Глава 4

Город замер, словно пытаясь отдышаться в долгожданной свежести ночи после чудовищной духоты июльского дня. Вяло пиная одинокий камушек, изгнанная из клиники Мария устало плелась домой. Хотелось в душ. Ледяной. Смыть с себя все плохие новости, перебить поток сумасшедших мыслей в голове и найти хотя бы временное облегчение в воде. А её ждали. Глубоко задумавшись, бронзовым мыслителем в скупых полосках фонарного света на ступеньках веранды сидел немолодой мужчина. Глаза его были закрыты, ещё крепкая рука подперла подбородок с горящей медью бородой, а волосы вихрились серебром. На шорох тихих шагов голова поднялась, а мелкие морщинки на смуглом лице разгладила улыбка. Тёплая-тёплая. — Папа... — и так стало хорошо на душе. Мария резво подбежала, плюхнулась рядом и, оплетая руку, доверчиво прижалась щекой к плечу. — Папуля... — самое приятное, что случилось с ней за день. — Ребёнок, это же никуда не годится, — он ворчал так же, как и много лет назад, когда она задерживалась допоздна на очередном свидании с трогательно нерешительным одноклассником. — Дома тебя нет, трубку не берёшь. Я волнуюсь, — и пах так же, как в детстве. Свежеспиленным деревом и горячим кофе. — Забыла включить звук, прости. Ты чего здесь сидишь? Зашёл бы в дом. — Подышать захотелось. Как дела? — огрубевшие от тяжёлой работы ладони сцепились в замок. — Будем снова держать бой, — Мария тяжело выдохнула, потеревшись щекой о рукав отцовской футболки. На мгновение она почувствовала себя маленькой девочкой, надёжно защищённой от жёстокости внешнего мира крепостью уютных родительских объятий. — Болезнь вернулась. — Лучо поправится, — его твёрдая убеждённость в золотом дыме луны сияла ярче дневного солнца, согревая. — Мне так страшно, пап, — полночь коварно протянула ей свой тёмный наряд. — Мы выходили во двор, погулять... Он обратно не смог сам дойти. Устал, — хотела было накинуть силой траурный туман, но оступилась и растаяла после следующих слов, — но будем бороться. Я уже опытная, — Мария невесело усмехнулась, — знаю больше... Справимся. — Моя смелая Мими, — Франциско осторожно коснулся потрескавшимися губами девичей макушки, боясь испортить гладкую причёску. — Помни, что ты не одна, мой гордый ребёнок. Не забывай об этом, — вытянул свою руку из её мягкого захвата, чтобы заключить сгорбленную дочь в крепкие успокаивающие объятия, — не забывай. Семья рядом, — он гладил её по спине приободряя, — и Джорджо рядом, несмотря ни на что... — Не надо, пап, — отодвинулась от отца и, чмокнув в небритую рыжую щёку, встала на ноги, — не надо про Джо. Я очень устала, у меня нет сил ещё и на это, — понимающе кивнув, Франциско поднялся следом. — Зайдёшь? — Поздно уже. Отдыхай, ребёнок, отдыхай. — Доброй ночи, — дочь скрылась за дверью, а мужчина, мысленно сетуя на непростую судьбу своего чада, печально побрел на соседнюю улицу, домой, где его жена Луиза, как всегда, заснула в кресле перед телевизором. Мария облегчённо выдохнула, лишь закрыв за собой дверь. Все эти разговоры про Джо мучали её. Не напоминанием тяжести потери, не ослепляющей вспышкой боли, а тем, что она ничего этого не чувствовала. Ничего, кроме стыда и пожирающей вины за какие-то недосказанные слова, незавершенные прикосновения, неосуществленные планы. Джорджо был хорошим мужем. Добрым, ласковым, нежным. И казался надёжным. Но когда их Лучо заболел, он сдался. Сразу. Как только услышал от врача, что выживаемость на четвёртой стадии нейробластомы составляет максимум двадцать процентов. Эта проскальзывающая безнадёжность во взгляде на сына, вырывавшихся фразах, возникшей дистанции, словно всё уже решено: смертельный приговор вынесен и обжалованию не подлежит, а его исполнение лишь дело времени. Словно Лучо уже умер. Обвинять его в этой слабости Мария не имела права, но поняла, что простить её не сможет. Никогда. Их брак на глазах превращался в труху, разлетаясь пылью. Джо упорно не замечал проблем, а Мария боролась за сына и ей некогда было заниматься неожиданно рассыпавшимся пятилетним замужеством. Шесть блоков химии, забор стволовых клеток, две высокодозные химиотерапии, две трансплантации костного мозга, год в клинике и совсем недетский взгляд её мальчика. Она работала в промежутках между процедурами, не спала сутками, взяла большой кредит под залог дома, чтобы заплатить за всю сопроводительную терапию, которую медицинская страховка покрывала лишь частично, но выцепила, вырвала сына из лап болезни и её Лучо попал в те самые, такие желанные двадцать процентов. И теперь новый круг. Он будет жёстче, Мария не сомневалась, и всё остальное отходило на задний план, оказываясь незначительным, ничтожным, лишним. Даже убийство мужа, как бы цинично это не прозвучало. Когда-нибудь потом она обязательно от души себя пожалеет и нарыдается всласть, но сейчас на всю эту чепуху было жаль и времени, и сил. Ночь ластилась пушистой чёрной кошкой, бесшумно бродила по дому на мягких лапах, а потом свернулась в клубок и с урчанием улеглась у Марии в ногах. Мокрые волосы принимали свой естественный вид, легко пружиня тёмными волнами, ромашковый чай дымился в кружке обещанием скорого и спокойного сна. Оборот к столу — и всё вокруг померкло в сиянии сверкающей льдины, которой лежала на скатерти треклятая визитка большого босса. Мария робко присела на стул, отставила горячий чай и задумчиво покрутила в руках преследующий её прямоугольник, ощущая кончиками пальцев покалывания, словно касалась перемёрзшего снега. Глупость, конечно, но надо что-то с этим делать, пора уже как-то покончить со всем: отдать мерзкому хлыщу всё, что просит, чтобы больше не видеть его и не слышать никогда, иначе... Что «иначе» Мария сформулировать не могла даже себе, но обрывок мысли, единственной, мелькнувшей кометой там в коридоре, застрявшей в голове обломком метеорита, сулившего впоследствии термоядерный взрыв, испугал её до дрожи. Нет, нет, нет, к чёрту всю эту чушь про чудовищно холодные глаза и адски горячие губы. Этот Альберт всего лишь бесячий мудак с таким самомнением, что и на каблуках не дотянуться, а она просто устала. Хренов хозяин жизни с раздутым эго, который каждую их встречу вонзался своими когтями в и так незаживающий ожог, топил в её же страхах, методично напоминал, где её место, чтобы не забывалась и не забывала, насколько она слаба и уязвима. А она его укусила. Матерь Божья... Она. Его. Укусила. И не просто укусила, а ещё наслаждалась своим триумфом посреди светлого коридора ресторана. Несколько секунд, но смаковала. Даже представить страшно, как всё это выглядело со стороны. Укусила, укусила, укусила. Ну не бить же ей его было, в самом деле! А ведь ему было больно, очень больно, но он почему-то ничего не сделал, чтобы всё это прекратить. Даже не прикоснулся. Руками. Только если... И от этого она горела от стыда ещё ярче и тлела от досады. Не от содеянного — от до того неконтролируемой потери самообладания, что готова была загрызть этого мерзавца вместе с его сияющей улыбкой и идеальной рубашкой. Напыщенный индюк. Непредсказуемая скотина. А ведь она победила. Одолела дикого зверя, заставив того в крови позорно сбежать, поджав хвост. До последнего не верила такому исходу, сидя натянутой струной за столом с Элизой и Даклоном. И всё же стала глядеть на холёного любителя живописи и женских ножек с каким-то предубеждением, словно слова этого заносчивого хама имели для неё хоть какой-то вес. Напряжённо оглядывалась по сторонам, пока не захлопнула дверь авто, облегчённо выдохнув. Большой босс исчез, оставив после себя только безграничный покой и уверенность в том, что теперь ей всё по плечу. Но всё равно со всем этим нужно заканчивать. Мария даже не заметила в своей руке карандаш, рефлекторно кружившийся в вальсе, оставляя слабой тенью своего танца нечёткие линии посреди желтоватого блокнотного листа. Чашка опустела в один глоток, страница была выдрана с мясом, десяток торопливых шагов и на скатерть плюхнулся пухлый рабочий ежедневник. Надо, надо, надо. Пятнами, каракулями, одиночными буквами и цифрами на бумагу проливались эпизоды отсутствия Джорджо, вымученные пыльные воспоминания, о существовании которых Мария и не подозревала. Дождь. Среда. Милый, но скучный пейзаж. Второе. День рождения Элизы и что-то про гонки в Португалии. Понедельник. Частный коллекционер, его сомнения в подлинности и три полотна. Пятнадцатое. Кростата с рикоттой. У Лучо обгорел нос. Воскресенье. Заснули под мультики в гостиной. Двадцать шестое. Папа за завтраком рассказывал про Гран-при Монако. Вторник, кажется вторник. Извазюкались в пальчиковых красках. Третье. Натюрморт 17 века, весь изъеденный грибком. Четверг. Полдня в больнице. Десятое. Все показатели в норме. Пятница. Сторожила сон сына и незаметно проглотила всю книгу, просидев до рассвета. Двадцать четвёртое. Иллюстрации для серии детских детективов. Суббота. Все события слиплись в разноцветный ком: подготовка новой выставки, тысяча звонков и сообщений, мамина обострившаяся гипертония, очередной контроль анализов... Губы сжались в полоску, между бровями пролегла складка от усилий, но неутешительный вывод напрашивался сам собой: последние три недели Джо в их жизни скорее отсутствовал напрочь. Моменты с мужем Мария могла посчитать по пальцам одной руки. И хватило бы двух: одно дождливое воскресенье, наполненное бесконечной игрой в прятки в их небольшом доме, и та самая суббота, когда она видела его в последний раз перед его поездкой в Перуджу... Перуджа! Точно. Мария даже облегчённо улыбнулась. Отложила карандаш, взяла в руку телефон, а другой потянулась за вдавленными в прямоугольник стали цифрами, но потом решительно всё отложила обратно, до утра — завтра, всё завтра, сейчас ей был нужен сон. А во сне было море. Шумное, сверкающее, лазурное. Холодные волны коснулись ладоней, но пальцы оказались перепачканы кровью. Тёплой, алой, свежей. Липкой, тягучей, чужой. Инстинктивный страх потонул в прозрачной воде, оставляя после себя только необъяснимый безграничный покой. Как рыбу на берег Марию выбросило в пасмурную реальность тихого утра. Грандиозный бардак из кудрей, тёмные мешки под глазами, простая рубашка и джинсы, кофе навынос — сидя перед чрезвычайно мрачным доктором Бруни, она напоминала студентку, чуть помятую вчерашним кутежом до самого рассвета, которая фатально сыпалась на экзамене. Только это был не экзамен, а приговор. — Я посоветовался с коллегами, ещё раз внимательно просмотрел все результаты... — она так и не привыкла к этому сухому профессиональному тону и всё время ждала плохих новостей. — Мы ничего не можем сделать с этой опухолью в своде носоглотки. — И что это значит? — Что вам нужно подготовить себя к неизбежному, — мужчина напротив был абсолютно спокоен, а Марию словно парализовало всю целиком, вместе с мыслями. — И сколько у нас есть времени? — Этого вам никто не скажет. Месяц, два... Не больше полугода, — женские руки сжались в кулаки. — Неужели совсем ничего нельзя сделать? — Эдмондо тяжёло выдохнул и устало провёл широкими ладонями по лицу, будто отряхиваясь от материнского отчаяния. — Я же не могу сложа руки смотреть, как мой сын... Я не могу ничего не делать, не могу. — Я знаю... знал, что вы скажете именно так, и поэтому отправил результаты всех анализов в Национальный институт рака, в Милан. Они предлагают схему лечения американскими антителами и готовы вас принять, но только со стопроцентной предоплатой, — он говорил чётко и быстро, не делая пауз между словами и предложениями, но Мария и не думала перебивать, как-то судорожно улыбаясь промелькнувшему в бесстрастном тоне шансу. — Если округлить, то 325 тысяч. — Я достану, — она никогда не сможет себе простить, если её сын умрёт только из-за того, что у неё не было денег. Найдёт. — Достану. — Мария, — доктор Бруни был готов к этому ответу, но ему всё равно было немного не по себе, когда он произносил свою заготовленную речь. Так было всегда, со всеми родителями. Несмотря на десяток лет работы, вся эта жестокая правда каждый раз давалась ему тяжело, — просто выслушайте меня. Вы выиграете год, максимум два, — Мария покорно слушала, но казалось даже не вникала, — если повезёт. А если не повезёт? Что более вероятно. Вы понимаете, через что вашему сыну снова придётся пройти? Через какую боль? — все его вопросы мячиками отскакивали от стеной крепнувшей материнской надежды. — Может лучше провести это время с сыном? — надежда уже разгорелась солнцем, грела изнутри, ослепляла, обжигая глаза. — Вы уговариваете меня его отпустить? — Да. — Нет! — Эдмондо только раздосадованно покачал головой на её категоричность. — Тогда поторопитесь с деньгами, — он знал, что так и будет. Знал, что не сможет её убедить. — Вас будут ждать в Милане, как только вся сумма поступит на их счёт. — Я могу увидеть Лучо? — Мария привстала с места, желая закончить этот мучительный разговор. — Да, конечно, хотя возможно он ещё спит. — Доктор помедлил, но потом всё же добавил, — Мария, я прошу вас, подумайте хорошенько о том, что я сказал. — Большое вам спасибо, но я уже всё решила: я найду эти чёртовы деньги и выиграю для сына время, — и столько уверенности и решительности было в её голосе, что у него не осталось сомнений — действительно найдёт. Но чем дальше Мария уходила от двери кабинета лечащего врача, чем больше думала обо всём, тем стремительнее её несокрушимая уверенность шла трещинами, а потом и вовсе рассыпалась в песок, оставив после себя лишь пыльную кучку острой безысходности и расползшийся по телу липкий страх. Гладила спящего сына по голове, мягким ручкам, а сама чувствовала леденящее дыхание в затылок, словно сама смерть подошла к ней на цыпочках и из-за плеча с одобрением смотрела, как ценное время неумолимо падало на пол. Где взять такую космическую сумму? Сколько у неё есть? Тысяч десять, не больше. Капля в море. У кого попросить? Родители? Элиза? Пьетро? Нет, нет, нет. Новый знакомый Даклон Коррадо? Можно попробовать, но это слишком внушительный долг для едва знакомого человека. Чёрт возьми, за душой фактически ни гроша, продать ей нечего, если только эту самую душу какому-нибудь дьяволу. Озарение влетело в неё пулей, как от выстрела в упор. Так сильно, что Мария даже забыла сделать вдох. Ну конечно же... Бесшумно покинула палату, стекла по стене на скамью и не сразу смогла нащупать дрожащими руками в сумке телефон и спасительную визитку. Без раздумий набрала номер, продолжая шарить по безразмерному мешку в поисках аккуратно сложенного вчетверо исписанного листочка. Бережно прижала к груди свою ценную находку, чтобы не исчезла, и нервно кусала губы, слушая гудки. Первый, второй, третий, четвёртый, пятый. Бесконечные гудки. — Я сл... — Мне нужно встретиться с тобой! — торопилась, как же она торопилась. — Синьора? — Да, я... — совсем растерялась, — мне... Мы можем увидеться прямо сейчас? — Зачем? — Я вспомнила кое-что и составила примерный график отсутствия Джо. — Славно. Отправь сообщением. — Нет, я хочу передать его тебе лично в руки. Где ты? — если он получит сейчас этот список, то даже слушать её не станет. — Зачем? — вот же въедливый упёртый гад. — Соскучилась по твоей улыбке, — ляпнула сгоряча, а он сразу повесил трубку. Идиотка. Конечно же, лучшего времени, чтобы показать свой характер, просто не нашлось. Словно поддакивая её мыслям, телефон завибрировал входящим сообщением. Адрес. Офисные здания, совсем рядом, минут двадцать ходу. Мария взвилась с места: так спешила, что чуть не сбила с ног отца у входа в клинику — поцеловала в щёку и, кинув «Побудь с Лучо, я скоро», всучила ему свою сумку и полетела дальше. На встречу с последним человеком, у которого стоило бы просить помощи. А последний человек никак не ожидал её звонка. Альберт вообще был уверен, что после произошедшего она как минимум постарается не попадаться ему на глаза, а тут следующим утром сама позвонила и настойчиво-взволнованно добивалась встречи. «Соскучилась по твоей улыбке... ». Вот же... синьора. Даже злиться на неё не получалось: слишком уж оригинальные методы защиты у неё оказались — действительно рвала шаблоны. Зубами. Очередная подожжённая сигарета полетела в урну. Курить хотелось просто дико, но зашитая вчера под дурацкие комментарии подоспевшего Рика губа неприятно ныла при каждой попытке затянуться. Пользуясь редкой неразговорчивостью Альберта, Рикардо абсолютно по-ребячески балагурил, пока над раной колдовал хирург. «Очень круто, что ты пробуешь что-то новое, но этот тон помады тебе категорически не идёт». «А я знал, что ты не вкусный. Тебя даже твои бабы не едят. Только надкусывают». «Нет, ну какой огонь среди всего твоего ширпотреба. Да ещё и с зубками. Познакомь, а?» Да уж, огонь. В её карих, будто ореховых глазах так полыхало яростью, что Альберт ожидал увидеть проплавленные вмятины в местах, по которым она этими глазами скользила. Пару раз порывался посмотреть вниз — не задымилась ли рубашка под её ладонями, но так и не смог отвести взгляда, не смог отстраниться, даже когда эта её ярость обжигающей лавой переливалась по его губам. Безумная. Жгучая. Внезапная. Больно и горячо, но как следует распробовать не успел — не позволила. Альберт точно знал, что этот поцелуй... выкрутас не скоро забудет. В тишине кабинета чиркнула зажигалка. Да блять! Чёртова привычка. Ещё одна сигарета ушла в утиль — уже вторая пачка в мусорке. Но бесило не это. Бесил необъяснимый трепет внутри от её звонка, бесило вибрирующее предвкушение грядущей встречи, бесило чёткое осознание, что никогда, никогда он тот вечер в ресторане не забудет. Отчаяние обезоруживает, настолько чистая ненависть ослепляет и честная донельзя. Это был такой искренний момент, такой волнующий, пусть и мимолётный. Альберт многое бы отдал, чтобы к нему ещё хоть раз прикоснулись с таким неподдельным чувством. Пусть даже ему опять будет больно. — Босс, — из-за открывшейся двери показалась ярко-рыжая голова его секретарши. Наглой, бесцеремонной, крайне раскованной, но работоспособной просто дьявольски. Карлотта всё помнила, лишнего не болтала и пахала за троих, поэтому ей многое прощалось, — к вам дамочка рвётся. Мария Фругони. — Пусти, — минут десять прошло, бежала она, что ли? — И иди напейся кофе. На полчаса, — зачем он её отослал Альберт и себе объяснить не мог. Мария бесшумно проскользнула в кабинет и теперь стояла перед ним бесцветной тенью: от вчерашнего блеска не осталось и следа. — У голубей нелётная погода или всё-таки экономишь на марках? — непривычно тихая она мялась у входа, глядя куда угодно, только не на Альберта. — Я принесла, — всё же подошла к столу, кладя перед ним сложенный листок, — то, что ты просил. — Угу... — он развернул исписанную бумажку, вдумчиво просмотрел расположенные в столбик даты, кое-где приписанные примечания, зачем-то перевернул листок — и как горячей волной обдало. Там, на обратной стороне лёгкими эскизом было набросано лицо мужчины с едва прорисованным носом, одним чётко очерченным глазом и густо заштрихованными губами. Его лицо. — Я погляжу, твои вчерашние причуды подействовали на тебя вдохновляюще, — Мария непонимающе нахмурилась, а Альберт пододвинул к ней листок, с удовольствием отмечая, как она вспыхнула, когда разглядела своё творение. Опять рефлекторно вазюкала карандашом, не отдавая себе отчёта. И ведь не хотела сама касаться этой темы, а тут этот её рисунок. И что теперь делать? Извиниться? Попытаться оправдаться? — Впрочем, если это всё, то я тебя больше не задерживаю. Нет, нет, нет. — Не всё, — стало страшно. Не за себя, за себя Мария не боялась ни капли, даже несмотря на скачущее в пятках сердце. А вот возможность отстоять сына, вырвать его из лап болезни, потому что сам её малыш этого сделать не мог, сейчас ускользала из-за её робости. К чёрту. — Мне нужны деньги, — смелый и прямой взгляд ему в глаза, — много. Очень много денег. — Сколько? — 325 тысяч, — ах, вот оно что. — Синьора любит казино? — улыбка вышла какой-то слабой и однобокой. — Мой сын у... уходит, а мне больше не у кого попросить. — Ты ещё ничего не просила, — не разрывая зрительного контакта, Альберт вышел из-за стола, усаживаясь на его краюшек прямо перед Марией. — Как отдавать планируешь? — Я уверена, ты что-нибудь придумаешь, — и смотрела так проникновенно, словно душу из него вынуть хотела. Но в его идеальной броне не было брешей, да и в том, что внутри осталось хоть что-то человеческое за столько лет, он тоже уверен не был. Пронзительным взглядом и слезливой историей об умирающем ребёнке Альберта было не пронять, а вот возможной выгодой... По-хорошему, синьору надо бы попридержать. Пока не очень понятно, насколько им поможет новая информация, но всё же лучше, чем ничего. И потом, с таким долгом с ней можно делать, что угодно и очень долго, а Альберт давно хотел выйти на ещё не освоенный рынок контрабанды антиквариата. Лакомый кусочек очень денежного пирога. Да, он найдёт ей применение. — Знаешь, я так впечатлен твоими коридорными ласками, — её взгляд мимолётно всё-таки опустился на его губы. Выглядело не так уж и плохо: чуть припухло и отливало синевой. В тон глазам, — что даже боюсь представить, какая феерия меня ждёт за треть миллиона. Мария дёрганно улыбнулась, сама себе судорожно кивнула, словно соглашаясь с собственными выводами, и дрожащими руками начала расстегивать свою рубашку, вырывая маленькие пуговки с мясом. Альберт недоуменно следил за этим её отчаянным разоблачением, но когда показался край белья, светлого и простого, пресек её порыв одним движением, накрывая ледяные женские руки своей ладонью. — Не надо, синьора, — Мария глянула на него удивлённо, но выдохнула с таким облегчением, что стало неприятно. — Я не плачу за то, что можно взять бесплатно. — Помоги мне, — обхватив широкую ладонь с разных сторон руками, Мария прижимала её к своей груди, притягивая Альберта ещё ближе. — Пожалуйста, помоги мне, — так настойчиво тянула на себя, что он даже встал со стола, делая шаг навстречу. — Помоги мне... — отсутствие дистанции уже становилось обязательной составляющей их общения. Он лениво разглядывал её совсем девичье лицо, полные мольбы глаза, курносый нос с рассыпанными по нему веснушками... И замер. Вчера она его укусила до свежего шва на губе, а сегодня у неё веснушки. Веснушки! Альберт напрягся всем телом, будто эти маленькие поцелуи солнца таили в себе опасность, что-то настолько разрушительное и страшное, что однажды его уничтожит. Нападёт и разнесёт вдребезги. Абсолютно иррациональная чушь. — Пожалуйста... — слышал, как стучит её сердце под его ладонью. Как хрустят её шейные позвонки от того, что она ломает себя, наступив себе на горло этой просьбой, и как у него внутри от этого скребётся гадкое и необъяснимое чувство вины. И эти её веснушки! Глупость, конечно, но они почему-то возмутили его больше её вчерашнего варварства. — Куда перевести деньги? — Мария неверяще моргнула, словно изначально не верила в успех своей затеи. — А можно наличными? Я всё сделаю сама. — Ох, синьора, — Альберт попытался высвободить ладонь, но не смог: Мария вцепилась в него похлеще вчерашнего, чтобы он, дав обещание, не обманул, не исчез. — Пошли, — потянул её за собой и уже на пороге кабинета остановился, кое-как поправляя свободной рукой её чуть распахнутую на груди рубашку в клетку. Вокруг были какие-то люди, двери, шум, но для Марии существовала только безупречная белизна мужской спины, которая вела её к спасению ребёнка. Очередной кабинет, только очень тёмный, дубовый стол и сейф. Перевязанные пачки свежеотпечатанных купюр номиналом в 500 евро плюхались перед Марией с глухим звуком. Первая, вторая, третья... Она насчитала семь. — Здесь 350 тысяч. — Я должна что-то подписать? — она переводила растерянный взгляд то на Альберта, то на две выстроенные им денежные стопки. — Ты серьёзно думаешь, что сможешь меня кинуть? — Нет, нет, я даже не думала, — и только сильнее сжала мужскую ладонь. Сухую и тёплую. — Ты их так просила, чтобы полюбоваться? — и так насмешливо глянул ей в глаза, а потом на её будто намертво приклеившееся к нему руки, что она покраснев мгновенно его отпустила. Альберт оглянулся, взял лежавшую на подоконнике газету, завернул в неё эту кучу фиолетовых бумажек и протянул Марии. — Спасибо, — жизнь Лучо сейчас была в её руках в денежном эквиваленте и весила меньше килограмма. — Спасибо тебе. Я побегу, — прижала к груди посильнее свой бесценный свёрток и впервые искренне улыбнулась Альберту. — До скорой встречи, синьора. Мы теперь часто будем видеться. Последнее предложение поспешившая Мария уже не услышала, как и не заметила того, что за ней последовал человек, появившийся словно из ниоткуда после брошенного в пустоту «Проводи». Она почти бежала, но путь казался каким-то бесконечным: дорога растягивалась как жвачка, прохожие путались под ногами, вставая перед ней недвижимыми преградами, солнце слепило глаза. Мария не сразу ощутила вибрацию в кармане. Отец. — Папа, я уже близко. Я только в банк и сразу буду, — здание клиники и правда виднелось сразу за мостом, а банк находился на противоположной от него стороне улицы. — Передай доктору Бруни, что я нашла деньги на Милан. — Мария, ничего уже не нужно, — его голос то и дело пропадал в окружающей её суете и каком-то шуме в трубке. Ей даже показалось, что там, на заднем плане плачет мама. — Ты должна быть здесь. Лучо... — Что? Очень плохо слышно. — Лучо больше нет. — Папа... Что? Ты что-то перепутал. Ты что! Пап, алло, пап... — проезжавший на велосипеде парнишка случайно задел Марию, а телефон упал на мостовую. Чёрт с ним! Люди, люди, люди. Кругом эти мерзкие люди. Что-то мешалось под ногами, кто-то хватал за руки, какая-то машина сигналила, а в спину летели проклятия. Этого не могло быть. Нет, не с её сыном. Не с ней. Реальность предстала хаотическим нагромождением резких звуков и слишком ярких красок. Мария бежала во всю силу, споткнулась на лестнице, ударившись ногой, но даже внимания не обратила, мчась к заветной палате. Могло. У открытой двери стоял бледный отец, на груди рыдала мать, им что-то медленно толковал доктор. Её малыш с закрытыми глазами лежал на кровати, вокруг которой белые халаты грузили провода и коробки на тележки. — Сынок, — как-то оказалась перед кушеткой на коленях, коснулась маленькой ручки. Тёплая, мягкая, неподвижная. С надеждой посмотрела в размытое лицо сверху, оно закачалось, чужие губы зашевелились, но Мария, не услышав ничего, кроме оглушающей тишины, отвернулась. — Моя радость, мама пришла. Лучо... — погладила тонкие ножки, а потом, сев на матрас, взяла детское худое тельце в руки, прижимая к себе. — Ты поспи, поспи, малыш, — мягкий поцелуй в кудрявую макушку. — Мама рядом, — медленно качалась из стороны в сторону со своим застывшим мальчиком, — мама больше не уйдёт, мама больше никуда не уйдёт... Тихие слова колыбельной отбивались невнятным шелестом от светлых стен палаты, где она в последний раз баюкала своё солнце. Сгоревшее.