Глава 5

Август начался проливным дождём. Ветер гонялся за тугими каплями, а те разбивались насмерть о стекло в прозрачные лепёшки. На улице было серо и сыро. Промозгло. Внутри Марии было так же. Тусклый просвет надежды погас, словно свеча от дуновения сквозняка, оставив после себя лишь струйку слабого дыма, уходящего ввысь. Она вчера похоронила сына. Ей не было больно. Ей было никак. Будто из неё вытянули все кости — остался только кожаный мешок с проржавевшими шестерёнками вместо сердца. Трухлявый насос, вот-вот грозящий остановиться, не выдерживая перегрева от бесполезной работы. Никак. Почему она осталась? Зачем? Она должна была уйти следом, стереться с лица земли, чтобы не помнили. Чтобы она не помнила. Потому что родители не должны хоронить собственных детей. Никак. Никак. Никак. Мария не кричала, не плакала, не падала на колени перед гробом. Молча смотрела как бы со стороны, словно всё это происходило не с ней. Кто-то держал её за плечи, мать что-то громко причитала, прячась на груди у отца, и вокруг как-то мрачно суетились размазанные люди. Зачем? Какая разница, если для неё всё уже было кончено? —... поспать. Уже очень поздно. Мари, крошка, ты слышишь меня? — подойдя поближе, Элиза коснулась руки своей подруги, которая уже сорок минут стояла посреди кухни и неотрывно смотрела в окно, за которым бушевала непогода. — Да... А где родители? — Твоей маме стало нехорошо, — её глаза настолько стеклянные, что Эли даже понизила голос, чтобы по ним ненароком не пошла трещина от громкого звука, — и твой отец увёл её домой. Мария?.. — И ты иди... Кончено. ...мне просто надо побыть одной, — мутный перламутровый взгляд, обращенный к Элизе, царапнул ту дурным предчувствием. — Тебе надо поспать, — Мария вновь наблюдала за дождём, не обращая внимания на собеседницу. — Пойдём, я тебя уложу, пойдём, — и только сейчас на глаза попался осторожно зажатый в её левой руке белый лист. — Что это у тебя? Мария улыбнулась ливню. Широко, но горько. Развернула сложенную вчетверо бумагу, показывая Элизе карандашный угловатый рисунок. Неправдоподобный, наивный, слишком яркий. — Одинокий пингвиныш на льдине. Маму-пингвина и папу-пингвина он нарисовать не успел, — дрожащий палец обвёл единственную чуть квадратную чёрно-белую фигурку. — Но всё равно красиво, правда? — абсолютная беспомощность перед картинкой из-под нетвердой детской руки художника и невосполнимой потерей матери, которая никогда больше не сможет коснуться этой руки, едва не сбила Эли с ног. Она не смогла сдержать немых слёз, пока Мария бережно складывала обратно свою ценность, пряча в ладони. — Очень красиво, — мягко обняла её за плечи, ненавязчиво подталкивая в сторону спальни. — Ты очень устала, тебе нужен сон, хотя бы немного. Мария послушно зашла в комнату, легла на кровать и даже закрыла глаза, когда Элиза начала ласково гладить её по голове. Покрывало придавило несуществующей тяжестью, бумажные углы кололи напоминанием, а входная дверь спустя бесконечные минуты глухо захлопнулась. Карие глаза распахнулись, тупо уставившись в потолок. Босые ноги прошлёпали по плитке. Тишина. Мёртвая тишина. Лишь холодильник урчал на маленькой кухне, будучи самым живым в этом доме. Мария заторможенно бродила по комнатам призраком, пробираясь сквозь тягучую сумеречную синь. Страшными чудовищами неожиданно выросли разбросанные кругом детские игрушки, на каждом шагу грозясь напасть и становясь всё агрессивнее и агрессивнее в своей готовности безжалостно атаковать. Сиротливый уличный фонарь молча наблюдал, как синий паровозик вынырнул из темноты, угрожающе сверкнул пустыми окошками глазниц и двинулся на Марию с намерением раздавить. Она попятилась, бросила в пластмассовую опасность стул и побежала прочь. Старенький комод, купленный ею на местной барахолке за три копейки, встал зловещим препятствием на её пути. Фигурная глиняная ваза на нём встревоженно покачнулась от столкновения с человеческим страхом, всё качалась, качалась, качалась, пока замедлив ход, опрокинувшись, не взорвалась осколками, а Мария — хохотом. Содержимое полок рассыпалось по полу, стол перевернулся кверху брюхом, торшер жалобно зазвенел и мгновенно погиб на поле боя. Безумный порыв бомбил дом, но учинённый разгром так гармонично дополнял оставшиеся от самообладания руины, что всё это приводило Марию в бешеный восторг. Сумасшедший.

***

Если Альберт и любил эту квартиру, то только за бесподобную панораму и особенно потрясающий вид на собор Санта-Мария-дель-Фьоре и колокольню Джотто. В ласковом прикосновении подступившего рассвета, в первых лучах восходящего солнца вся Флоренция раскрывалась разворотом красочной детской книги-раскладушки с филигранно вырезанными кружевными иллюстрациями. Волшебная сказка в золотом окаймлении: глянцевые крыши, глазурованные недавним дождём, сетка узких улочек и многочисленные площади, ещё тихие и пустые. Альберт обожал этот город, дышал им. Так любил, что готов был расцеловать. — Так как всё-таки тебя зовут? — город поцеловал первым — мягкими губами мазнул по лопатке. — Ты ещё не ушла? Я не люблю повторять дважды, — замотанный в простыню, как греческий бог, Альберт глубоко затянулся, глядя вдаль, на наползающее прохладное утро. — Я подумала... — Не надо думать, — он развернулся к ней лицом, сбрасывая тёплые женские руки, которые до этого намекающе гладили его живот, спускаясь всё ниже и ниже. — Это лишнее, — голая красотка перед ним казалась совсем молоденькой, но её высокую квалификацию и богатый опыт он успел ощутить всем телом. Рабочая. Ещё трахать и трахать. Грудь, талия, попа — всё как надо, по стандарту. Как с конвейера. Выглядело более чем соблазнительно, но... приелось. Попробовал и вернул на витрину. Приторно сладко, а к сладкому уже чуть меньше, чем вечность Альберт относился крайне осторожно и недоверчиво.

Чуть меньше, чем вечность назад

«Я не знал, что так бывает. Что так может быть со мной. Плавить мозги от одного взгляда её зелёных глаз. Рвать крышу от одной адресованной мне ласковой улыбки. Перехватывать дыхание от восторга, видя как солнце горит в её светлых волосах. Рик говорит, что я совсем размяк и абсолютно не контролирую ситуацию. И совсем не думаю о последствиях и веду себя непозволительно легкомысленно и чересчур неосмотрительно. Слишком доверяю и слишком много болтаю лишнего о наших делах. Называет меня блаженным идиотом и не понимает моей спешки с женитьбой. Возможно он в чём-то и прав. Но стоит ей меня поцеловать, все мои попытки мыслить здраво лопаются как пузыри из жвачки, которой она пахнет. Так сладко пахнет. По венам пузырится сахарная шипучка, пенится, бурлит, отчего мне тесно в собственном теле и я кажется вот-вот лопну от переполняющих к ней чувств. Она нереальная, мой идеал и она любит меня. А я люблю её. И я счастлив, очень счастлив». — Ты мне позвонишь? — девица снова потянулась к мужским губам, в очередной раз пытаясь сорвать хотя бы один поцелуй, но снова потерпела фиаско, довольствуясь лишь холодным воздухом. — Нет, — Альберт сделал последнюю затяжку и смял выкуренную сигарету о пепельницу, стоящую на крохотном кофейном столике. Телефон рядом вибрируя пополз по стеклу. — Тебе пора, — мужские руки решительно выпихнули наяду с балкона, озорно шлепнув по женской попе напоследок, и, только закрыв за ней дверь, потянулись за танцующим аппаратом. — Я слушаю. — Босс, я в полиции. — Зачем? — город просыпался, а Альберт отчаянно зевал. — Эта синьора, ну моя поднадзорная... — собеседник замялся, видимо, подбирая слова. — Джанлука... — а шеф не любил драматических пауз. — Я нашёл её в луже крови в гостиной, — Альберт даже выпрямился, напрягаясь всем телом, — сам отвёз в больницу. Соседи видимо подумали, что это я её и меня забрали. — Что с ней? — Порезала вены, но опасности для жизни нет, — вот же... Чёрт. Это же очевидно, даже предсказуемо, но от неё неожиданно. — Говорила что-то? — Нет, только смеялась. — В доме кто-то ещё был? — Нет, никого. Её подруга пришла, когда всё уже случилось. — Ты уверен? — Да, босс, уверен, она сама. Она всё сделала сама. — Почему ты мне сразу не позвонил? — Виноват. — Ладно, с этим потом. Я приеду сейчас. Где ты? — слушая собеседника, Альберт вернулся в спальню, где всё ещё находилась уже дважды изгнанная девица, правда уже одетая. Закончив свой разговор, схватил поднадоевшую гостью за предплечье и молча выволок из квартиры, прихлопнув дверью все её возмущения. Синьора, синьора... Неужели сама? Причин не доверять Джанлуке не было, но внутреннее чутьё просто вопило о закравшейся ошибке. А ещё это гадкое, мерзкое ощущение, что он должен был хотя бы предвидеть, если не предотвратить, такое развитие событий, налипло на Альберта сажей и никак не поддавалось прохладной воде. Должен был, когда его человек принёс обратно свёрток с деньгами, брошенными на мостовую, и разбитый телефон. Должен был, когда проверяя её слова про сына узнал, что тот умер пятнадцать минут назад. Должен был... Да ни черта он никому не был должен. Не должен! Не должен... но мог. Свежая рубашка вылетела из пустого шкафа и белоснежной птицей приземлилась на плечи. Пуговицы плясали под пальцами, застенчивое солнце отскочило от пряжки ремня, а скупая обстановка пристанища для утех осталась за спиной. Машина мягко набирала скорость, а вот мысли в голове Альберта неистово роились словно пчёлы в улье. Множились, теснились, жужжали. Всё как всегда. Но на общем фоне выделялись новые, яркие, горячие — те, что ощутимо и свирепо жалили. Дурацкие, ненужные и абсолютно несвойственные ему мысли. О веснушках, например. Или о том, как сильно может барабанить чужое сердце под ладонью. Или о том, что каждая сигарета теперь лишнее напоминание о «коридорных ласках», как он это называл. И снова о веснушках. Интересно, а плечи у неё тоже в веснушках? А грудь? Хватит, хватит, чёрт. Как много женщин пытались его впечатлить, а вышло только у той, которая едва ли преследовала эту цель. У него куча дел и вся эта чувственная дребедень совсем некстати. И совсем не для него. В полиции всё прошло быстро и безболезненно. В принципе, можно было обойтись всего лишь одним звонком в управление, но к своим людям Альберт всегда относился очень внимательно и бережно, отчего их преданность делу и верность семье только росла. Подобная демонстрация подчинённому его исключительной ценности никогда не была лишней. Джанлука уехал до следующих распоряжений домой спать, а Альберт, смирившись с тем, что ему сон уже не грозит, планировал свой день. Надо было проверить склады, встретить важного человека из Перуджи, возможно в присутствии кого-то от дона Марино, после обеда собрать капо, а вечером обязательно поговорить с Риком и опробовать новый бассейн в особняке, но сначала надо позавтракать. Мотор взревел, пистолет из бардачка привычно переместился за пояс брюк, а взгляд неожиданно упёрся в оставшийся в ящичке телефон. С новым, целым экраном. Надо бы вернуть... Опять синьора, опять эти навязчивые мысли. Альберт пока не понимал, пора ли ему уже начать беспокоиться и что-то с этим делать, но знал наверняка, что ничего путного не выйдет всё равно. Поэтому решительно направился в больницу с твёрдым намерением вернуть мобильный, аннулировать долг и заодно посмотреть напоследок, как она там, чтобы после вычеркнуть её из своей жизни, потому что... Потому. «Ожидайте». Несмотря на милую улыбку, безапелляционный тон медсестры не подразумевал споров, а Альберт и не стал настаивать, нарочно подпитывая свои сомнения о целесообразности этой поездки и необходимости личной встречи. 6:15. Где бы позавтракать так рано? Вышел за стеклянные двери приёмного покоя и закурил, с первой затяжкой опрокидывая голову наверх. Небо то хмурилось, то расцветало солнцем, то смущённо улыбалось бледной радугой, словно никак не могло отважиться на последний шаг, наконец определиться, в какой наряд облачить новый день. Красиво. — Не пустили? — Альберт кинул вопросительный взгляд на оказавшуюся рядом смутно знакомую высокую брюнетку с заплаканными глазами. — Меня тоже. Я — Элиза, подруга Мари, — женщина смотрела выжидающе, но синим глазам не было никакого дела, они пожирали серость сгущающихся туч. — Ты же про неё сейчас спрашивал и... я видела тебя в ресторане, — точно, — со следами эм... страсти. У вас роман, да? — мужчина беззвучно усмехнулся, продолжая курить в небо. — Давно вы? А Лучо не твой... Что? — тлеющая сигарета зависла в воздухе, а невозмутимый до сего момента Альберт даже отвлёкся от неба, вонзив свой чуть удивлённый взгляд в Элизу. Та, воспользовавшись его замешательством, не стесняясь наконец внимательно рассмотрела с ног до головы безмолвного собеседника. Выточенное будто из куска мрамора лицо, такое же идеальное и неживое: ровный нос, холодные глаза, чуть ассиметричные губы, светлые волосы. Высокий, широкоплечий, одет просто, но умопомрачительно дорого — она прекрасно знала, сколько стоит работа этого портного и как сложно заполучить от него костюм, да и часы ненавязчиво демонстрировали финансовые возможности их владельца. Весь его облик кричал об уверенности и обособленности от мира простых смертных. Человек-статуя. Хорош собой, но какой-то слишком выдержанный. Даже удивление вышло суховатым — чуть приподнятой бровью и долгим взглядом. Но всё-таки он здесь, а значит... — Я никогда не понимала, как такой чудный мальчишечка получился от такого пресного мужика. — И наличие любовника даже не ставится под сомнение? — низкий голос и плюс сто очков к обаянию. — А что такого? Адюльтер — дело житейское, а все эти священные символы истинного женского счастья мало кого вдохновляют. Формочки для кексов, скучный муж и секс по выходным, — незнакомец прикончил сигарету и теперь слушал с нескрываемым интересом, — нет уж, увольте. Уж даже если детка Мари со всей своей святой верой во всю эту брачную чепуху целуется по углам с другим мужчиной до крови... — Хватит, — Альберту это не понравилось. И собственная реакция на эту осведомлённость не понравилась вдвойне. По каким-то странным признакам, рассеянным в единственном совместном, уже отыгранном ярком эпизоде, эта дама приписала им с синьорой вполне однозначную историю о супружеской неверности. Переубеждать её было бесполезно и бессмысленно, да и не в духе Альберта: чужое мнение его интересовало не чаще, чем никогда. Но это были их с синьорой дела. Личные. Так необъяснимо сильно его волнующие. Там не было места посторонним. — Как она? — Неплохо, — Элиза кисло улыбнулась уголком губ, разом сдувшись. — Надрез неглубокий, кровопотеря некритичная, скорее всего даже шрама не будет. А так... — в глазах заблестели слёзы, — слишком много всего разом навалилось. Смерть Лучо её добила, — заморосил мелкий дождик. — Мари надо отдохнуть, а она отказывается от госпитализации. Может и к лучшему, — Элиза смотрела так, словно была не уверена в правильности происходящего и искала в расслабленной фигуре Альберта поддержку, — если её начнут пичкать таблетками, от неё ничего не останется. — Ей нужна помощь, — взращённое равнодушие и панцирь цинизма делали своё дело — Альберта абсолютно не трогали ни женские слёзы, ни все эти речи. 6:21. Он только попусту терял время в навязанной беседе и теперь был точно уверен, что приехал зря. — Пойдём, — Элиза кивнула на здание больницы, откуда ей махал какой-то паренёк в униформе. — Нас зовут. — Не стоит. Я привёз её телефон, — аппарат вынырнул из кармана, — всё работает, передай. — Подожди, — она преградила ему путь к машине. — Я не знаю, что там между вами. Поссорились вы или расстались, но сейчас это неважно, — Элиза не могла отрицать, что этот немногословный человек ей понравился. По сравнению с рыхлым и тряпичным Джо, он был просто настоящим могучим титаном, заполненным спокойствием до краев. Кем-то, кто сможет наконец разделить груз, который Мария тащила на своих плечах в одиночку столько лет. — Мари никогда сама не попросит о помощи, но именно сейчас ей нужна поддержка. Твоя! Ты же не чужой ей человек! — Это вряд ли. — Пойдём. Я же не знаю, в каком она состоянии, — если бы это помогло, Элиза могла бы даже здание с места сдвинуть, а тут всего лишь какой-то мужчина, — вдруг она не в состоянии идти, поможешь хрупкой женщине. — Так же изящно, как и бесполезно, если бы Альберт сам не хотел поддаться на эту маленькую манипуляцию. Если бы сам не хотел увидеть Марию. — Ты на машине? Заодно повезёшь нас, а то дождь собирается, — яркое солнце отразилось от стеклянных дверей, закрывшихся за ними. Тёмная фигура потускневшей синьоры стояла в конце коридора и отбивалась от медсестры, которая пыталась натянуть на неё кофту. Правое запястье было перебинтовано, ладонь сжата в кулак, из которого торчал алый край чего-то, что и стало камнем преткновения — вся эта конструкция никак не пропихивалась через узкий рукав. — Не трогайте! — Синьора, синьора, но как же я... — Не трогайте, не трогайте! Да отпустите вы меня, в конце концов! — что-то врезалось в стену. — Что у неё в руке? — чем ближе они подходили, тем чётче становилось понимание Альберта, что пора уезжать. Уже увидел, а всего остального касаться не хотел. — Последний рисунок сына. — А когда этот священный папирус протрётся до дыр, она вешаться пойдёт? — Элиза замедлила шаг, растерянно обернувшись на мужчину. Словно испугалась, что никак не могла разглядеть в серьёзном тоне этой фразы шутку, а после его слов и вовсе перешла на бег: — Я на улице подожду. Синьора была яркой. Каждую их встречу переливалась разными оттенками реакций, полутонами эмоций, а сейчас тлела в агонии. Беззвучно и бесцветно. Добровольно. Альберт не хотел притрагиваться, не хотел видеть, не хотел проживать. Слишком близко — ему всё это было не нужно. Но он всё же ещё не уехал. Не без его помощи, Элиза засунула синьору, слишком покорную и уже тихую, на заднее сидение, как багаж — ценный груз, с накинутой на плечи неприкаянной кофтой. Туман, вокруг Марии был туман и обратила внимание на водителя представительского класса она только тогда, когда обнимавшая её в салоне авто подруга безуспешно пыталась завязать с ним разговор: — Кстати, я до сих пор не знаю, как тебя зовут. — Альберт, — не имя — пощёчина сквозь лошадиную дозу успокоительного. — И зачем ты... — поперхнувшись хрипом, Мария не смогла до конца сформулировать вопрос, открыв глаза всего лишь на мгновение. Веки тяжелели чугуном, в голове расползался ватный дурман, в котором надолго не задерживалась ни одна мысль. — Соскучился по твоей улыбке, — вернул ей её слова, приправив коротким взглядом через зеркало заднего вида. И снова тишина, в которой Элиза поглаживала подругу по голове и думала, что может всё это про улыбку было не совсем уместно в этой ситуации, но всё-таки очень романтично. И мило. И вообще. — Спасибо, — голос Элизы пропитался бархатной теплотой, когда машина мягко притормозила у дома. Никого не дожидаясь, Мария сразу выпуталась из рук и очень ловко выбралась из машины в дождь, даже не закрыв за собой дверь. Август бесновался косым ливнем и неприятным ветром, скользя по девушке в лёгком платье живительной водой, ручейками унося засохшую на ткани пятнами кровь. — Она же замёрзнет! — Она придёт в себя, — Альберт не мигая наблюдал за синьорой, замеревшей у ступенек веранды, запрокинув голову. Какая-то неуловимая мысль одиноким солнечным лучиком пыталась пробиться через эту плотную завесу непогоды. Когда пробилась, вырвала человека из водительского кресла и остановила перед Марией, чтобы спрятать девичий сжатый кулак с алым бумажным уголком в мужских ладонях и утянуть людей под крышу. В чумных оловянных глазах появились синие разводы чужого хладнокровия, чёрные дыры мутной пелены взорвались ореховой ясностью. — Что я наделала... Я не подумала, не подумала... — капельки дождя разгоняли по бесценному мятому листу бесформенные пятна цвета, размазывая и без того нечёткие контуры одинокого пингвина. — Я всё испортила, всё испортила... — Детка, — к ним подошла Элиза, — в мастерской точно можно что-то сделать. Альберт тебе поможет, да? — Мария не отрывала от него взгляда. — Идите вдвоём, идите — он отнял руки, но синьора насильно вернула одну его ладонь, кажущуюся ей достаточно сухой, обратно и потянула за собой. С каждым шагом всё глубже вонзаясь в него своей непредсказуемостью, обошла с Альбертом дом под тихое шлёпанье по лужам до синей двери на заднем дворе — чуть пошарпанный вход в обитель искусства. Маленькие окна, большой шкаф, пухнущая от толстых и старых, больших и маленьких книг, стеллаж до потолка, низкие полки на колесиках, вытяжка, лёгкий запах лака и очень, очень много источников света. Пустые мольберты, стопки холстов, подрамники, видавший виды этюдник, упакованные полотна, заваленный наполовину большой стол с букетами кистей и шпателей, щупальцами пинцетов, блестящими веерами скальпелей. Очки, респиратор, перчатки, салфетки, чашечки, баночки, банки, бутылки, бутыли, вёдра. Маркеры, карандаши, квадратики акварели, тюбики с масляной краской, стопки альбомов, каталогов, журналов по углам, матрас у стены и рядом на деревянном станке бюст дымчатой незнакомки в натуральную величину. Маленький мир, где всё было живым. Всё дышало творчеством, всё, кроме людей внутри. Мария, аккуратно развернув под лампой дорогую материнскому сердцу картину, разглядывала нанесённый дождём урон и прикидывала последствия. Делала всё с профессиональной серьёзностью и уверенными, отточенными движения и выглядела при этом абсолютно нормально, если не считать капающей с волос воды и нездоровой бледности лица. Альберт, стоя вполоборота, увлечённо оглядывал помещение, напоминающее настоящую лабораторию, а Элиза переминалась с ноги на ногу неподалёку. — Побудь с ней, — он повернул своё идеальное лицо, словно сошедшее с карандашного эскиза, на тихий голос, — я хочу в доме прибраться, пока родители не увидели весь этот сногсшибательный кавардак. И с полицией надо побеседовать... — Не надо. Я всё решил. — Однако фееричный бойфренд, — и сказала это Элиза будто сама себе, но так, что услышали её все. Альберт отвернулся к окну, а сгорбленная Мария резко выпрямилась. — Мари, детка, — та с каким-то странным лицом приближалась к подруге твёрдыми шагами, — останься здесь, хорошо? Я отойду по делам ненадолго и сразу вернусь. — Эль, всё хорошо, — Альберт был готов поспорить, что даже расслышал слабую улыбку, — не надо возвращаться. Я же не одна, — и в доказательство своих слов прижалась к каменной мужской спине, обвивая за талию будто плюшевыми руками, оставив ледяные ладони на белоснежной рубашке под грудью. И была настолько убедительна, что даже Альберт поверил. — Не беспокойся ни о чём, отдохни. Я в надёжных руках. Если у Элизы и остались какие-то сомнения, то Мария разделалась с ними, ласково проведя холодным носом по шее Альберта. Он не обернулся, только сжал зубы, чувствуя как всё тело колко замурашило от всех этих прикосновений. Играть с ним вздумала. Вот же... синьора... Альберт даже припомнить не мог, когда в последний раз так быстро разгонялся от глухого равнодушия ко всему до едва сдерживаемого бешенства. Эта сцена оказалась видимо более чем правдоподобной и впечатляющей, потому что после скомканного безответного прощания Элизы хлопнула дверь. И всё закончилось. — Уходи. — Ты разбиваешь мне сердце, любимая, — его слова осели морозным инеем на голых плечах Марии. Обсыпанных веснушками. — Уходи. Пожалуйста, уходи, — она стояла у окна, вцепившись в подоконник, и смотрела куда-то сквозь дождь. — А ты чем займёшься? — Альберт злился. Злился настолько сильно, что даже со своим феноменальным самоконтролем не мог унять порыв что-нибудь разнести — досталось собственному пиджаку, жестоко и не глядя отброшенному в угол. — Лака надышешься или краски нажрёшься? Не советую. Блевотину эту ещё отмывать, в которой ты захлебнёшься. Пожалей подругу. — Уходи. Альберт злился на неё. Он прекрасно понял, зачем ей нужна была вся эта нежная мизансцена на глазах у единственного и очень доверчивого зрителя, и теперь сам лично был готов придушить синьору только за ещё одну тупую мысль убить себя после первой неудачной попытки. — Можно повеситься, хотя поперхнуться собственным языком то ещё удовольствие. — Уходи. — С венами схема рабочая, но резать надо вдоль, а не поперёк, чтобы наверняка. Альберт злился на себя. Неужели он в ней ошибся? Он никогда не ошибался. Больше никогда после губительных последствий давнего промаха лет 13 назад. — Очень тебя прошу, уходи, — но он всё так же стоял у другой стены, засунув руки в карманы, и гипнотизировал её спину. Стальная кариатида оказалась контурной фигуркой из алюминиевой проволоки. Слабой. Пустой. Гнутые конечности уже переломились сухими ветками, а голова того и гляди вот-вот отвалится. — А ты никогда не думала о самосожжении? Такой финал... — среди густого яда появились мечтательные нотки, — с огоньком. — Да уйди ты наконец! — Мария отлипла от окна и, развернувшись всем телом, запустила в него первой попавшейся книгой со стеллажа. — Неплохо, — Альберт не шелохнулся, глядя как «Консервация станковой живописи: принципы и практика» приземлилась у его ног, — но мимо. Кстати, — он сделал три шага к ней, — можно толкнуть тебя на чёрном рынке органов. Почки, печень, лёгкие, сердце, конечности, лицо... — изучающе разглядывал от кудрявой макушки до чёрных шнурков, словно оценивая сколько можно заработать, если распродать её по частям. — Чего ты хочешь от меня? — она отошла от подоконника и приблизилась к нему, остановившись на расстоянии вытянутой руки. — Чтобы я закатила вечеринку после похорон сына? Он хотел, чтобы в её глазах играл огонь, сверкал, переливался, разлетаясь искрами. Чтобы в них пылала, пламенела жизнь, а не дрожал слабый одинокий светлячок от остывающих углей. — А лучше похоронить себя рядом? Я тебя заживо закопаю, хочешь? Ощущения незабываемые, очень бодрит. Я пробовал, рекомендую. — Остроумно, молодец. А теперь уходи. — Чтобы ты смогла как следует насладиться своим горем? Сгнить в нём, вместо того, чтобы вытащить себя из этого дерьма? Конечно, это намного проще, — категоричная жестокость к этой её слабости ослепила его настолько, что он не сразу заметил мелькающие всполохи гнева в глазах напротив. — А ты у нас дохуя психолог? — Мария распалялась всё больше и больше, повышая голос с каждым словом. — Тебе заняться больше нечем? Иди отсюда! — Как же я уйду, синьора? — Альберт сам себе не поверил, но безумно обрадовался этому её оживлению. — Очень хочется причинить тебе добро своими надёжными руками. Лет семь ничего хорошего не делал. — Обойдусь как-нибудь. — Ты моя должница, — сделал один шаг к ней, обжигаясь о её полыхающую ярость. — Мне плевать на твою материнскую драму и прочий бред. Подотри сопли, — ещё шаг, — и приходи в себя, — ещё ближе. — Отрабатывать будешь. — Циничная бесчувственная гнида, — Мария говорила спокойно, медленно, упиваясь каждым словом, но внутри неё всё просто клокотало от ненависти к этому человеку. — Именно, — Альберт пересёк её неловкую попытку влепить ему пощёчину, перехватив тонкую руку поверх бинта на запястье. — Мне больно... — ослабил хватку, но не отпустил, — больно. Больно! — вырвалась, отлетая от него. — Это жрёт меня изнутри, понимаешь ты?! — её отчаяние отскакивало от стен и било под дых. — Душит меня. И я не знаю, что сделать, как выпустить это из себя! — её вот-вот прорвёт. — Не знаю, не знаю! — Достаточно. Хватит с меня этого трагического фарса. Держи, — одно движение за спину — и в раскрытой ладони перед Марией появился пистолет. — Быстрое и эффективное решение любых проблем. Ну же... — её испуганный взгляд скользнул по чёрному корпусу, а губы задрожали. — И что ты медлишь, синьора? Бери! Ты же этого хотела? — несмотря на свою настойчивость, Альберту было не нужно, чтобы она его послушалась. Или нужно было не это. — Я тебе помогу. Щелчок. Разворот. Выстрел. Раз, два, три. Раз, два, три... Марию оглушило. Она с ужасом разглядывала зияющую блеском фольги дыру аккурат между бровей старательно вылепленной ею девы. Пепельное лицо её пошло трещинами и как в замедленной съёмке рассыпалось на осколки, обнажая переливающийся серебром каркас. Жалобный глиняный перезвон своей пронзительностью выбросил на край, подталкивая к точке невозврата, — сорвал чеку, взрывая внутри Марии всё к чёртовой матери. — Ты... — резко и с силой оттолкнув от себя ладонь Альберта с ещё тёплым пистолетом, от чего тот упал на пол, вцепилась в проклятую белоснежную рубашку, толкая мужчину к выходу, — ты... Чудовище! — она с трудом волокла его к двери, комкая ткань, а он только безмятежно улыбался. Прорвало. — Вон пошёл! — пожалуй, самое время. — Какое тебе вообще до меня дело? Никакого. Ему вообще плевать. Совсем. Именно поэтому Альберт сделал шаг ей навстречу и обнял. Окольцевал руками, так крепко прижимая к себе, что никак не вырваться. Положил подбородок на влажную макушку, закрывая глаза на всё. Забрал от самой себя. Себе. Мария расплакалась сразу. Страшно заревела в голос: то скулила ему в шею, то протяжно выла, оцарапывая хрипом горло. Размякла, окружённая каленым железом спасительных объятий и внимательным молчанием. Прильнула всем телом, стискивая в кулаках его безупречность и равнодушие. Альберт не хотел, не собирался погружаться в чужое горе, но за ней прыгнул без раздумий и теперь едва дышал, тонул, пытаясь вытащить её со дна, захлёбываясь этой болью. Вынырнул, вытягивая обоих, и обнаружил себя на продавленном матрасе мастерской с укутанной в него Марией. Она растеклась по нему, прижимаясь щекой к груди, прячась во сне, пахнущем лесом после холодного дождя и свежим ветром. Выспавшийся Альберт ушёл в совершенно мятой рубашке, потрёпанный и озадаченный мыслью о том, что ещё никогда не завтракал в 8 вечера.