, — осознание всего масштаба возможностей и власти этого высокомерного козла напротив подкралось ненавязчивой тревогой. Но она лопалась мыльными пузырями после каждой язвительной реплики, оставляя после себя лишь мелкую рябь враждебной неприязни. — Чего ты хочешь от меня? — Мне нужна информация. Выскреби из своей хорошенькой головки всё, что помнишь о поездках мужа и пришли мне сообщением. Завтра. — Я тебе письмо отправлю. — Не забудь сбрызнуть духами, синьора. — Я лучше плюну. — Ни в чём себе не отказывай, но с марками не прогадай. — Голубями надёжнее будет. — Я рад, что тебе будет чем заняться, — кайф, какой же кайф. — Кстати, а где твой сын, пока ты тут развлекаешься? — она сократила между ними дистанцию в три секунды, а Альберт нарочно сделал ещё один шаг навстречу, подставляясь, стоя теперь вплотную, словно желая повторить отыгранную недавно сцену, но Мария лишь думала о том, что прежде никогда не видела таких синих глаз. Как берлинская лазурь. — У тебя от перенапряжения сейчас макияж потечёт. Жаль такую искусную работу, — она всё-таки действительно хороший реставратор. Он почти поверил, а сейчас за всей этой бутафорией голливудского шика разглядел и подведённые горем глаза, и грандиозно прогрунтованное опухшее от слёз лицо, и трещинки под матовым бархатом помады. — Скажи, — деланное спокойствие давалось нелегко. Руки слегка подрагивали от манящей перспективы придушить, но Мария только поправила белоснежный воротник, оставляя ядовитые акварельные брызги едва сдерживаемого гнева, — есть что-то нездоровое в твоей маниакальной заинтересованности в трёхлетних мальчиках? — легко мазнула указательным пальцем по верхним пуговицам и накрыла раскаленную кляксу прилетевшей в мужскую грудь фразы ладонями, а берлинская лазурь заиграла металлическим блеском. — Я в восхищении, — настоящая кариатида, а не женщина. Вот это выдержка. Закалённая сталь с горящими жизнью глазами. — Какой же ты всё-таки подонок... — невесомый цветочный шлейф её духов мягко щекотал ноздри, а пахло от неё больницей, отчаянием и бессильной злостью стоящего на краю человека, балансирующего на границе собственного предела. — Ты забываешься, синьора. Я и за меньшее наказывал, — сука. Сейчас он был для неё той самой жизнью, жестокой, беспощадной, несправедливой. Той жизнью, которая холодно смотрела на неё с гаденькой улыбкой, целилась в голову, а выстрелила в ногу. Не прикончила, а поставила на колени. Продолжала без разбора палить, будто мало ей мучений, заливая кровью и распиная страхом. И эта его поблёскивающая торжеством ухмылка... Издевательская, нехорошая усмешка могущества и наглости. Хотелось стереть её, разворотить, уничтожить и хотелось так бешено и страстно, что Мария была готова убить за это. Невыносимо. Внутри сверхновой вспыхнула ярость, взрываясь клочьями яркого света и горячими падающими обломками, грозя изувечить, сорвать, оплавляя по краям, приросшие к коже маски и оставить страшные плачущие ожоги на тех местах, которых они касались. Мария сжала ладони в кулаки вместе с влажной тканью, рванула Альберта на себя и со всей переполняющей ненавистью укусила его за нижнюю губу. Вцепилась зубами, будто хотела отгрызть, чтобы больше не улыбался. Никому и никогда. От неожиданной боли у Альберта из глаз посыпались ослепляющие искры, а протест вышел громким рваным выдохом. Миллионы мерцающих точек тлели — она провела языком по нанесённой ране. Подтаяв расползлись в разные стороны чёрно-белыми крапинками — прихватив зубами, оттянула в сторону до нового витка боли. Рассеялись туманом, кое-где сгущаясь в блеклые пятна, — а она закрыла глаза, кусая сильнее. И всё это дикое зверство стало похоже на поцелуй. Жестокий, ненормальный поцелуй. Альберт окончательно растерялся. И от её напора, и от огненных мурашек, побежавших по телу, и от собственных рук, не вовремя застрявших в карманах. Мария остервенело терзала его губы, рвала кожу беспрестанно смыкая зубы на коже, скользила солоноватой лавой ярости, сминая пальцами до идеального отглаженную рубашку и годами наработанную невозмутимость, а он почему-то оробел от честности её порыва, неуверенно пробуя его на вкус. Ему было очень больно, жарко и слишком странно горячо внутри, настолько, что от этого стало даже неудобно. Непривычное и чуждое ему чувство. Мария со звуком оторвалась от Альберта, когда он провёл языком по её верхней губе. Отскочив оттолкнула, не поднимая глаз выше его подбородка, по которому текла тонкая ярко-красная струйка. Молча сбежала, спряталась за тяжёлой дверью уборной, мельком заметив россыпи рубиновых капелек на его рубашке. Голова звенела пустотой, из зеркала смотрела незнакомая женщина с алым отпечатком дикой выходки на дрожащих губах и размазанной помадой. И лишь где-то на обочине сознания всплыла абсолютнейшая глупость про маркетологов, которые всё-таки наврали про повышенную стойкость их новинки — Альберту Маршаллу она уступила. Его не было ни в коридоре, ни в зале ресторана, в который она возвращалась с опаской. Элиза хохотала, Даклон пил бокал за бокалом, и они, казалось, даже не заметили долгого отсутствия Марии. И того, что её улыбка стала совсем деревянной, напрочь лишившись не только эмоций, но и цвета, не заметили тоже.