Птичка в клетке

            Весна — пора всего самого прекрасного, пора пробуждения природы от долгого зимнего сна, казалось, красивее быть ничего не может, но только не в городе: в городе природа весной — это слякоть, лед, лужи, грязь и еще много чего другого, что может замедлять перемещение на ногах.       На часах было как обычно половина двенадцатого ночи, когда Владислав возвращался усталый и вымотанный с работы. Приободряла только все та же музыка в наушниках, но не избавляла от раздражения, вызванного неубранными дорогами на улице, ибо пока Трофимов добирался до дома, успел чуть ли не изломать все свои ноги.       На голову еще давила злость на очередных посетителей, не имеющих манер и понятия правил этикета, да и даже среди воспитанных находились те, кто имел что-то ужасно раздражающее. Настроение Трофимова из-за таких личностей все продолжало портиться, но теперь намного реже, чем это было раньше.       Отворив дверь в квартиру, Влад перешагнул через порог и с облегчением вздохнул. Ноги ужасно гудели из-за усталости, голова болела — в общем, все было в не самом лучшем свете.       Ожидая, что тетушка уже спит, Трофимов действовал аккуратно и бесшумно: как можно тише снял обувь, куртку, шарф, и осторожно поковылял к себе, но остановился перед гостиной. В гостиной горел свет, от чего Влад прищурился в недоумении. Обычно Ира уже спит в такое время, а тут свет… Скорее всего, она могла забыть его выключить.       Пройдя в гостиную, Влад застал ее сидящей в кресле, расслабленно развалившейся в нем. — Ира? — тихонько спросил, подходя ближе и вглядываясь в ее едва приоткрытые глаза с опущенными ресницами. — «Нет, этого не может быть,» — импульсивно подумалось Владу и он бросился к тетушке, встряхивая ее за плечи. — Ира! Ирочка! Да что же это… — срывающимся голосом прокричал Влад, не переставая пытаться привести тетю в чувства, хотя сам понимал, что это бесполезно, но из последних сил не хотел верить, просто не мог в это поверить.       Ему стало страшно, Влад запаниковал в растерянности и не хотел мириться с утратой. При том, почему-то он в этом винил себя и сокрушался под непонятными мыслями, в одно мгновение завертевшимися в голове неуемным бураном.       Потеря свалилась неожиданно, и хоть Трофимов знал, что рано или поздно это произойдет, не был к такому готовым. Наверное, никто не будет готовым к смерти близкого человека, даже если предугадает его кончину заранее.       Он свалился с боку от кресла на пол, и обессиленно облокотился о него спиной, часто вздрагивая от всхлипов и закрывая слезы рукой. Внутренние терзания больно щемили, что хотелось кричать. Невыносимая боль билась в груди сильнее, стоило только вспомнить дни, которые он проводил вместе со своей тетушкой. Тетушкой, которая была для него всем, которая заменила мать и отца, которая была неизменно ласковой и любящей. Влад чувствовал себя брошенным сильнее, чем когда-либо. Безысходность накрывала с головой, и он проваливался в нее, не видя ничего, кроме дна.       Влад поминутно жмурился, наивно ожидая в последней надежде, что все это окажется сном, но открывая глаза, понимал реальность всей ситуации.       Полагаясь на утешение со стороны своего друга, Влад непременно решил сообщить ему о случившейся трагедии. Но сначала Трофимов колебался, расхаживал долго по гостиной, хватаясь за голову, не в силах успокоиться и наконец написал Матвею. Да, Влад знал, что уже время позднее, но позволил себе такую наглость просто потому, что не был способен вынести один всех страданий и шока.       Буквально через полчаса верный друг уже был дома у Влада и терпеливо, со вниманием выслушивал всплески боли и эмоций. Глядя на такого Трофимова, который обычно отличался холодностью и безразличием ко всему, невольно сжималось сердце, ужасно хотелось помочь, но Матвей не знал как. Такая утрата неизлечима примитивными словами поддержки, порой тут нужно только промолчать и дать пострадавшему высказаться, оказать ему внимание, чтобы он не чувствовал себя одиноким. — Теперь нужно документы собирать все, вызывать полицию и скорую. Как это все ужасно, она была единственным родным мне человеком, что же мне теперь делать? Что я теперь буду без нее делать… Теперь я понимаю, что ценность удается осознать лишь тогда, когда потеряешь, — Влад обессиленно сидел на диване рядом с Матвеем, уставив стеклянный взгляд в стену. — Послушай, не думай о таких вещах сейчас, что ты будешь делать потом, — подумав, начал Матвей, чутко смотря на Влада, в действительности все переживая вместе с ним, — дай себе пережить сначала этот тяжелый момент, но главное помни, что это только момент, а не вся реальность. Это все закончится. — Не знаю. Мне теперь самому придется за все платить, оформлять похороны, а где брать деньги? Этот ублюдок мне ни копейки не платит! — всплеснул руками, повысив голос. — Я думаю, что самое время, чтобы увольняться и искать другую работу, — отвечал Матвей, внимательно смотря на друга.       В безысходности Влад закрыл глаза руками, громко всхлипнув и задрожав плечами. — Я уже устал от всех этих проблем, от того, что мне приходится быть хорошим для всех, а теперь еще и Ирочка… Не могу, я не вынесу, мне нужно было просто покончить со всем этим еще давно… — Что? — Матвей потеряно взглянул на него, забегав по Владу глазами, будто испугавшись чего-то, — что ты имеешь ввиду? — Давно стоило бы подохнуть, как помойной крысе, я же полный ноль в этой жизни! Я ничего не стою. Да и последний любящий меня человек, умер, — дрожащим голосом выговаривал Трофимов, захлебываясь безудержными слезами и стараясь всячески это скрыть.       Матвей отрешенно смотрел на него, сердце начало тяжело биться, и он, кажется, здорово испугался его слов и запереживал. — Нет! Не смей так говорить, — внезапно прикрикнул на него Матвей, соскакивая с места и напряженно запуская руку в свои извилистые волосы. Что-то с ним происходило и Влад не понимал, что, с прищуром вглядываясь в Матвея. — Никогда, ты слышишь? Никогда не смей заикаться о подобном! Да ничерта не последний любящий тебя человек умер, — прошипев сквозь зубы, выдохнул Матвей, в суматохе расхаживая из стороны в сторону, — я тебя люблю, — остановившись и смягчив тон, посмотрел Дорофеев на Влада обиженным взглядом, и тот притих. — Ты мой самый лучший друг, и я благодарен тебе, что ты есть в моей жизни. Ты даже представить себе не можешь, какую важность ты для меня имеешь, а теперь представь, каково мне слышать, что ты предпочел бы подохнуть, — на его глазах показались искорки, и он опустил взгляд, с тяжестью вздыхая, усаживаясь на место.       Матвей не вел себя как обычно, его будто что-то гложило и он не переставал об этом думать сейчас. — Моя старшая сестра была наркоманкой, — спустя несколько секунд молчания, ровным голосом произнес Матвей, и Влад навострился, хлопая глазами, — конченой наркоманкой, — добавил он и бегло посмотрел на Трофимова. — В детстве мы с ней были неразлучны: она плела мне браслеты, читала сказки по ночам, мы смотрели фильмы, играли, ходили в парк. Она была так ко мне добра, так любила меня, пока в шестнадцать лет не познакомилась с парнем, который баловался наркотиками. Сначала это было что-то легкое, вроде расслабляющей травы, а потом это постепенно переходило в очень тяжелые вещества. Мы ее лечили, она лежала в больницах, но все впустую. Я так хотел ее вернуть, мне ее так не хватало, но когда она начала ходить с якобы крутыми ребятами, перестала обращать на меня внимание и даже стыдилась меня, грубила мне. Вылечить ее так и не удалось. Постепенно она стала сходить с ума — в прямом смысле: у нее всегда были галлюцинации, неадекватное поведение, агрессия, она стала плохо соображать, ничего не понимала. К тому времени ей уже было девятнадцать, а мне всего пятнадцать лет. Один раз мы приходим с родителями домой, смотрим: дверь в ванную нараспашку, заходим, а там она лежит. В Ванне полной воды с феном на дне. На полу разбросаны шприцы. — Матвей договорил и закрыл глаза, нервно сглатывая. Ему было тяжело об этом вспоминать и тем более говорить, и Влад прекрасно это видел, и чувствовал прилив эмпатии и сочувствия к своему другу, но угрюмо молчал. — Я не хочу, чтобы ты тоже ушел, — с застенчивой и скрытной печалью покосился на него, потирая локоть. — Я не уйду, я тебе обещаю, что не уйду, я не стану так жестоко поступать с тобой, — взгляд Влада смягчился жалостью и он дружелюбно положил ладонь на плечо Матвея. — Только я не совсем уверен, что у меня получится продолжить начатое, я даже не знаю, что толком делать. — Расслабься, не думай сейчас об этом. Я знаю, что ты не отобьешься от рук, — уверял его Матвей, уныло склонив голову.

***

      После похорон прошла неделя, и Влад все не переставал грустить об утрате: его больше не встречали звуки громкого телевизора, где шла очередная трагичная передача, в кухне не пахло пирогами и другими вкусностями. Все словно опустело, но ведь так оно и было. В квартире поселилась долгая тишина.       По ночам Влад часто не мог уснуть и пристально смотрел в белый потолок, изучая трещины и всякие мелкие детали. В этот период мало что хотелось делать, да и он не видел ни в чем смысла. Однако, нужно было срочно зарабатывать где-то деньги, ибо сбережений тети явно не хватит надолго. От этих мыслей Трофимов только терялся и тревожился, не в силах начать действовать, да он и не знал, как вообще действовать. Беспрерывные раздумия порождали заблуждения, много вопросов, и полностью преграждали путь к делу.       Влад не прекращал думать и сидя у могилы тетушки. Но там накрывали совсем другие чувства и мысли. Трофимов постоянно озирался по сторонам, смотря, нет ли никого поблизости, и тихонько разговаривал с воображаемым духом Иры. Он отчаянно бился за то, чтобы быть услышанным своей тетей, ему хотелось верить в неразрывную связь с ней. Хоть и в голове навязчиво крутилось убеждение ложности всего этого, Владу становилось легче после исповеди у могилы, это стало в своем роде терапией.       Дома он не притрагивался к ее вещам: что-то убрать из вещей тети значило принять то, что ее больше нет. Влад не мог с этим смириться, и каждый раз во время уборки, бережно спахивал и протирал пыль с любимой вазы Иры, с ее статуэток, декоративной посуды.       Времени стало все чаще не хватать: помимо учебы и работы, на Влада теперь навалилась и квартира, теперь ему самостоятельно нужно было решать все проблемы, убираться. На любимое дело не оставалось и часа, можно сказать, что Трофимов круглосуточно неуемно работал, на сон оставалось буквально часов пять.        В выходной день к обеду, как и было запланировано ранее, Матвей заглянул к Владу. Он старался как можно чаще не оставлять его одного и сделать все возможное, чтобы друг хоть немного приободрился. Как только Дорофеев оказался на пороге квартиры, лучезарно улыбнулся, будто у него была кака-то хорошая новость. Влад постарался улыбнуться, здороваясь и пропуская друга на кухню. — У меня для тебя кое что есть, — заманчиво произнес Матвей, подняв одну бровь и пока что не торопясь усаживаться за стол, ибо был чем-то очень взбудоражен. — Что же? — В общем, в кафе нужен посудомойщик. Да, знаю, работа не самая лучшая, но сейчас подойдет. Тебе же нужны деньги, а там их платят, и я бы не сказал, что очень мало. — Это ты этому так обрадовался? — Конечно! Ведь все начинается с малого. Не брезгуй никакой работы, раз пока нет выбора. — Хм, — Влад сел за стол, холодно смотря в сторону, — что же, мне увольняться придется из клуба? — вопросительно посмотрел на Матвея. — Разумеется! Давно уже пора, — эмоционально подтверждал он, глядя на замешательство Влада, — тебе страшно? — Да. Я не знаю, что этот увалень может придумать, как мне подгадить, да и вдруг вообще меня не отпустит. — Он тебя не держит в клетке, не пристегивает к батарее — ничего, ты спокойно ходишь, а значит, можешь просто уйти. Главное, будь тверд. — Он может натравить на меня полицию, или найдет какую-нибудь группировку, чтобы мне мозги вправили где-то в переулке, — Влад взял пепельницу и закурил. — Ты ведь не виноват. Я думаю, он начнет биться к твоим родителям, — Матвей поморщился от дыма и махнул рукой перед лицом. — Может быть, — пожал плечами, безучастно глядя перед собой и машинально поднося сигарету ко рту. — Давай сходим сегодня куда-нибудь? — немного погодя спросил Матвей, желая хоть не надолго отлучить друга от мрачных мыслей. Влад долго сопротивлялся, но упрямому Дорофееву удалось вытащить его из дома и силком повести в самый роскошный и популярный театр Питера. Кроме того, билеты такого удовольствия немало стоили, но Матвей все без труда оплатил.       Владу пришлось увидеть настоящий изыск, превосходную атмосферу. Этот театр — это то самое место, где человек обычно ходит и смотрит на все, разинув рот и выпучив глаза от удивительной красоты. Со всех сторон — сплошное искусство и вкус. — Нравится? — стоя на огромной лестничной площадке, устланной красным ковром, перед картиной на стене, спрашивал Матвей у Влада. — Да. Да, это самое прекрасное, что я когда-либо видел, — Трофимов был обескуражен. Он обернулся и подошел к перилам, смотря вниз, — потрясающе, — тихо повторил он и снова ощутил ту самую искру восторга.  — Я знал, что это немного отвлечет тебя. Театр для тебя — лекарство, как и для меня, — счастливо улыбаясь, говорил Матвей, облокачиваясь локтем о перила. — Вот увидишь — совсем скоро, мы с тобой здесь будем не в качестве зрителей, а настоящими творцами искусства на сцене.

***

      Спустя несколько дней, вечером, после работы, Влад, с немного развитой уверенностью, решительно выдохнул и направился к своему директору. Матвей был рядом, и обещался подождать друга за дверью кабинета. — Главное, помни, что ты — своевольный человек, и тебя никто не имеет права держать без твоего согласия, — поддерживал его Матвей за дверью кабинета.       Влад стал особенно серьезно намеренным и без стука вошел в кабинет. Матвей остался за ней, держа кулачки.       Директор сидел за своим столом, как обычно развалившись всей своей массой по всему креслу, на котором слегка покачивался и читал газету. Стоило Владу резко появиться, как на него мгновенно метнули колкий и недовольный взгляд. — Стучать не учили? — директор вздохнул с лицом человека, которого все достало, и перелистнул страницу газеты. — Мне больше не придется относиться к Вам с манерами уважения, — отвечал Влад, чувствуя, как ладони немного потели от волнения.       Директор помолчал, вновь отрывая злобные глазки от статьи и смотря на Трофимова. — Что ты хочешь сказать, щенок? — Закройте пасть, мерзкая шавка, — абсолютно уверенным и спокойным голосом отвечал Влад, удерживая волну торжества внутри себя. Он волновался, но был рад направить свою наклонность грубить на человека, заслуживающего этого.       Валентин Борисович вылупил глаза, удивляясь такой дерзости и медленно, настораживающе поднялся со своего места, гневно глядя прямо в глаза Трофимову. Тот смотрел в ответ, по-прежнему спокойно и безэмоционально, что бесило директора еще больше. — Я хочу уволиться. Так что я ухожу. Решил должным Вас об этом оповестить, чтобы Вы уже начинали искать нового бармена, — твердо заявил Влад и чуть приподнял подбородок, надменно глядя на директора, который остолбенел от негодования. — Ты не можешь уйти! Ты должен работать здесь, ясно?! Кто мне будет выплачивать долги твоих родителей?! — Они и будут, а я то тут причем? — Да как?! Они мне ведь обещали! — Какая жалость, но мне плевать. Доброй Вам ночи, Валентин Борисович, и прощайте, я надеюсь никогда не увидеть Вашу мерзкую свинячью рожу, — Влад мило улыбнулся. — Ах ты… горделивый мальчишка! — Спасибо за комплимент, — Влад хлопнул дверью.       Влад с довольной улыбкой подошел к Матвею. — Ну как, удалось? — встрепенулся Дорофеев. — О-о, еще как! Я себя чувствую таким сильным! Только… переволновался, руки дрожат. — Это ничего, это пройдет, главное, что дело сделано, — хлопнул Влада по плечу, посмеиваясь.       Следующим утром, не успев отойти от глубокого и долгого сна, Влад проснулся от звонка на телефон. Кто-то беспрерывно и нагло названивал аж в семь часов. Трофимов только накрыл голову подушкой и отвернулся к стенке, однако, тревожащее пиликание не давало уснуть все равно. Нахмурившись, Влад дотянулся до прикроватной тумбочки, нащупывая телефон и отвечая. — Алло? — Влад, ты что там вчера учудил?! Почему нам угрожают судом?! — кричал истеричный женский голос в трубке.       Трофимов отрешенно взглянул на номер, щурясь и снова прикладывая телефон к уху. — Мама, это ты? — Да, это я. Ну-ка живо извиняйся перед Валентином Борисовичем, или ты хочешь, чтобы нас засудили?! — Мне все равно. Разгребайте свои проблемы сами, пожалуйста, я ко всему непричастен. — У тебя ведь тоже квартиру отберут! — Эта квартира твоей сестры, которая выселила тебя отсюда, сразу после того, как окончательно взяла мое воспитание на себя, ты здесь даже не прописана, теперь здесь живу я, и здесь все мое законно. В этом доме ты чужой человек и никак к нему не относишься, так что у меня ничего не заберут. Отберут все ваши деньги, дом, вы приедете обратно в серый Питер без рубля в кармане, а к себе я вас не пущу, вы для меня чужие. — Ах ты неблагодарный паразит! Тебе это так с рук не сойдет! — Катитесь к черту, — Влад разозлился и повесил трубку, укладываясь обратно в кровать с реальным чувством освобождения от всего, он даже приулыбнулся, после закрывая глаза и засыпая снова.       Когда Влад проснулся в следующий раз, уже в обед, пропало и чувство горечи по утраченному детству. Оно назревало часто, каждый раз, когда приходилось вспоминать о родителях, но теперь студент был свободен от таких тревог. Возможно, это временное равнодушие, но в любом случае, применено оно верно и облегчает жизнь в разы.       Институт все чаще прогуливался: Влад тратил на него минимум времени и сил, больше уделял внимания изучению культуры, творчества, и новой работе. Наверное, со временем, он стал лучше понимать, чего он хочет и что ему нужно, и даже сам не заметил, как начал меняться, как начала меняться жизнь. В основном, мощной переменой послужила смерть Ирины, но не только она.       Тем не менее, были неудачи и разочарования, с ними Владу было особенно сложно бороться: стоило в чем-то проиграть, как сразу опускались руки, и Трофимов чувствовал себя самым жалким и ничтожным существом на планете. Благо, что Матвей обладал таким умением, как грамотно поддерживать человека, и не просто сделать на мгновение его настроение лучше, а смотивировать на дальнейший путь. Как бы порой не опускались руки, и не хотелось все бросить, нужно было просто брать и делать.       Уже несколько раз Влад успел поучаствовать в конкурсах чтецов, и каждый раз оставался в проигрыше. Дома, когда один, или максимум с Матвеем, Трофимов читал чувственно и умело, но стоило ему оказаться перед публикой, как голос становился однотонным, слова невыразительными и нечеткими. — Тебе нужно поработать над адаптацией в обществе, — говорил как-то раз Матвей, сидя в гостиной у своего друга, — ты дичишься людей, не знаешь их, поэтому боишься. Тебе надо привыкнуть к вниманию и общению, тогда ты станешь увереннее себя чувствовать, иначе без этого никак. — Но мне неинтересно общаться с большинством людей, — Влад нервно расхаживал в стороны. — Ты просто не пытаешься увидеть в них что-то интересное, ты будто запрограммирован на то, чтобы замечать в людях только плохое. Все, хватит уже, сосредоточься на себе, подумай, что ты можешь дать этому миру и как изменить его, но сначала тебе нужно изменить себя. Перестрой свое мышление, и тогда твое окружение станет другим само собой. — Да, учитель, — саркастично всплеснул руками, — я не понимаю что ты говоришь, но это всегда звучит красиво и умно.       Матвей только посмеялся, поднимаясь с дивана. — Не знаю, как комплимент это воспринимать или оскорбление, — ухмыльнулся. — В общем, в следующий раз я тебе принесу кое какую книженцию, она легко читается, изъясняется простым и точным языком, так что тебе не составит труда прочесть ее за несколько вечеров. А сейчас, у меня кое что для тебя есть. Собирайся и поедем в центр, — Матвей целенаправленно развернулся и пошел в коридор. — Да сколько меня уже можно таскать везде, а?! Там же дофига везде людей… Давай останемся в безопасности и будем пить какао с зефиром, — но увидев неотступность и решимость Матвея, Влад только вздохнул.       Стоя в середине огромной центральной улицы города, Влад только лишь озирался, на проходящих мимо людей и жался где-то в стороне. — И что мы тут делаем? — спрашивал Влад. — Читай. — Что? — удивленно раскрыл глаза. — Что угодно, но просто читай, громко и прямо здесь. Рви горло, чтобы тебя услышали все, — серьезно говорил Матвей. — Ты с ума сошел?! Ведь я даже перед публикой выступить не могу… — Это и есть твоя публика. Давай, нет ничего постыдного в том, чтобы читать стихи. Ты не уверен в себе? А зачем тебе быть уверенным, когда ты читаешь не для других, а для себя?       Влад опустил голову, тяжело вздыхая и сжимая кулаки в карманах. Он был напряжен, и Матвей это видел. — Выпрямись и смотри вперед, не позволяй людям загонять тебя, ты в тысячу раз их выше и превосходнее, так покажи всем, какой ты настоящий. Действуй, — Матвей сел на скамью, чуть позади Влада, и закинул ногу на ногу, глядя в ожидании.       Влад долго колебался, не двигаясь с места и рассматривая народ. Никто его не замечал, все проходили мимо него и общались между собой. — У взрослых дела. В рублях карманы…       Едва слышно начал он, смотря под ноги. — Громче! — произнес Матвей. — Любить? Пожалуйста! Рубликов за сто, — Влад повысил голос. Это были странные чувства, чувства стыда, но в тот же момент и вдохновения. — Громче!       Влад сжал губы, собираясь с мыслями, и унимая бешеное сердцебиение. — А я, бездомный, ручища в рваный в карман засунул и шлялся, глазастый.       Влад внезапно повысил голос, выпуская слова далеко. Хоть люди и стесняли, но он продолжал, и старался читать так, как читает, когда один дома. ‐ Ночь. Надеваете лучшее платье. Душой отдыхаете на женах, на вдовах. Меня Москва душила в объятьях кольцом своих бесконечных Садовых.       Влад читал уже во весь голос, громко и четко. Люди останавливались и слушали его, кто-то с вниманием, кто-то с улыбкой, но все были впечатлены бойкостью и эмоциональностью его чтения. ‐ В сердца, в часишки любовницы тикают. В восторге партнеры любовного ложа. Столиц сердцебиение дикое ловил я, Страстною площадью лежа. Враспашку — сердце почти что снаружи — себя открываю и солнцу и луже. Входите страстями! Любовями влазьте! Отныне я сердцем править не властен У прочих знаю сердца дом я. Оно в груди — любому известно! На мне ж с ума сошла анатомия. Сплошное сердце — гудит повсеместно. О, сколько их, одних только весен, за 20 лет в распаленного ввалено! Их груз нерастраченный — просто несносен. Несносен не так, для стиха, а буквально.       Влад закончил, и выдохнул, стараясь нормализовать дыхание и покашлять, ибо горло пересохло от такой громкой тирады.       Кругом раздались хлопки и посвистывания. Их было немного, но достаточно. Трофимов увидел восторг в глазах людей, и ответно им улыбнулся. ‐ Ну? Как впечатления? Не умер? — чуть позже спрашивал Матвей, радостно улыбаясь ему. ‐ Видно, нет. Я так легко себя чувствую, — удивлялся Влад. — Видишь, как хорошо, а ты боялся. Теперь тебе гораздо легче будет выступать перед публикой.

***

      С момента звонка матери началось затишье и со стороны директора, и родителей. Влад и не вспоминал о них обо всех, но подозрительное молчание, как ему казалось, было предвестником угрозы. Трофимов никак не соотносил себя к возможным проблемам, он чувствовал себя непричастным к ним, поэтому, даже если они созревали, не собирался принимать в них никакого участия.       Утро воскресенья было спокойным и тихим. Влад крайне вдумчиво читал книгу, которую ему принес Матвей. Она и впрямь стоила прочтения вопросами, которые ставила перед читателем и заставляла над многим задуматься и многое понять. В такую книгу хотелось погрузиться всецелостно, что Трофимов и делал каждое утро и вечер, только вечером не всегда хватало сил и времени.       Приятный досуг прервал противный телефонный звонок, от которого Влад вздрогнул и раздраженно нахмурился, поправляя закладку на листочке книги. — Алло? — не без злости произнес. — Тебе еще не пришло письмо из суда? — напрямую спросила мать. — Нет. Какое письмо? — холодно отозвался Влад. — Тебя приглашают на суд, ибо ты тоже принимал участие во всем этом деле. — О, боже, неужели ты думаешь, перекинуть всю вину на меня? Сейчас хоть и большинство правовых органов подкупны, но не глупы, поверь, я то знаю. А вам заплатить будет нечем, вы лишитесь всего — сто процентов. — Я тебя так не воспитывала! — Как? — Чтобы ты вырос таким… гадким наглецом, строящего из себя не пойми что. — Не вижу смысла тебе что-либо обещать. В суд я явлюсь, мне нетрудно. Когда он будет? — Влад тяжко вздохнул. — В четверг на следующей неделе в три часа дня.       Влад не посчитал нужным что-то отвечать или продолжать разговор, поэтому молча отключил звонок. Читать он уже больше не мог и отложил книгу, прислоняясь затылком к подушке и закрывая глаза. В голове все вертелся этот день суда, когда он впервые за пять лет увидит своих родителей. Он думал, какое они впечатление на него создадут, но все же догадывался, что оно будет далеко не самым приятным. Как бы Влад не переменился за эти месяцы, но власть родителей над ним все еще действовала, и он ничего не мог с этим поделать, пока что.