Заточение

      Кукушка еще старых похрипывающих часов, висящих на стене между картинами с пейзажами, громко выскочила и прокричала, после спряталась в маленьких дверцах снова. Гостиная, окруженная стенами, заклеенными давнишними обоями в темно-зеленую полоску, слабо освещалась утренним зимним светом через большое окно. В гостиной было много вещей: старое большое кресло, на котором всегда сидел отец, пока мать усердно хлопотала на кухне, овальный невысокий стол, стоящий посередине большого ковра на полу, такой же старый диванчик, шкаф с застекленными дверцами, книжные стеллажи. Пока отец с серьезнейшим видом читал огромную газету, щурясь от нехватки света, маленький Влад бегал по гостиной, обмотавшись в тюль и громко крича звонким голоском: «быть или не быть, вот в чем вопрос» и драматично, так по-детски закрывая глаза ладонью, изображая страдание. Он услышал эти слова по телевизору и, видимо, игра актеров так его вдохновила, что он хотел стать похожим на Гамлета, только совсем не понимал смысла пьесы и даже не знал, кто ее написал, ему всего-то было шесть лет. — Рита! Угомони ребенка, и не показывай ему больше каналы с постановками в театре! А то он вон, с ума сходит, — пренебрежительно отозвался отец. Его суровое лицо омрачилось еще больше, и он строго посмотрел на сына исподлобья, нацепив очки на самый кончик носа.       Мать мгновенно выбежала в гостиную, по зову мужа и схватила маленького Влада за ручку. Тот испугался и виновато посмотрел на маму. — Ну-ка прекрати раздражать отца! Тебе же ясно говорили, взрослых нужно во всем слушаться, потому что они больше знают, что тебе нужно! Поэтому, сейчас тебе нужно идти в свою комнату и готовиться к школе! Пять раз уже сказала, а он все тут бегает, как ошалелый, — Рита злобно сдернула с него тюль, — а если бы порвал?! — она неудовлетворенно покачала головой и унесла тюль.       Владика пристыдили за непослушание, ему и впрямь показалось, что все его дурачества приносят только трудности и злят родителей. А он не хотел никого нервировать и быть причиной плохого настроения, поэтому тут же притих. Отец продолжал увлеченно просматривать широко раскрытую газету, одной рукой приглаживая свои и так гладко уложенные волосы назад.       Влад сидел на краю дивана, свесив ножки и виляя ими туда-сюда. Он держал книгу, которая в его руках казалась такой большой и неподъемной, для такого крохотного создания, как этот мальчик. Он надул свои пухлые щечки, сосредоточенно читая строчку за строчкой. — Папа, — тихонько и опасливо обратился Влад к отцу, подняв на него глаза, — а что значит «ин-ди-ви-ду-а-ль-но-сть»? — он заглянул обратно в книгу, прочитывая по слогам.       Мужчина шевельнулся в кресле, переводя важный взгляд на сына. Осторожно положил новостную газету к себе на колени, снимая очки и потирая переносицу, задумавшись. — Индивидуальность, дорогой мой, это совокупность отличительных качеств человека, которая определяет его неповторимость и уникальность, — в некоторых раздумиях произносил отец глубоким басом и снова взял очки, нацепляя их. — А я… а я тоже уникальный? — Влад восхищенно захлопал глазами. — Нет. Ну кто ты такой, чтобы выделяться уникальностью? Иди сюда и послушай, что я тебе скажу, — отец снова снял очки и убрал газету с колен, похлопав по ним ладонями, приглашая сына. Влад тут же соскочил, подбегая к отцу, тот взял его на руки и усадил к себе на колено. Влад стал внимательно слушать, чуть ли рот не раскрыв от усердия. Он ждал все новых наставлений от отца, ведь взрослые всегда говорят только правильные и правдивые вещи. — Мы не те люди, которые могли бы выделяться чем-то, как-то проявлять себя, понимаешь? Мы самые обычные люди, без денег, без высокого статуса в обществе, мы, можно сказать, скот под ногами состоятельных личностей, а значит, должны подчиняться. Чем нам блестеть? Чем нам хвастаться? Лучше уж идти по дороге, которую нам подготовила жизнь, не сворачивать с нее, иначе можно заблудиться. Тебе суждено быть бедным — делай все, что прикажут, выполняй беспрекословно, плыви по течению с остальными и тогда не попадешь в передряги. Будешь хорошим человеком, достойным работником и тебя все будут любить, а если заимеешь гордость и какое-то самоуправство — никому не будешь нужен, — отец бережно прибирал непослушные темные волосы сына, а тот внимательно его слушал, абсолютно во всем соглашаясь. Если отец так говорит — значит, так оно и есть. — Но, папочка, можно же как-то заработать денег? Ограбить банк, например, — с полной серьезностью сказал Влад. — Нет, грабить банк запрещено законом, не говори глупостей, — нахмурился отец, — можно стать состоятельным, если ты хорошо будешь работать на богатых, нужно быть услужливым. — А тот дядя тоже богатый и ты на него работаешь? — Вроде того, — кивнул отец. — А как его… Валентай… — Валентин Борисович. Все, ступай, читай дальше, — поторопился избавиться от сына, погладив его по спинке и спуская с колен. Влад, с лицом человека, который чувствует неимоверную гордость за то, что сделал открытие, отправился обратно на диван, беря тяжелую книгу.

***

      Стрелка часов медленно спускалась к шести вечера. Стол на кухне был почти накрыт. Нужно было совсем немного, чтобы собрать на него все необходимое. Особого разнообразия в еде не было, поэтому на завтрак, обед и ужин частенько готовилось одно и то же, но, возможно, по разным рецептам.       Маленький Влад все занимался делами, но не в своей комнате: мальчик старался вести себя как можно тише, не мешать отцу, лишь бы читать и решать задачки, находясь с ним рядом. Пускай он и не обращал на сына внимания, не участвовал в его увлеченности, но Владику достаточно было просто поднять глаза и увидеть отца в кресле, смотреть на него незаметно.       Когда уж пришел час ужина, Влад отложил книгу и побежал на кухню. Отец же, лениво и неповоротливо, хоть и был еще в теле, направился за сыном, с вечно недовольным лицом.       Кухня была освещена желтым неярким светом. Абажур свисал над столом, кидая свет на несколько яблок, тарелки с вареной гречкой и кусочком курицы.       Влад взобрался на стул, его ноги снова не доставали до пола и он начинал ими развязно болтать, берясь за ложку. Он поморщился при виде гречки и высунул язык. — А не было ничего кроме гречки? Мы ее уже четвертый день подряд едим, — сказал он с грустью, уныло поникнув головой и ковыряясь ложкой в еде. — Ешь что дают и не жалуйся, пожалуйста, избалованный ребенок, — говорила мать, хлопоча рядом с отцом, все ему преподнося, а он сидел гордо и невозмутимо, еще кидал на жену укоры во взгляде. — Но вы ведь работаете на этого Валенты… Валентина Борисовича, папа сказал, что он богатый, а если работать на богатых, то получится стать состоятельным, — нахмурив бровки, надулся Владик.       Рита наконец-таки уселась за стол, устало вздыхая и глядя на сына. — Не все сразу, милый — для того, чтобы заиметь деньги, нужно время, — объясняла мать, запыхавшись и убирая с лица пряди тусклых волос.       Влад пригорюнился, выпятив обиженно нижнюю губу, будто собирался заплакать. ‐ Ну и что это ты нос повесил? Тебе что-то не нравится? — вдруг произнес сердито отец.       Влад молчал и покорно уминал свой ужин. — Если что-то не нравится, то иди и посмотри на сирот, у которых и дома даже нет, и родных! Что тебя может не устраивать? Цени то, что имеешь! Наслаждайся самым меньшим, потому что большего ты в жизни не получишь! — отец посмотрел на сына из-за нахмуренных бровей. — Я знаю. — Ну вот и все. Вот и отлично. Повзрослеешь, пойдешь на юриста и уже потом будешь приносить настоящие деньги в дом.       Влад еще долго ковырялся ложкой в еде, пока она совсем не остыла. А когда она остыла совсем, есть ее было неприятно, и пришлось давиться, ибо микроволновая печь сломана. Владик был немного расстроен, но понимал, что деваться некуда и придется просто смириться с такими обстоятельствами. — А что, если мне стать актером? Мне нравится эта профессия, — тихонько и неуверенно сказал мальчик, подняв на родителей глаза. Родители оцепенели от его слов и с возмущением глядели на него. — Ты серьезно? Что ты заработаешь на этой работе? Это же полная ерунда. Потратишь только время зря, да и потом, для этого нужен талант, — недовольно съязвил отец, — давай, не выдумывай всякое, живи, как и все мы жили. Нас все устраивало, все были довольны, — отец покончил со своим ужином и молча отправился в спальню.       Влад только лишь промолчал на неприятные высказывания родителей. Допил компот и понурив голову, отправился к себе, пока мать собирала посуду со стола в раковину.       Оказавшись в своей комнате, маленький Влад в первую очередь запрыгнул на жесткую постель, устланную старым матрасом, поверх которого была тонкая простыня, пахнущая мылом. Влад сел посередине кровати и взял в руки тряпичного, небольшого волчонка с оторванным носом. Он был давно неновым, потрепанным, с вялым наполнителем внутри. Но Влад все равно любил его больше всех. — Видно не быть нам с тобой звездами на сцене, — тихо лепетал мальчик, обхватив пальчиками голову волка, — но ведь, для этого нужно родиться особенным, да? Но мы с тобой не особенные, так папа говорит. Мы должны жить так, как живут все нормальные люди, и это разумно, — с умным, но все еще расстроенным видом разговаривал с волком, завуалировав этим самовнушение. Ему не хотелось верить в это, не хотелось принимать это, но он знал, что придется только смириться. И смирился.

***

      Мороз колол лицо, а яркое солнце слепило порой глаза. — Мы не слишком стары для таких забав? — нахмуренно спрашивал Влад, таща за собой ледянки, привязанные за веревку. — Один раз можно. Нужно же какое-то разнообразие, что-то необычное, легкое, что немного освежит твой ум, — Матвей тянул за собой надувную ватрушку, улыбаясь и выдыхая рассеянный пар. — Да на нас все смотрят! Еще сейчас бабки начнут возмущаться, что мы детям кататься не даем, примут нас за идиотов, — Влад бросил ледянки и уселся на снегу, смотря вниз, куда скатывались дети с горы, переворачивались, смеялись, нетрепливо хватали санки и взбирались снова. — Не все ли равно? Места много, свободно, никому мы мешать не будем, не волнуйся. Начни наконец-то думать о своем комфорте, а не о других, — улыбнулся Матвей, остановившись рядом с Владом, — давай, езжай. — Нет! — Ты что, боишься? — Фу, ну, конечно, нет, просто это все глупое ребячество, которое меня совершенно не интересует, — горделиво фыркнул Влад, приподняв нос выше. — Ой, да брось. Скатись хотя бы разочек со мной, — Матвей уселся в свою ватрушку, абсолютно с серьезным намерением повеселиться катанием с горки. Влад смотрел на него с насмешкой. — Тебе сколько лет? — Восемнадцать, а что? — Может, все-таки восемь? — посмеивался Владислав. — Было бы здорово. Ладно, хватит болтать, займемся делом! — с энтузиазмом воскликнул Матвей, взмахнув рукой, что даже перчатка слетела. — Ой, — поспешил схватить ее и нацепить обратно.       Дети в округе несколько с подозрением косились на странных незнакомцев и старались держаться от них подальше. Влада это смущало. — Зря я пошел на это, — со вздохом сожаления произнес Трофимов, устраиваясь в своих ледянках, которые ему уже давно стали малы, он кое как помещался в них. — Ну, поехали, — Матвей шустро оттолкнулся, стремительно поехав вниз, с удовольствием подставляя лицо ветру.       Влад немного опоздал, его ледянки не скользили так хорошо и быстро. Кое как оттолкнувшись, он небрежно поехал вниз, покачиваясь из стороны в сторону и натыкаясь на кочки. Ему вправду было страшно, он думал как избежать падения или как бы не врезаться в ребенка, но к счастью, все обошлось. Он встретился с Матвеем уже внизу, кувыркнувшись и оказавшись лежащим рядом с ним на снегу. — Ну и как тебе? — открыто и часто дыша, спросил Матвей и тут же поднялся, отряхиваясь от снега. — Я рисковал переломать себе все кости на этих чертовых ямах и врезаться в ребенка! — Влад нахмурился, чуть сморщив нос. — Ой, да брось! — Матвей отрешенно попятился назад, когда почувствовал комок снега, прилетевшего в него, — я имел ввиду не снег бросать! Ну ты чего?! — Матвей рассмеялся. кидая снег в него в ответ и убегая. — Нет, я тебя проучу, ну погоди… — Влад поднялся и уже был готовым бежать, но остановился на первом же шаге. Телефон вдруг отвлек своим звонком. Трофимов ответил. Разговор был недолгим, но раздраженным, Владислав снова всеми силами старался не вспылить. После напряженной беседы, во время которой вернулся Матвей, Влад небрежно закинул телефон обратно в карман и молча взял ледянки. — Что произошло? — растерянно спрашивал приятель, глядя в спину Трофимову. — Да на работу вызвали, — махнул рукой, отходя в сторонку и закуривая. — Как же? Тебе ведь вечером на работу, — возмущенно отозвался Матвей. — Иногда случается сбой, — Влад был очень раздражен, напряженно поднося сигарету к губам, уставившись в белый и яркий снег, от которого резало глаза. — Так это же неправильно! Тебя не касается, какие там трудности произошли, ты должен работать строго по своему расписанию, не выходя из графика. Что за бред? — Но ведь… — Влад сделал недоуменную паузу, — так и должно быть, разве нет? Типа, я же обычный работник… — Влад непонимающе глянул на Матвея и тот отвечал тем же. — И что? Ты в первую очередь человек со своими правами.       Влад промолчал и выбросил сигарету в сугроб. — Ладно, пошел я, некогда мне тут с горок кататься, — грубовато ответил он и после ушел, даже не оглядываясь на Матвея.       Трофимова снова разозлили непонятные высказывания его приятеля, раздражала порой эта чушь, о которой он любит много говорить и с которой чаще всего был не согласен. Он воспринимал Матвея как кого-то отстраненного. С радостью и торжеством чувствовал свое превосходство над ним каждый раз, когда тот выпаливал что-то, что уму Влада пока не постижимо, а значит — это абсурд.

***

      Времени было всего пол четвертого дня, когда Влад уже стоял на своем рабочем месте. Слова Матвея упрямо, как паразиты, заразили все мысли и не выходили из головы. Яростно вытирая стаканы, он сосредотачивался на этих мыслях и недоумение, гнев все больше нарастали, волной накрывая тело.       Когда стаканы были вычищены до блеска, Трофимов угрюмо оперся локтем о барную стойку, тяжко выдыхая и прибирая волосы на голове. Шум в ушах смешался с мерзкой музыкой, от которой и впрямь тошнило. Настрой был хуже чем обычно, хуже чем обычно были запутаны раздумия, они вводили в заблуждения и большое напряжение.       «С одной стороны он не такой уж и тупой как все остальные, но как же бесит… что он такой, такой странный, как будто ему совершенно плевать на мнение других, будто он действительно наслаждается всем, что у него есть. Да он просто родился в богатой семье», — с неизменной суровостью на лице думал Влад, уставившись в пол. — «Что-то говорит о свободе, что у каждого есть права. Ага, у каждого, у кого есть деньги. Легко ему говорить о свободе, когда в кармане деньги. Удивляется, что я не требую выходных, что я не высказываюсь, что мне что-то не нравится. Нашелся советчик, не высовывался бы лишний раз, будто не знает, как устроен мир. Обязательно должен быть тот, кто приказывает и тот, кто выполняет, без этого никак, и что поделать, если я оказался в позиции подчиненного, будто я могу что-то изменить» — гневно рассуждал Влад. — Эй, парень, мы долго будем тут стоять?! Сколько уже можно тебя звать, тупоголовый остолоп! — грубым, мужицким голосом заорал кто-то и Влад отпрянул, испуганно поглядев на взрослого мужчину во всем дорогом. Рядом с ним, по всей видимости, была его жена, одета во все броское, сразу привлекая взгляды. Ее высокомерные глазки поминутно бегали по Владу с язвительной усмешкой. — Ну че встал, идиот?! Не заставляй нас ждать, — свысока глядя на Влада говорил мужчина, как вдруг ощутил на себе плеск воды со льдом.       Трофимов, не выдержав, схватил стакан с водой и плеснул ее прямо в лицо тому мужику, жена мгновенно ахнула, всплеснув руками. Руки Влада дрожали от ярости, которую он сейчас испытывал неудержимой бурей. Гнев перемешался со страхом и он снова принял извиняющийся вид. — О, боже мой! Прошу, простите меня! Я не хотел, извините, — засуетился Влад. Сердце вырывалось, сотрясая грудную клетку, что и впрямь казалось, что сейчас оно выскачет. — Администратора мне, живо! — во все горло заревел мужчина, вытирая лицо от воды. — Нет, я сам пойду! А ты, стой здесь, ничтожество! — он увел за собой жену и скрылся.

***

      Уже стоя в кабинете директора, Влад, как провинившийся ребенок, готовый сносить сейчас наказание, повесил нос, смотря в пол и ожидая слов Валентина Борисовича. Только первыми были не слова, а звонкая пощечина, хлестко скользнувшая по лицу Трофимова. Тот снес удар, стараясь утихомирить пыл, и не поднял глаз. Он чувствовал, как все внутри сокрушенно сжимается, как едко жжет чувство задавленности внутри, как тянет вниз ощущение безысходности, вынужденного терпения всего этого. — Гаденыш, — шикнул Валентин и отошел от него, отвернувшись, — ты, паразит, еще долго будешь свои выкрутасы выделывать? Да я тебя, — гневно покраснев, процедил сквозь зубы и снова развернулся к Владу, — я тебя засужу! Неужели ты не понимаешь, что ты беспомощен, а?! Неужели до твоей тупой башки не дойдет, что ты здесь никто?! Тебе велено работать, значит, работай! Вздумал характер показывать?! Да кто ты такой?! — Кто я такой? — Влад сверкнул глазами, приходя в глубокое удивление, что его язык повернулся возразить кому-то выше него по статусу. Он весь трясся от волнения, но злоба была неудержима, — я человек со своими правами! — с внушительностью в тоне повысил голос Влад.       Директор пришел в изумление и новый гнев завладел им. — Ты?! Ты?! — заорал он, — да как ты смеешь, червь, говорить что-то мне таким тоном! Ты грязь на моей подошве, скот под моими ногами!..       Последняя фраза ввела Влада в ступор. Крики Валентина доносились где-то в стороне. «Скот под ногами» — где-то уже звучала эта фраза. Влад потупил взгляд. В голове пролетали отрывки воспоминаний из детства, с родителями, с отцом… Что-то щелкнуло в разуме, и когда Трофимов уже «проснулся», озлобленный Валентин Борисович выпирал его из своего кабинета.       Остаток вечера прошел как в тумане: он был наполнен неясными чувствами, какими-то новыми и незнакомыми. Еще с появления Матвея все пошло не так, как уже устойчиво было принято. Он принес только несогласованность во взгляды Влада, устроил перемену, которая совершенно не нравилась Трофимову. А может, и нравилась. Не привык он отстраняться от привычных жизненных шаблонов, любое отклонение от них принимал как за что-то ненормальное.       В двенадцать часов ночи мучительная и самая изматывающая смена закончилось. Влад собрался. Сказать, что у него был неважный вид — ничего не сказать. Было невероятное чувство усталости, угнетенности и неимоверной злобы на весь мир. Было даже желание просто исчезнуть. Наверное, у каждого такое бывает, но когда оно становится невыносимым, терпеть очень трудно. Трофимов вновь взялся за попытку наслаждаться тем, что имел, главное — по помойкам же не шарился, значит, все хорошо.       Повесив на плечо сумку, Влад уныло хлопнул дверью и остановился не подалеку от клуба, нервно закуривая и иногда озираясь по сторонам на проходящих мимо людей. Он вздрогнул, когда почувствовал на своем плече чью-то руку. Сразу развернулся, делая шаг назад, видя перед собой Матвея. Опять же, несколько чувств слились в одну мешанину: одна сторона тянулась к этому человеку, зная, что тот отнесется отзывчиво, а другая же ставила твердый запрет, недоверчиво относясь к Матвею, как и ко всем.       Когда Матвей взглянул на лицо Влада, улыбка исчезла сама собой, а вместо нее выразилась тревога. Он будто сразу понял, что произошло что-то неладное, ну, по крайней мере, этого было сложно не заметить. — Что случилось? — сразу же, даже не успев поздороваться, осведомился Матвей, внимательно и с прищуром глядя на беспокойного Влада, который снова был недоволен тем, что его напугали, и совсем не вовремя.       На его вопрос Трофимов только раздраженно махнул рукой, занимая рот сигаретой, показывая этим жестом, что не желает ничего, кроме того, как уединиться и никого не видеть. К ночи поднялся мороз, и стоящий здесь несколько минут Матвей, который решил сделать сюрприз и встретить своего товарища после работы, уходить не собирался, невзирая на омерзительный режущий ветер.       Молчание продолжалось несколько минут. В воздухе повисло некое напряжение, особенно ощутимое Владом, а Матвей же больше тревожился, но терпеливо ожидал, когда Трофимов будет готов рассказать о случившемся, ибо сомнений не было, что что-то произошло. — Зачем ты пришел? — Владислав огрызнулся, явно будучи недовольным внезапным появлением приятеля, да и кроме того, стремился доставать его о том, что случилось, о чем Влад мало хотел распространяться. — Как же зачем? Ты ушел такой грустный, и я думал встретить тебя, — спокойно пояснял в ответ Матвей, пока Влад тушил сигарету о кирпичную стену клуба. — Не стоило, сейчас уже поздно, иди домой, — стальным голосом равнодушно говорил Влад, повесив голову, разворачиваясь и уходя, оставляя Матвея за собой. — Эй, ну постой же! — махнул рукой Матвей, и сделал несколько быстрых шагов за Владом, равняясь с ним, — подожди. Послушай, я от тебя не отстану, пока ты не расскажешь, что стряслось. — Какое тебе дело?! — с пронзительной вспышкой злобы рявкнул Влад, стараясь уже наконец отделаться. Внутри снова все начинало трястись из-за пережитого стресса и из-за злости, находящей сейчас.       Матвей растерялся. Он не хотел его оставлять и упрямо переступал через наваливший снег, в тот же момент не хотя злить Трофимова. — Погоди секундочку, только послушай, хорошо? Просто послушай и успокойся, — утешительным, как можно мягким тоном говорил Матвей, останавливаясь и стараясь отдышаться.       Влад неохотно остановился тоже, часто выпуская рывки пара изо рта. Он угрюмо и устало глядел на Матвея. — Слушай, не отнекивайся, пожалуйста, я знаю, что-то случилось, и мне есть до этого дело, для меня это важно. Ты, наверное, не поймешь и не поверишь, посчитаешь меня идиотом, но я хочу помочь тебе сейчас, — Матвей смотрел прямо в глаза, своим как обычно выразительным, чувствительным взглядом, стараясь как можно искреннее донести свои мысли. Но Влад не видел этого взгляда, достаточно было его чувствовать и слышать голос. Он глотал ком обиды и жмурился, подавляя боль и замыкая сердце в своеобразную клетку, с каждым стуком она слабела. — Позволь мне помочь тебе. Я не стану надоедать тебе, если ты откажешься, но для меня это будет ударом. Просто доверься мне, рано или поздно это нужно будет сделать, так сделай это сейчас, когда рядом друг, а не лицемерный лжец, — с расстановками, спокойно, совершенно не давящим голосом, говорил Матвей, чуть сведя брови к переносице и находять в твердой сосредоточенности. Он протянул Владу свою изящную руку, сняв перчатку и в ожидании глядя на него.       Влад был по-прежнему напряжен. Устоявшийся принцип недоверия плотно преграждал путь искренности, за холодной стеной были скрыты настоящие бури, которые распирали изнутри из-за несвободы. Он смотрел в грязный снег у себя под ногами, в нерешительности протянуть руку в ответ. Людей на улице не было, что было плюсом, и на Влада тем самым не давила невыносимая нагрузка. Трофимов шевельнулся, молча собираясь достать руку из кармана, но приостановился на первых же движениях. Он долго думал в противоречивости, но затем неспеша вынул руку, так робко, будто извиняясь, пожимая ладонь Матвея.       Матвей же озарился счастливой улыбкой. — Пойдем ко мне, согреешься и все расскажешь — все, что только захочешь, — тепло отзывался Матвей, утешительно приобнимая Влада за плечи и после направляясь дальше по дороге.       Все это время Влад молчал. Очень тяжело ему дался этот шаг: просто взять и решиться кому-то докучать своими ненужными проблемами, которые человек, вроде Влада, обязан терпеть. Но слова Матвея все-таки несколько обнадеживали и в тот же момент настораживали: слишком подозрителен тот человек, который относится к Владу с такой лаской, пониманием и привязанностью, это было невозможно понять.

***

      По приходу домой к Матвею, Влада встретил невероятный уют и обстановка. Эта была такая квартира, в которой ощущалось что-то домашнее: в ней хотелось проводить время, пить какао перед телевизором или читать книги, листать журналы и всякое такое, чем обычно занимаются дома на выходных.       Разуваясь, Влад посмотрел вперед и увидел на стене картину, которая тут же привлекла его внимание: на ней была изображена женщина на центральной улице Петербурга, несмотря на серость, окружающую ее, улыбка горела на лице и затмевала скучность пейзажа позади. Странная постановка, но тем она и привлекательна. — Мои родители в командировке, так что я буду один еще целую неделю… На что ты смотришь? — вешая шарф не вешалку, спросил Матвей и глянул туда же, — а-а, эту картину писал мой отец, он изобразил здесь мою маму. Нравится? — Да. Необычно, но мне нравится. А я подумал, чего это эта женщина мне кого-то напоминает?       Матвей посмеялся на высказывание Влада и ушел на кухню, а его пока отправил в гостиную, где Влад обнаружил еще большую силу уюта. Все было так грамотно и стильно обустроено, явно, что квартира не бедных людей. Трофимов удостоверился в состоятельности своего приятеля и теперь еще больше проникся непониманием, почему он так хорошо к нему относится.       Пройдя чуть дальше, Влад увидел на стене висящие грамоты, медали, врученные Матвею Дорофееву за лучшую актерскую игру. На тумбочке заметил фотографию застекленную в рамочке, в которой была запечатлена семья: отец, мать, маленький Матвей и еще какая-то девочка, чуть постарше Матвея.       Устав бродить в роскоши, Трофимов уселся на диван перед большим телевизором и задумчиво посмотрел в сторону. — Ну что? Поговорим? — зайдя в гостиную с подносом на руках, произнес Матвей и уселся рядом, ставя чашки с чаем, блюдца с печеньем на подносе на стол.       Влад только потупил взгляд и ничего не ответил. — Давай начнем с того, как прошел твой день? — Матвей сделался похожим на психолога, но только делал все это из собственных дружеских побуждений. — Хреново, — просто отвечал Влад. — А почему?       Влад снова замолчал, напрягаясь. — А вот у меня, знаешь, тоже сегодня такой себе день. У нас все срывается репетиция одной постановки, она очень сложная и у меня много чего не получается, и я очень устаю, — Матвей отхлебнул чая, а Влад к нему не притрагивался. — Один парень хотел меня унизить, что я плохо играю свою роль, поэтому все закончилось в не самом лучшем духе, сам понимаешь. — Понимаю. По собственному опыту понимаю, — болезненно ухмыльнулся Влад и Матвей пристально посмотрел на него. — Расскажи, — со вниманием посмотрел Дорофеев на Влада и снова отпил горячего чаю.       Влад долго колебался и молчал, а Матвей терпеливо ждал. — Мне стыдно о таком говорить. Да, черт, ты же сам наверняка знаешь, кто я такой и как из-за этого реагируют остальные. — Я не понимаю, — отвечал Матвей.       Трофимов напряженно вздохнул, закрывая лицо рукой. — Сегодня я разозлился и плеснул водой в одного, типа, важного дядьку. За это, естественно, мне устроили полную взбучку, еще и ударили, такое не в первый раз происходит, — пожал плечами Влад и отвел взгляд в сторону.       Матвей внимательно выслушал и в конце чуть рот не разинул от удивления и возмущения. — Чего?! Какое они имеют право? — Ну… у них есть деньги, у меня — нет, тут все ясно, — непонимающе посмотрел на Матвея, который хватался за свою голову. — И что с того? Слушай, я знаю, что ты воспринимаешь мои слова, как полнейший идиотизм, но ты должен понимать, что такое обращение незаконно, почему ты никуда не обратишься? Почему не уволишься хотя бы? — Потому что не могу, — Влад надулся.       Снова наступило задумчивое молчание, в котором оба собеседника хмурились и пили чай. Владу мысли казались такими громкими, что он, кажется, переставал ощущать реальность, прямо как в тот раз в клубе. — У меня нет права, чтобы как-то перечить этим людям, — вдруг заговорил Влад так спокойно и безразлично, — тот мужик кидался в меня оскорблениями, я не вынес и плеснул ему воду в рыло. Я этого не должен был делать. Я же просто никто, я жалкий подчиненный, у которого нет никакого состояния и статуса, все, что мне остается делать — так это уступчиво услуживать богачам, работать им на руку и желательно молчать в тряпочку. Но ведь так живут все. Весь народ, который не особо обеспечен, вынужден работать на тех, кто выше них, а это значит, что ни о каком праве голоса и речи быть не может. Наша семья жила по одним правилам, по которым живу и я: идти своей дорогой и не рваться, куда вырваться невозможно. Зачем? Зачем тратить время на бесполезные попытки сделать свою жизнь лучше, когда ты родился в неизбежной грязи, в которой и помрешь? Лучше получить высокое образование, как все успешные люди, устроиться на престижную работу, и может тогда получится построить жизнь.       Еще с самого начала, как только Влад заговорил с изменениями в голосе и явными затруднением выдавить из себя слова, Матвей обратил на него внимание, смотря спокойно и участливо. От его слов, Дорофеев принял сочувствующий вид, но ему явно было что сказать. — Влад, сейчас откинь на время все свои мысли, забудь о том, что происходило когда-то, что происходит сейчас, в какой ситуации ты находишься, и просто послушай меня, — Матвей сосредоточенно выпрямился, ставя чашку на стол, — все люди рождаются одинаковыми, независимо от того, в какой семье они родились. Да они на протяжении всей жизни одинаковые, равны между собой, это легко понять, если взглянуть на всех со стороны. Но в куче мнений и понятий, которые люди сами же придумали, установилось правило разделять каждого по каким-то признакам: по состоятельности, внешности, характеру, но по факту — мы все одинаковые, нас всех ждет в конце жизни только один исход. Ты смотришь на всех этих людей, и что ты видишь? Ты можешь сказать? Ты в каждом из них видишь своего надзирателя. Почему? Потому что ты якобы хуже них всех? Потому что у тебя нет денег? Потому что ты родился не в той семье? Таких, как ты — миллиарды сотен, и что, по каким-то причинам ты тоже хуже них?.. Твоя семья, похоже, еще в самом детстве сбила тебя с ног. Никакие правила для жизни не нужны. У каждого она своя, но сейчас ты идешь не своей дорогой, понимаешь? — Матвей старался выражаться как можно яснее, смотря на вдумчивое лицо Влада, который все понимал, но принимал это как за истинную правду. — Как это не своей? Ведь каждый должен хорошо отучиться и пойти туда, где будет зарабатывать деньги, — угрюмо отвечал Влад. — О нет, какой узкий кругозор. Просто ответь на один вопрос: чего ты сам хочешь? — Матвей снова перевел взгляд на Влада, который растерялся и всерьез не знал что ответить. — Блинчиков с медом, — невозмутимо ответил Трофимов и Матвей рассмеялся, но быстро успокоился. — Нет, я не про это. Чего ты хочешь в жизни? — Я не знаю, — затруднялся Влад. — Во-о-от, пожалуйста, и ты говоришь, что идешь своей дорогой? Похоже, несильно ты и хочешь учиться на юриста и работать там, где работаешь сейчас. Ты находишься в этих местах, только потому что не нашел того, чего хочешь сам, и пошел туда, куда тебе сказали, верно? — Влад молча и неуверенно кивнул в ответ. — Но я же должен делать то, что не хочу, ибо от этого все зависит, — Трофимов снова насупился, показывая свое несогласие опять-таки со словами Матвея. — Делать то, что не хочешь — не значит, делать что-то полезное. В тебе напрочь задавлено чувство собственного Я. Я это говорю не чтобы оскорбить, ни в коем случае, я просто хочу, чтобы ты наконец обратил внимание на самого себя. За все это не очень долгое время, которое мы с тобой общаемся, я заметил, что ты совершенно не понимаешь себя. Ты принимаешь чужие желания за свои, стараешься чувствовать, как это делают другие, в конце концов, живешь по стандартной системе предполагаемого «успешного человека», но при этом ты демонстрируешь всем холодность, надменность, желая самоутвердиться, показать, что ты не хуже других. Но в глубине души ты считаешь себя хуже, а своим поведением пытаешься переубедить остальных. Тебе надо научиться понимать, что ты лучший, тогда не перед кем не нужно будет задирать нос. Я считаю тебя лучшим, я вижу в тебе свободного человека, страдающего от собственных неурядиц в голове, созданных окружением. Это не дает тебе воли, но я так хочу, чтобы ты стал тем, кем тебе предназначено быть. Для этого понадобится немалый труд, но половиной дела будет просто понять, осознать, что ты имеешь собственные силы, чувства и эмоции, что ты ни от кого не зависящий человек, имеющий свои принципы и мнение, знающий свои цели. Если ты родился здесь — это не обрекает тебя на такую вечную жизнь, ты всегда можешь вылезти из этой грязи, надо только понять, на что ты способен, — Матвей сделал перерыв и отпил чаю.       Влад его слушал с изумлением, навострив внимание. Он снова почувствовал уязвимость, словно кто-то раскрыл его тайну. Ему было неловко и стыдно, но в тот же момент как-то удивительно приятно и трогательно. Удивление не давало высказать ни единого слова, мысли приняли несколько иной оборот после высказываний Матвея. — В детстве, еще очень далеком, я мечтал стать актером, — все так же тихо и неуверенно вдруг начал Влад, — это было моим самым сильным желанием, но родители говорили, что это нелепая чушь, и что для этого нужен талант. Со временем я смирился. К четырнадцати годам, мои родители погрязли в долгах моего директора, на которого я сейчас работаю, сбежали в другую страну, а меня оставили работать на него бесплатно, чтобы я отрабатывал их долги. Уйти я никуда не могу, да и не получится уже ничего изменить, мои родственники ведь тоже так жили…       Матвей все с большей жалостью слушал Влада, и потом вдруг вспыхнул от возмущения, заблестев глазами. — Это просто уму непостижимо. Ты определенно не должен быть во всем этом, это несправедливо. Что этот твой директор сделает, если ты просто возьмешь и уйдешь? Вот что он сделает? — Напишет заявление на родителей. — Ты уверен, что это не было бы справедливым? Они плохо поступили с тобой и зажали долг, они должны самостоятельно отвечать за свои поступки, так что это будет объяснимо, если ты уйдешь.       Влад замолчал, еще больше понурив голову и, кажется, начиная постепенно переосмысливать многое. С большим трудом происходили сдвиги в мозгу, изменения во взглядах, но тем не менее они происходили. Влад смотрел на остывший чай на столе, замерев в нерешительности и глубоком раздумии, а Матвей терпеливо ожидал и грыз печенье. — Я поражен и восхищен тем, что ты хочешь стать актером. Меня это радует и больше с тобой сближает, — набив рот печеньем, перевел тему Дорофеев, — так давай начнем жить своей жизнью, не жизнью родителей и тем, что они тебе говорили, а своими желаниями, тем, что принесет пользу тебе. Твоя душа требует свободы, так дай ей это, и тогда все наладится, а деньги появятся сами собой, когда ты найдешь свое предназначение.       Поздний вечер закончился покоем, новыми планами на завтрашний день и находкой лучшего друга: все это время Влад не мог воспринимать Матвея чем-то большим, как просто знакомого, максимум — приятеля, хоть тот с первого дня знакомства создал сильное впечатление. Влад постепенно обретал связь с собой: в сон погружался с ленивыми рассуждениями о самом себе, но такими ненавязчивыми и не утомляющими. Матвей оставил его на диванчике под теплым пледом, Влад уже сопел, крепко уснув до самого утра.